Ивановский 2

Разделение беспоповщины на частные секты
Чтен. общ. ист. и древн. 1869 г. кн. 2. Труды К. А. 1865 г. сент. Христ.чт. 1863 г. май. По вопросу о браке «Критич. разбор учения беспоповцев о церкви и таинствах», гл. 6. «Семейная жизнь в русском расколе», проф. Нильского.

Будучи несостоятельною сама по себе, система беспоповщинского учения не могла быть вполне удовлетворительною и законченною и в глазах последователей оной. Напротив, она порождала новые, неизбежные вопросы и тем давала повод к разделению самой беспоповщины на частные секты. Кроме того общий, присущий расколу, обрядо-верный характер вел к такому же разделению по обрядовым вопросам.

В 1696 году за северозападной польской границей образовались два общежития – мужское и женское Во главе этих общежитий стоял некто Феодосий Васильев, бывший дьячок из новгородской области. Появление общины, конечно, не есть еще само по себе образование новой секты; но дело в том, что между общиною Феодосия и метрополией беспоповщины – Выгон на первых же порах обнаружились некоторые разности. Хотя община Феодосия была устроена также на монастырских началах, но, не смотря на это, Феодосий учил о возможности допущения и жизни семейной для так называемых староженов, т. е. для тех, которые были венчаны в прав. церкви до перехода в раскол; на Выге, напротив, требовали положительного развода. По поводу этого вопроса возникла оживленная переписка между Андреем Денисовым и Феодосием Васильевым, – переписка, на этот раз не проведшая, впрочем, к решительвому разрыву. Другим отличием служило то, что Феодосий, при перекрещивании, позволял себе одевать поручи. Выговцы зазирали его в этом, и он скоро отказался от этого обычая. Разрыв между Феодосием и выговцами произошел из-за вопроса о том, как должно писать титлу на кресте Спасителя. В общине Феодосия употребляли буквальную титулу: I. Н. Ц. I; на Выге, напротив, писали «I. Хр. Царь Славы». Как скоро разность эта стала известна, ревнители мнимого «древняго благочестия» вступили в препирательства. «Нам ваш Иисус Назарянин не надобен», говорили поморцы; «это – насмешка Пилата, это выдумка папистов и тонкий дух арианства, именующий Христа простым человеком». Со своей же стороны федосеевцы обзывали поморцев крестоборцами и иудеями. Дело кончилось тем, что Феодосий, после одного из своих посещений Выговской пустыни, отряс прах от ног своих, сказав: «не буди нам общения ни в сем веке, ни в будущем». Так совершилось разделение беспоповщины на две секты: поморскую или Даниловскую, по местожительству и лицу основателя Выговской пустыни, и Федосеевскую, – тоже по лицу основателя. Впрочем, эти споры, имевшие значение историческое, потеряли уже смысл современный, так как в конце 18 столетия (1791 г.) они были улажены; поморцы остались победителями, и федосеевцы приняли надписание «I. Хр. Ц. Сл». Только новгородские федосеевцы остались верны завещанию своего первоучителя и выделились в особую секту, известную под именемъ – титловщины.

Но в то время, когда между поморцами и федосеевцами окончилась почти столетние споры о титле, разгорелся уже другой вопрос, гораздо более важный, чем вопрос о титле, как в догматическом отношении, так и в практическом, житейском, именно: вопрос о браке. Этот вопрос окончательно и непримиримо разделил обе секты и послужил для них главным и самым существенным отличием друг от друга. Вследствие недостатка в священниках вопрос о браке возникал еще при жизни первых расколоучителей. «Аще кто не имать иереев, писал Аввакум, да живет просто». Затем, в системе беспоповщинского учения брак отнесен к таинствам второго рода, «во спасение» не потребно нуждным, без которых, по нужде, можно обходиться. Таким образом, у беспоповцев утвердилось всеобщее безбрачие, по неимению законных совершителей брака. Основатель секты федосеевской принимал лишь старопоженившихся без развода, чем расходился с поморцами. Но по смерти Феодосия наставники федосеевства не только примирились с ними, но и превзошли их своею строгостию по отношению к брачным. Между тем последствия всеобщего обязательного девства скоро стали приносить горькие плоды. Раскольнические писатели жаловались на резкие уклонения от нравственной чистоты своих единоверцев; «целомудрие, замечали они, увядаше, а скверное житие цветяше». В самой Выговской пустыни, по замечанию историка оной, умножились беззакония, о коих и писать срамно. У федосеевцев было еще хуже; по свидетельству одного федосеевца, все согласие было исполнено блуда и сквернодеяния. Начальники Выговской пустыни принимали разные предупредительные и карательные меры против нецеломудрия, но меры эти были безуспешны. Федосеевцы не видно, чтобы принимали даже и какие-нибудь меры. Таким образом, вопрос о введении в беспоповщине брачной жизни стал вопросом необходимости. В видах его разрешения поморец Вышатин путешествовал на восток, отыскивать православное священство, где и умер, не достигнув цели. Несколько лет спустя молодой и энергичный федосеевец, стародубский крестьянин Иван Алексеев, выступил с резкими обличениями мнимого девства и сталъ учить не только о необходимости, но и о возможности брачной жизии в беспоповщине.

По учению Ивана Алексеева, беспоповцы, по нужде, могут обращаться за совершением брака в церковь «великороссийскую», на том основании, что еретическое и даже нехристианское заключение браков церковью было признаваемо, т. е. по тому же самому, по чему и Феодосий принимал староженов без развода Свое учение Иван Алексеев сперва проводил устно, а потом изложил в обширном сочинении «О тайне брака». Таким образом, он открыл вход в среду беспоповцев не только староженам, но и так называемым новоженам, т. е. открыл возможность вступать в брак по переходе в беспоповщинский раскол. Хотя основания Ив. Алексеева представляли очень много слабых сторон33, хотя ясно было, что он вводит «новшество», несогласное с началами беспоповщины и с её отношениями к прав. церкви, но нравственная цель, которую он преследовал, доставила ему очень много сочувствующих, особенно в среде молодых людей. В 1757 г. около Алексеева сгруппировалось уже целое общество, известное под именем «новоженов», которые и стали прилагать к делу его учение. В состав этого общества входили и федосеевцы и поморцы.

Алексеев и его последователи-новожены, идя в разрез с учением федосеевцев и поморцев, вовсе не имели в виду отделяться от них и образовывать новую секту: они хотели остаться последователями тех же сект, к которым принадлежали. Ясно, что, сохраняя это единство, новожены должны были вынести много неприятностей со стороны защитников всеобщего девства, к которым принадлежало большинство наставников, – людей более, или менее престарелых, и потому не понимавших добрых сторон реформы. На Алексеева сначала посыпались оскорбления: его называли человеком опасным, дерзким мальчишкою, великим сластолюбцем, ошалевшим от вина пьяницею. Но когда его речи произвели такое сильное влияние, то федосеевские наставники еще в 1752г. собрали собор, на котором положили: новоженов не принимать на общее моление, не жить с ними в одной храмине и не сообщаться в ядении, не мыться вместе в бане, не принимать их на покаяние, хотя бы перед смертью, не крестить их детей, даже не ласкать их, еще более: женщинам не помогать во время мук рождения. Это равнялось полному отлучению со всеми неизбежными последствиями. От этого многие переходили в другие секты, иные же оставляли своих жен и брали себе «стряпух в покойщицы». Вот с какою строгостью и последовательностью проводилось в федосеевстве требование безбрачия.

Поморские наставники, удерживая то же учение о невозможности заключения браков, на первых же порах отнеслись к новоженам снисходительнее или, лучше сказать, – двусмысленнее: они позволяли новоженам вести жизнь едино-домовную; сверх того, принимая новоженов, они ограничивались иногда только наложением епитимий, и допускали их на общее моление; детей новоженов также удостоивали крещения. Все это до времени делалось в поморском согласии в виде исключений. Но то, что терпелось по снисхождению, стало впоследствии признаваться как правило, как закон; брачная жизнь нашла себе полное осуществление в поморской секте, – так что учение о возможности брака стало главным и существенным отличием поморской секты от федосеевской. Это последнее произошло уже в Москве, во второй половине 18 столетия.

Вследствие милостивых отношений к расколу Импер. Екатерины II, в Москве образовалась общины как федосеевская, так и поморская. В год эпидемии (1771) федосеевцы положили начало своему общежитию, известному под именем Преображенского кладбища. Во главе федосеевской общины стоял купец Илья Ковылин, пользовавшийся необыкновенным значением во всем беспоповщинском расколе, – хотя он был человек совершенно необразованный, «Отличная его слава гремела по всей Москве, и раздавался звук её в Петрополе, Риге, Астрахани, Нижнем и в прочих странах благочестия»34. Иногородные общины крестным целованием утверждали свою преданность Преображенскому кладбищу, послы их преклоняли колена и целовали руку «отличному покровителю беспоповщины». «В церкви – патриарх, в мире он был владыка мира»35; в Петербурге он имел сильных и высокопоставленных друзей, был великий хлебосол для московских властей; над последними он не боялся иногда даже потешиться, рассадив напр. угостившуюся компанию по чужим каретам: градоправителя – в карету обер-полицмейстера, а сего – в другую и т. д. «Велика была из сего потеха: время то было христианское; никто не посетовал, благодаря Илью Алексеевича за угощение». Как истый ревнитель федосеевства, а также и по соображениям чисто практическим, – с целью приобрести в свою общину более наследственных капиталов и теснее сплотить между собою её членов, – Ковылин явился самым беспощадным проповедником всеобщего безбрачия; и относительно староженов он говорил, что их брак – пред Богом блудное сожитие, которое необходимо расторгнуть. При этом Ковылин пошел дальше своих предшественников в самом учении относительно тех уклонений от нравственной чистоты, каким сопровождалось обязательное безбрачие. До него на эти уклонения смотрели, как на печальное явление, требующее врачества; Ковылин посмотрел на это иначе. Наказывая лиц, публично опозорившихся, он утешал тех, которые умели скрывать свои грехи, и потворствовал тайному разврату. «Тайно содеянное тайно и судится. Без греха нет покаяния, а без покаяния нет спасения. В раю может быть много грешников, но ни одного еретика». Таким образом, нравственная обязательность телесной чистоты была заменена учением о возможности нравственной распущенности, при отрицании брачной жизни; нравственность обратилась в лицемерие, и безбрачие стало синонимом разврата. Впоследствии некоторые более благоразумные и сдержанные из федосеевцев, хотя и старались смягчить эти циническия правила, но не могли отрешиться от того убеждения, что открытая брачная жизнь далеко ниже случайных связей, так как в последнем случае человек сознает, что он грешит, и кается, а иногда еще и неприятности разные переносит, первый же грешит нераскаянно и открыто.

Несколько позже Преображенского кладбища была построена Покровская часовня поморскаго согласия. Главными наставниками этого согласия в Москве были мещане Василий Емельянов и Гаврило Скачков. Этими наставниками окончательно было введено и утверждено новое учение о возможности брака. Они продолжали утверждать, – как и прежде говорили новожены, – что «брак честен и ложе нескверно»; но при этом они присовокупляли, что этот честный брак, – тайна брака, – может быть заключен не только лицом освященным, как думали всегда все старообрядцы, как учил и Иван Алексеев, но и мирянином, по подобию таинств крещения и исповеди. Таким образом, возможность брачных сопряжений должна быть, по их мнению, допущена не в виде только исключения и снисхождения, а признана как общее правило. Это – новый и чрезвычайно большой шаг в развитии беспоповщинской доктрины, настолько новый и большой, что даже Выговская поморская община ужаснулась этого новшества и вызвала Емельянова для объяснения. Выговские старики убеждали его не вводить нового учения, а учить так, как учили прежние отцы, т. е. не разрешая брака бессвященнословного, оказывать снисхождение брачившимся в церкви, и притом не только староженам, но и новоженам. Емельянов дал в этом подписку... Но потребность семьи, при снисходительном законодательстве Екатерины II ,– даровавшей старообрядцам все гражданския права, – была так велика, сознание нужды в браке, ради сохранения целомудрия в круговращении городской жизни, чувствовалось так сильно, что Емельянов не послушался наставлений выговских стариков и изменил данному им своему слову. Заключение брачных союзов, основанное на согласии жениха и невесты вступить в вечно нерасторжимое житие, при благословении родителей и совершении молебного чина, нарочито составленного, сделалось обычным явлением среди московских поморцев, привлекших на свою сторону и многия иногородные общины. Даже и Выговская пустынь, сердито посмотревшая на это нововведение, впоследствии примирилась с ним и своего общения с московскими поморцами не разрывала. Были составлены подробные наставления «о порядке законного брака». В них говорилось, как послать свата или сваху, как производить смотрины и «рукобитье», обмениваться обручальными кольцами. При этом произносились взаимные обеты вступить в вечно нерасторжимое житие. Бракосочетание должен был совершать наставник в молитвенном доме. Таким образом, поморское согласие в Москве получило название брачников, или иначе оно стало называться новопоморством, федосеевское же согласие стало известно под именем бракоборцев. Это различие лежит в основе разногласия обеих сект и в настоящее время. Сущность разногласия в том и заключается, что федосеевцы учили, как и прежде, что «за рассыпанием руки людей освященных», брак, как таинство, не может уже существовать; поморцы же ввели новое учение о возможности совершения тайны брака и лицом неосвященным.

Представители федосеевского учения, с его оправданием разврата, и – поморского, с новым бессвященнословным браком, завели между собою горячую полемику в Москве. Кроме естестенного желания доказать свою правоту и достигнутъ преобладания в беспоповщинском мире, полемика началась и вследствие той ближайшей причины, что брачники-покровцы своего кладбища не имели, а хоронили своих покойников на Преображенском кладбище. Ковылин же, чувствуя свою власть, отводил места самые дурные, где могилы заливало водою, а иногда и совсем не пускал их на кладбище; раз покровцы вынуждены были пожаловаться на это московской полиции.

Полемику начали покровцы и начали с того, что стали обличать федосеевцев в разврате. Эти резкие обличения посыпались на федосеевцев и в прозе и в стихах:

«Адска гидра пожирает,

Бракобор что взаконяет,

Повсеместное убийство,

Явно гнусное бесстыдство».

Этим поморский писатель прозрачно намекал на гнусные примеры детоубийства и вытравлений плода у федосеевцев.

«К кому убо причтем вас, говорил другой обличитель: к иудеем ли? но не примут сии, яко чтут супружество и Божие творение хвалят; к нам ли убо? – но не восхотесте послушати Христа, чрез Павла глаголюща: честен брак и ложе нескверно. Остается, наконец, с язычники точию поставити вас; но и тии отвергнут, яко нечестивейших паче себе. Платон бо философ утверждает, что благ той, Кто сию сотворил вселенную». Ковылин на первых порах старался оправдываться в потворстве разврату, но эти оправдания были очень слабы. Так напр., на замечание покровцев. что он, Ковылин, позволяет жить вместе мужчинам и женщинам, он отвечал, что это делается для совокупного исполнения разных работ. На это оправдание покровцы справедливо замечали, что это развращенное человеческое предание, чтобы девственнику с девицами быти и в одной храмине жити, потому что естество человеческое удобно на зло прелагается.

Гораздо труднее покровцам было доказать законность придуманного ими бессвященнословного брака. Возможность совершения брачной тайны лицом неосвященным они доказывали примерами языческой, иудейской, а частью и христианской древности, а также разными схоластическими рассуждениями о материи и о форме брака, о происхождении чина венчания и т. п. Доказательства эти сами по себе очень не сильны, потому что, с одной стороны, они опирались на примерах брака естественного, а не брака, как таинства, а с другой – состояли в анализе вопросов посторонних – напр. материи, каковую составляют брачущиеся, и формы, состоящей в обетах и благословении, – а не касающихся прямо лица совершителя. Но федосеевцы 18 столетия были бессильны вести ученую полемику, и глава их, Илья Ковылин, действовал лишь влиянием и авторитетом, не исключающим самых грубых выходок самодура: то он застращивал покровцев, что упечет их туда, куда и ворон костей не заносит, то, «поревновав гордостному дракону» (выражение покровцев), разрушал могильные памятники и кресты, употребив последние на дрова; то он позволял себе даже собственноручную расправу с поморскими депутатами. Раз присланные покровцами конверты с письменными «объяснениями» на возражения федосеевцев, «проворными руками Ильи Алексеевича в мелкие клочки были расщипаны, а подателю оных от быстрой и жесткой его руки крепкими сгибами и угловатыми клочками с сургучом влеплены в лице удары, кои дали восчувствовать изрядную боль». Вдобавок ко всему этому, Ковылин обзывал иногда покровцев на соборе сатанинскими детьми, доказательства их – приказными крючками, а на счет брака выражался столь цинично, что покровцы спешили поскорее удалиться из собрания, оставив общество таких «буцефалов». В позднейшее время учителя федосеевства делали очень сильные возражения против учения о бессвященнословном браке. Они требовали от брачников прямых доказательств, что таинство брака может быть совершено и лицом неосвященным. Но так как брачники указать таких доказательств не могли, то федосеевцы и говорили, что брак их есть новшевство, «кичливое самоизмышление, Писанием не предписанное и отцами не заповеданное», что доказательства брачников состоят лишь из «силлогизмов, т. е. вымыслов», что проповедуя бессвященнословный брак, они – брачники «не дверью входят, а чрез ограду лезут, чрез врата скачут, новую дверь просекают, напротив слова Божия бунт сочиняют».

Но если брачники не могли прямо и ясно доказать возможность совершения тайны брака мирянином и тем оправдать свой бессвященнословный брак, то они прямо и положительно доказывали необходимость брачной жизни, имеющей продолжиться до самого конца мира, и вечное существование брачной тайны в христианской церкви. Брачное сожитие, говорили они, основывается на обетовании Творца раститься и множиться, и потому потребность брачной жизни лежит глубоко в человеческой природе; по учению же св. Златоуста, закон никогда не дастся на истребление естественных потребностей человека. Сверх того, брак, по учению блаженного Феофилакта, существует смерти ради; он «составляет помощь смертну и восполнение недостатку и бывает продолжения ради родов». Значит, заключали брачники, доколе будет существовать смерть, дотоле должен быть и брак. Этих оснований не в силах уже были опровергнуть никакия возражения бракоборцев.

Следствие споров о браке; – Федосеевское новоженство. Таким образом, на беспоповщинской почве вопрос о браке не мог и не может быть решен согласно, так как на той и на другой стороне есть и сильные и слабыя доказательства. Но так как на стороне брачников были естественные требования природы и нравственное чувство, всегда способное возмущаться безобразными последствиями федосеевского безбрачия; так как, с другой стороны, оживленной литературной полемике брачников на первых порах противополагались лишь грубыя выходки бракоборца Ковылина: то идея бессвященнословного брака не только восторжествовала во время Ковылина, не только она одерживала значительные победы после него, но не осталась без влияния и на внутренний строй самого федосеевства. Ярый бракоборец Илья Ковылин, требовавший в начале безусловного развода даже староженов, к концу своей жизни сделал уступку в том, что не стал требовать от них непременного развода, а разрешал им жить в одном доме, – впрочем, под условием чистоты: в случае же несоблюдения последней и чадородия узаконил лишь временную епитимью. Но эта уступка не удовлетворила федосеевцев. Еще раньше в Петербурге многие наставники сквозь пальцы смотрели даже и на вновь поженившихся и крестили у них детей36. После смерти Ковылина новоженство мало-помалу окончательно утвердилось среди федосеевцев и существует доселе. Но это новоженство не есть, по понятию самих федосеевцев, нечто законное, а не более, как терпимое зло; оно составляет сделку между учением о всеобщем девстве и требованиями жизни. Федосеевская новоженка только пред миром жена, но пред Богом – блудница. Поэтому она носила иногда, в прежнее время, название не жены, а только домостроительницы, попечительницы, стряпухи, товарки, хозяйки дома. Поэтому и федосеевский новожен считается также не полноправным членом федосеевской общины: он если и допускается теперь на общее моление, то стоит позади всех и не молится, а только слушает богослужение; когда наставник кадит, он не простирает рук, как другие – верные, – для принятия благоухания37, словом: это – какой-то полуверный, полуотлученный. В случае чадородия новожен обязывается нести епитимью. На исповедь он принимается только в тяжкой болезни, под условием обета не жить более с женою. Эта предсмертная исповедь и составляет единственное основание религиозного упования; кроми её для федоееевского новожена нет надежды на спасение. Самые способы брачных сопряжений, за немногими исключениями, отличались странною оригинальностью. Они состояли в том, что, по условленному уговору, мужчины тайно уводили девиц от родителей в свои жилища, иногда же девицы убегали сами, восхитив имение своих родителей. Последние нередко все это знали, но притворялись незнающими, хитрили, показывали вид, что это делается против их воли. В конце концов, дело разрешалось тем, что родители жениха и невесты, сошедшись вкупе, условливались о приданом и затем расходились по домам. Теперь дело делается большею частью прямее, – открыто исполняются все брачные празднества, за исключением, конечно, религиозных обрядов; иногда, впрочем, бывает и благословение брачующихся иконами. Этот последний обычай справедливо обличают брачные, замечая, что как можно благословлять на дело греховное?... Таким образом, федосеевское новожевство есть не что иное, как открытое наложничество, прочность которого обусловливается чисто личными отношениями.

Итак, вопрос о браке и доселе разделяет беспоповщинский мир на две враждебные общины: общину брачных и безбрачных, с их новоженами в смысле терпимого зла. Кроме того в среде федосеевства допущение новоженства служит предметом нескончаемых пререканий и волнений. Федосеевский собор в Москве, бывший в 1883 году, с целью восстановить строгия требования безбрачия, послужил причиною внутренних усобиц и разделений самого федосеевства (Подробности в «Братск. Слове», 1883–1885 гг.). В некоторых местах федосеевския общины разделились на две и на три общины – из-за более строгого или более снисходительного отношения к новоженам. Более строгие к новоженству наставники не крестят даже детей новоженов, или крестят в том только случае, когда их принесут, как неизвестно кем подкинутых, «богоданных» детей. С |другой стороны, снисходительные к новоженству федосеевские наставники местами доходят прямо до признания брака, как действия законного38. Таким образом, вопрос об отношении к новоженам является в настоящее время предметом нескончаемых споров и дроблений федосеевской секты.

Вопрос об отношении к гражданскому обществу, как причина дробления беспоповщины
Христ. чт. 1836 г. окт., «Состояние раскола при Петре I». Раскольнич. дела XVIII стол. Есипова, т. 1. Прав. Обозр. 1864 г. янв. «Филипповская молельня» Вишнякова. О бегунах. Прав. Обозр. 1864 г. авг. Вестн. Европы. 1872 г. ноябр. и 1883 г. «Бегуны». Розова. Душепол. чт. 1862 г. ч. 3-я, стр. 120–125 Братск. Сл. 1875 г. кн. 4 стр. 295 и дал. Наша статья «Старообрядческое бегунство в его прошедшем и настоящем». Странник 1892 г. и отд. брошюра. «Внутреннее устройство секты бегунов». Миссионер. Обозр. 1900 г. март–октябрь.