Чтобы вы мне так были здоровы

Когда солнце в южном городе (сами понимаете в каком) падает в море, как спелый помидор в бочку с рассолом, на бульваре начинается настоящая жизнь.
Моня Гоксман стоял у знаменитой кофейни, поправляя свой белоснежный соломенный шляпа. В его кармане лежал билет на пароход до Марселя и три фальшивых франка. Но стоило швейцару угодливо распахнуть дверь, как внутрь вошёл уже совершенно другой человек — почтенный торговец мануфактурой Исаак Рубинштейн.
— Послушайте, Изенька, — шепнул ему на ухо старый наводчик Фима, возникший из сигаретного дыма с грацией портового кота. — Если вы думаете, что этот цейлонский чай приехал из Цейлона, то я имею вам сказать: его сушили в подвале у хромого аптекаря.
Нёма (который секунду назад был Исааком) только снисходительно улыбнулся.
Его золотой зуб сверкнул так ярко, что дамы за соседним столиком зажмурились. Крахмальная сорочка хрустела, как первый ноябрьский ледок на море.
Он знал, что этот чай принесёт столько чистой прибыли, чтобы выкупить у пристава конфискованную контрабанду чистого бархата.

Дело требовало деликатности. Наш герой направился к дому, где проживала его ненаглядная Люсенька. Она сидела у окна, подперев рукой пудровую щёку, и в этот вторник её звали Рахиль, хотя в паспорте, выданном три года назад на рынке, чёрным по чистому стояло: «Песя Глузман».
— Додик, радость моя! — всплеснула руками Софочка, едва Шлёма переступил порог, обдав комнату запахом дорогого табака. — Твоя мама уже два раза падала в обморок от твоих шлемазлских идей! Где ты шлялся, Сёма?
— Хаим, не делай мне нервы, их есть кому портить, — ласково ответил Лазарь, присаживаясь к столу и пододвигая к себе блюдо с форшмаком. — Мама имеет полное право на свои обмороки, это её единственное развлечение после того, как твой папа оставил нас ради лучшего мира и бакалейной лавки.
Давай лучше посмотрим на эти камни.
Он высыпал на скатерть пригоршню бриллиантов, которые ещё утром числились за багажом французского консула. В глазах Сарочки зажглись такие огни, что в комнате сразу стало светлее, как минимум, на три керосиновые лампы.
Бэла протянула пухлую ручку к самому крупному алмазу, но Аркадий аккуратно щёлкнул её по надушенным пальцам.
В этот интимный момент, когда коммерция уже готова была перерасти в нечто большее, в прихожей раздался такой грохот, от которого зазвенела посуда у соседей снизу. На пороге выросла монументальная фигура надзирателя Никифора Петровича. Хотя все прекрасно знали, что по матушке он Герш, а по субботам в синагоге — Хаим.
— Руки вверх, Беня! — громовым басом объявил он, хватаясь за кобуру.
— Твой гешефт накрылся медным тазом из лучшей английской латуни!
Но Григорий, не теряя драгоценного присутствия духа, уже прыгал через окно второго этажа прямо в телегу с сеном, которую так удачно оставил под окнами водовоз Михель (он же Янкель, он же дядя Зусь).
— Передайте маме, что я буду к ужину, но пусть не ждёт меня слишком рано! — крикнул на лету Осип, растворяясь в пыльном, солнечном тумане.
Полицейский только сплюнул на чистый паркет. Он прекрасно понимал, что преследовать Вольфа в лабиринтах проходных дворов — это всё равно что искать честность на Привозе в базарный день.

К вечеру, когда море окончательно потемнело и приняло цвет густого черничного варенья, в портовом кабачке сидел скромный молодой человек в поношенном пиджаке и без галстука. Его звали Абрам, и ни один сыщик из сыскного отделения не узнал бы в нём утреннего франта. Он неторопливо пил дешёвое вино и пересчитывал чистую прибыль от проданного бархата, который на поверку оказался крашеным полотном.
К его столику подошла старая цыганка Эсфирь, шурша юбками:
— Как тебя звать, красавец, чтобы я знала, кому нагадать долгую жизнь и богатую вдову?
Он посмотрел на неё глазами, в которых отражалась вся мудрость, печаль и весь юмор местного квартала, улыбнулся кончиками губ и ответил:
— Зови меня просто Од, старая мама. Потому что здесь, на этих камнях, у каждого из нас сто имён, тысяча фальшивых паспортов и всего одна настоящая жизнь, которую слишком жалко потратить на скуку.
Цыганка ушла, растворившись в портовом тумане быстрее, чем тают иллюзии честного человека на бирже. Илья допил своё кислое вино, но когда он вставал из-за скрипучего стола, его пиджак зацепился за гвоздь, и наружу вынырнул уже Марк — человек совершенно других масштабов и амбиций.
— Молодой человек, — раздался вкрадчивый голос из угла, где пахло вяленой скумбрией и махоркой. — Если вы ищете, куда пристроить эти консульские стёклышки, так я имею вам сказать: у старого Нюмы есть для вас такое предложение, от которого у вас разгладятся даже те извилины, о которых вы не подозревали.
Давид (а это был именно он, судя по манере закладывать большие пальцы за жилетный карман) неторопливо обернулся. Перед ним сидел знаменитый на всю губернию скупщик краденого Лейб, которого полиция трижды хоронила под именем Петра Ивановича, но он каждый раз воскресал к началу осенней навигации.
— Послушайте, Яша, — холодно заметил Ефим, поправляя воротничок.
— Ваши предложения всегда пахнут тремя годами каторги и сырым супом в тюремном замке. Я — приличный коммерсант Константин, и мои бриллианты имеют такое же отношение к консулу, какое вы имеете к балету Мариинского театра.
Они вышли на улицу вместе. Воздух был густым, как местечковая сметана.
В эту минуту Лёва твёрдо решил, что пора менять диспозицию, потому что за углом послышался характерный свисток городового.
Тем временем под сенью платанов нервно прохаживалась дама в вуали.
Два часа назад она была Рахиль, но сейчас её изящную ножку в лакированном ботиночке грела мысль, что все знают её как Цилю.
— Ну где же этот шлемазл Миша? — шептала Мария, кусая губы.
— Он обещал мне билеты на итальянскую оперу и золотой браслет, а вместо этого я имею здесь только простуду и общество этого глупого дворника.
— Кларочка, ангел мой! — раздалось из темноты, и к ней подкатил шикарный фаэтон, на козлах которого сидел сам Наум.
Из пролётки выскочил элегантный Валерий в шёлковом кашне.
В его петлице алела гвоздика, а в глазах плясали такие чёртики, что Анна сразу забыла про оперу.
— Душа моя Розочка, — запел Венечка, увлекая её в экипаж.
— Произошла маленькая заминка на таможне. Один глупый грек перепутал мой ящик с шёлком со своим ящиком с лимонами. Пришлось объяснить ему разницу между лёгкой промышленностью и цитрусовыми на понятном всем языке Кольта.
Фаэтон сорвался с места, оставив городового соображать, под каким именно именем этот кавалер числится в сегодняшней сводке происшествий.

К полуночи вся честная компания собралась в тайном притоне на заброшенной даче у самого моря. За столом, заваленным фаршированной рыбой, икрой и бутылками коньяка, царило полное согласие. Наш герой, которого в этот час звали Семён, сидел во главе стола, обнимая за талию прекрасную Женю.
— Ну, за твоё здоровье, Боря! — поднял бокал старый бандит Михась, хотя по паспорту, украденному у шведского подданного, он числился бароном фон дер Гётер. — Ты сегодня сделал такой фокус, что сам начальник сыскной полиции плакал в подушку, как маленькая девочка, которой не купили сахарного петушка.
— Это был не фокус, это бенефис, — скромно ответил Анатолий, принимая из рук Сонечки бокал. — Когда пристав спросил моё имя, я честно сказал: Эммануил.
А то, что у него в кармане в этот момент лежал ордер на арест Рувима — так это проблемы его личной невнимательности и государственного образования.
Вдруг ставни распахнулись от морского ветра, и в комнату влетел солёный прибой вместе с криком ночной чайки. На секунду всем показалось, что закон снова настиг их. Но Матвей только рассмеялся своим знаменитым баритоном, от которого у местных купчих замирало сердце.
— Пейте, господа! — воскликнул Юрий, поднимая фужер к южному небосводу. — Пока у нас есть это море, камни и эта ночь, пусть полиция пишет свои протоколы. У них не хватит чернил на все наши имена, и не хватит тюрем, чтобы запереть нас всех!
Когда над заливом раскинулся нежно-розовый рассвет, похожий на подкладку дорогого габардинового пальто, дачу окончательно окружили.
Надзиратель, который к утру по документам шёл как штабс-капитан Ковальский, лично приставил револьвер к замочной скважине.
— Выходи, Хаим! — зычно крикнул он, хотя его помощник шептал на ухо, что внутри заперся международный авантюрист Жорж. — Сдавайся, Сёма, султан ты наш турецкий, сукна на шинели нашему полку всё равно не хватит, чтобы списать твой прошлый налёт!
Дверь медленно отворилась. Но вместо грозного налётчика на порог вышел благочестивый старик в балахоне и с пейсами — почтенный ребе Элиях.
Он грустно посмотрел на жандармов и вздохнул с такой скорбью, будто все долги этого квартала одновременно предъявили к оплате.
— Господа начальство, — тихо сказал Зиновий (а из-под лапсердака подозрительно блестели лакированные штиблеты вчерашнего франта).
— Кого вы ищете в этой скромной обители? Наш дорогой Борух уехал ещё до третьих петухов, взяв с собой матушкину серебряную менору и чужие грехи.
А я — всего лишь бедный учитель талмуда Моисей, приехавший вдохнуть этого вашего морского воздуха за чужой счёт.
Пока ошеломлённый подполковник Савельев сверял по бумажке приметы, из окна кухни бесшумно выскользнул молодой матрос в бескозырке. На его плече висел мешок, в котором приятно позвякивали те самые консульские бриллианты.
Это был Гриша.

На причале уходящего парохода, державшего курс на Константинополь, царила обычная портовая суета. Билетный контролёр брезгливо разглядывал паспорт пассажира первого класса на имя австрийского подданного барона фон Гаузера.
— Ваша бородка, господин барон, кажется мне излишне свежей, — заметил чиновник, намекая на скромную мзду.
— Мой дорогой друг, — ответил ему Натан, протягивая вместе с документами хрустящую купюру. — Моя бородка, как и мои намерения, имеет международный статус. Зовите меня просто Александр, если вам так легче для вашего государственного правосознания.
Рядом с ним, кутаясь в соболье манто, стояла роскошная дама.
В портовом журнале она записалась как графиня Элен, но её левый глаз подмигивал торговцу семечками так, как умела делать только Фира.
Люся поправила шляпку. Верочка послала воздушный поцелуй оставшемуся на берегу городовому. Сарочка тихонько пересчитывала оставшиеся в ридикюле французские франки. Они поднимались по трапу под завистливые взгляды портовых грузчиков-биндюжников.
Пароход дал оглушительный, густой гудок, от которого стаи чаек с криком взмыли в акваторию. Берег — жёлтый, шумный, пропахший жареной рыбой, акацией и большими деньгами — стал медленно удаляться.
На корме стоял человек в элегантном сером костюме-тройке. Он снял шляпу, подставляя лицо солёному ветру. В его кармане уже лежал чистый бланк на имя подданного Аргентины Хуана Карлоса, но в уме он всё ещё просчитывал, почём можно будет продать турецким пашам партию фальшивых фунтов.
— Ну что, прощай, Моня, — прошептал он сам себе, глядя на тающий в дымке маяк.
Он улыбнулся, повернулся к своей спутнице и добавил уже совершенно другим, бархатным голосом:
— Ну-ка, Муся, обними своего Юзефа. Мы едем тратить эти копейки туда, где никто не спросит, как нас звали в прошлый понедельник!
И море вокруг них шумело так ласково, будто оно одно знало настоящее имя этого города, у которого каждый день рождалась новая, совершенно сумасшедшая история.