Неугомонный. Ч. 1. Затерянный мир. Гл. 19

                19

Кирилл не осознавал даже, что в настоящее время в трудовом коллективе лесничества являлся лидером, «боевым ядром», пробивающим брешь в крепостной стене производственных заданий, с минимальным количеством задействованных ресурсов, как технических, так и человеческих. Бесспорно, важным фактором тому служило то, что на его новом, производительном тракторе он мог перевыполнять дневные задания в полтора раза, с высоким качеством. А все остальные хозяйственноэкономические показатели становились уже дополнением к тем, которые стояли во главе угла.
Андрей Генрихович, делая норму, на всех парах стремился домой. Возможно, здоровье его не позволяло быть стахановцем или тот же его менталитет тех, которых уже давно не называли в этих краях колонистами. Но один интересный факт Кирилла сильно удивил. Как-то была необходимость заехать к Андрею Шмидту, чтобы обсудить вопрос по работе и, зная, что в это время тот уже дома, Кирилл направился в Ротовку. Найти его на центральной улице было несложно, его место жительства выдавал трактор, мирно «дремавший» у ворот.
Андрей поманил Кирилла во двор. Войдя, Кирилл увидел в тени шелковницы пожилую женщину, сидящую на низкой скамье и с подозрением встречающую гостя.
— Добрый день! — с улыбкой поприветствовал женщину Кирилл.
То, что бурчала себе под нос эта, с глубокими морщинами, седая женщина, разобрать было невозможно, но от этого появляется чувство неуверенности из-за того, что тебе здесь, возможно, совсем не рады.
— Кирюша, проходи! — видя нерешительность парня, пригласил Андрей. — Не обращай на мать внимание.
— Она у вас больная? — спросил неуверенно Кирилл.
— Да, нет же, здорова.
— А взгляд какой-то, пугающий…, может быть я не вовремя? — засомневался, стоит ли обсуждать производственные вопросы именно здесь и сейчас.
— Всё нормально. Да, она в чём-то странная, но не больная. А эта странность в том, что она за долгие годы, так и не научилась или не захотела изучить русский язык. Но и это полбеды, а беда в том, что я, знающий более или менее свой родной язык, я тоже её не понимаю…
— Как? — удивился Кирилл.
— А вот так. Жена с ней вообще не разговаривает — бесполезно. А я по жестам наполовину понимаю, что она пытается сказать. Мой меньший брат тоже старается с матерью не заводить разговоры, придёт, кивнёт, в знак приветствия, что-то в руки ей сунет и уходит.
— Во, дела. Если бы вот так от незнакомого узнал и не увидел это, не поверил бы. Всю жизнь прожить в России, пусть и в Казахстане какое-то время и не научиться говорить…
— Кирюша, да она почти всё, что ей говоришь, понимает, но упрямится, не принимает русский язык и мечтает уехать умирать на ту родину, которую никогда не видела, родину предков. — Андрей погрустнел.
— А что она не на немецком разговаривает? Я ни одного слова не понял, — спросил Андрея Кирилл, после попытки понять эту интересную женщину.
— На редком диалекте немецкого языка. Если вот тебе и даже мне во многом понятен украинский язык, близкий к русскому, то здесь один диалект во многом отличается от другого, — Андрей пригласил Кирилла присесть за стол под тенью винограда. — Рассказывай, ты же по делу ко мне.
— Да, Андрей Генрихович, вы не заехали вечером в конце работы в лесничество, а утром, заедете или нет, лесничий в том сомневался, а потому попросил передать на словах мною вот что. Нам нужно пока оставить лесополосы и начать обработать ореховый сад. Там три квартала, если получится, вы хотя бы один мне помогите обработать. А я уж два оставшиеся дня па четыре думаю тоже «закрыть».
— А куда ехать?
— Я потому и здесь, чтоб сказать о том, что утром заеду и вместе поедем, тем более что отсюда нам по пути, — ответил Кирилл. — Во сколько мне подъехать?
— Сколько туда нам ехать? — спросил Шмидт.
— Максимум полчаса.
— Тогда в половине восьмого подъезжай. Я буду готов.
— До свиданья, бабушка! — проходя мимо матери Андрея Генриховича, поклонившись, сказал Кирилл.
И пока не завёл двигатель своего трактора, слышал беспрерывное бормотание старой женщины, больше схожее на какой-то заговор гадалки.
Кирилл, как старший звена, показал Генриховичу территорию и особенности каждого квартала, объяснил особенности работы трактора в междурядье, с плохой видимостью рядка, из-за развесистости ветвей деревьев и предложил, чтобы не сбиваться, начать с конечных кварталов.
— Объём работы понятен? — спросил Кирилл. — Вам откуда лучше начать, с верхнего или нижнего квартала? Да и просьба, если будет желание бросать на сегодня работу, сообщать друг другу, чтобы не получилось, как у меня на «чёрных землях». Отсюда домой идти нам километров 7–8, да и до трассы, километра три.
— Если не против, я с нижнего начну, тут деревья пониже, мне, из-за зрения, лучше будет видно.
— Хорошо, я-то часов до восьми вечера буду работать. Будете уезжать, предупредите, чтобы я зал, — ещё раз напомнил напарнику по выданному наряду на работу Кирилл.
Ветки деревьев с налившимися орехами свисали низко и практически перекрывали собой междурядье. В верхнем квартале деревья были значительно выше, чем в среднем и, тем более в нижнем, где была засолённая почва и деревья некоторые или были «карликовыми», или даже засыхали. Так было в самой нижней трети того квартала. Да и растительность там была не столь сочной и рослой, как вверху. Но для того, чтобы не оставлять
«огрехов» в виде несрезанных кустов пырея или других видов узколиственных сорняков, нужны были острозаточенные лапы культиваторов, в отличие от сочных, более толстостебельных растений, которые вырывались даже с корнями на рыхлой почве или срезались, на уплотнённой.
Кириллу эта работа была не впервой, третий год и по две-три обработки ежегодно в саду проводил. Два года совестно с Портновым, а в прошлом году одному пришлось весь сад под глубокую пахоту в зиму провожать.
А трава-то в этом году прёт да прёт. Одно, что запас влаги с зимы был приличный, другое же ещё и то, что дождики баловали периодически. Всё привычно и знакомо, и даже заполнив разум воспоминаниями, другая половина головного мозга занималась по мере необходимости наблюдением и оценкой ситуации: не только впереди трактора, но и в соседних рядках, на приборах, и тем, как меняется звук работающего двигателя при изменении плотности почвы. Или он говорит: «Стоп! Культиватор забился земельно-травяной массой и плывёт по поверхности земли, словно ладья атамана Разина по широководной реке Волге в безветренную солнечную погоду». Можно, конечно, поднять культиватор, проехать нагромождённую кучу, а затем, опустив его снова, продолжить культивацию. И другой бы так и сделал. Но, если подумать, а что будешь делать ты или кто другой, при последующей обработке, когда встретится такой искусственный холм? И Кирилл делает растаскивание этого холма по обработанной поверхности, дабы в тонком слое земли трава смогла перепреть и не доставлять в последующем проблем. Выйдя из кабины, очистил культиватор, заодно размял ноги и снова вперёд.
Затем каким-то даже не «боковым зрением», а неким чутьём Кирилл замечает, что среди густого массива деревьев за ним кто-то наблюдает. «Да этого не может быть… — подумал Кирилл, но всё же повернул голову в ту сторону, откуда, как ему казалось за ним кто-то следил и… на секунду челюсть отвисла. — Может, ещё как может! — от радости воскликнул в мыслях, увидев через один ряд красавца сохатого, которого так близко, кроме, как в зоопарке никогда не видел. — Вот ты какой величественный!»
И в знак одобрения мыслей, лось ещё выше поднял над собой голову, увенчанную грациозной природной короной. Они великолепны. А сохатый весь лоснился, как вылитый из воски своей давно вылинявшей после зимы шерсткой серо-бурого цвета, без признака впалости боков. Он здесь главный и всем своим видом показывает это человеку, самому главному его врагу в этих степных краях.
Да, конечно, приходилось Кириллу видеть много раз красивых косуль, особенно грациозных в беге. Дважды всего пришлось столкнуться и с сохатым, но в сезон охоты и оба разы на почтенном расстоянии, с какого рассмотреть всю красоту этого благородного зверя (даже язык не поворачивался его назвать зверем) было невозможно. В последний раз лось, почуяв облаву охотников на лису в середине февраля на кряжисто-лесистой местности в районе села Полтавы, не решился испытывать судьбу, переждав облаву в своём ареале обитания и пустился в плавный бег с горы, а затем через лёд пруда. И в один момент лёд провалился. Лось ломал ещё довольно толстый лёд своей мощной грудью и благо, что в том месте глубина была не критической и он, доставая дно, делал прыжки вперёд, проламываю новый и новый себе проход. Приняв запоздалое февральское «крещение», лось благополучно выбрался на спасительную сторону и ушёл глубокой лощиной и пропал из поля зрения.
И это было года три-четыре тому назад. Но лось тогда был без своей короны. Говорят, что лоси, после завершения свадебного гона, который проходит у лосей в сентябре-октябре, сбрасывают свои красивые рога. Видимо, сейчас лось набрал форму, отрастил неотразимые рога, как кавалер усы и практически готов к брачному периоду. И, может быть, где-то чуть далее его и ожидает его избранница, а он защищает их «райский сад» от незваных гостей.
Ещё два круга Кирилл осторожно проезжал места вероятной встречи с лосем и дважды ещё мог различить его в просветах между деревьями, но каждый раз всё дальше тот отходил от того рядка, по которому двигался трактор. Вот такие моменты остаются в памяти надолго и заставляют человека задуматься даже о глобальных жизненных вопросах, которые рано или поздно задают себе многие: «Кто я в этом мире?» или «Что значит природа в моей жизни, в жизни всей планеты?»; «Поднять ствол вот на такого красавца, даже если имеется законная лицензия, или рука не поднимется?» или даже такой: «Зачем ты вот так живёшь, ко всему дотошный и такой „правильный“ — будь, как все», — а ты, не задумываясь даже, отвечаешь: «Нет!»
Как прекрасен этот мир, в котором тебе выпало счастье жить. Живи и оставь здесь после себя добрый след. Мы привыкли считать, что человек — хозяин земли, а, может быть, это он, вот этот сохатый и есть хозяином земли, как минимум нашего Примиусья? А хозяин тайги — не участковый из фильма, а бурый медведь. А в небе степной и горный орлы, своими крылами закрывающие даже солнце, когда мы, с замиранием сердца, следим за их грациозным парением над землёй наших предков, над нашей землей, за природой которой мы болеем душою и сердцем, бережём её и сбережём для своих детей и внуков.
А трактор продолжает ровно рокотать, а культиватор оставляет после себя чёрную полосу приазовских чернозёмов, тракторист размечтался, благодаря такой неожиданной и приятной встрече с хозяином этого сада как минимум.
Что-то резко прервало размышления Кирилла. Он резко выжал педаль сцепления, машинально и резко отклонился вправо. А когда осторожно повернул голову влево, то увидел воткнувшуюся в открытый проём левой двери давно уже сломанную, возможно кабиной трактора ветвь ореха, уже засохший, с довольно острым концом. И этот конец практически упёрся в заднее стекло кабины.
«Не судьба!» — со вздохом подумал Кирилл и, подняв культиватор, сдал назад, выпуская ветвь наружу. А затем, вышел и потянув её в обратную сторону, сломал и положил рядом с комелем ореха.
Сентябрь и половина октября прошли в распашке лесонасаждений, полей сельскохозяйственного назначения и питомника лесничества. В общежитии лесничества появились новые люди. Давних жильцов, кроме семейных, «уплотняли». Да там и уплотнять было нечего. С чем приходили бывшие зэки?
С рюкзаком или одной походной сумкой. Две кровати помещались в одной комнате, а вторая служила прихожей комнатой и кухней одновременно, если жильцы нуждались в приготовлении пищи.
Дети Лены подросли и традиционно, завидев Кирилла, бежали навстречу с криками: «Папа-папа!» — ожидая от него гостинчик, как минимум, по парочке конфет. Кирилл даже не поправлял детей по поводу отцовства. «Хоть горшком назови, только в печку не ставь», — по такому принципу Кирилл и относился к желанию детей заполучить привычные вкусняшки «от зайчика».
Новых лесорубов подселили по одному к Андрею Шустрому и к Васе Кабану. У остальных всё было по-старому, как будто люди каждый день перелистывали один и тот же жизненный календарь. Да и что здесь могло измениться? Газ не проведут, так как в Матвеевом Кургане только начали газификацию, да и то, не за государственные деньги, а неплановые линии с созданием кооперативов. И водопровод сюда никто не собирался проводить. Но эти люди радовались, что у них есть крыша над головой и работа.
У Кирилла в конце ноября намечалась очередная осеннезимняя сессия в институте, предпоследняя на шестом курсе заочного отделения. Этим он и поделился с лесничим. Тот удивился и спросил:
— А у тебя, что один раз что ли в году сессия? Весной ты не просил отпуск.
— Александр Николаевич, да вот так получалось, что директор, как начал мне изначально ставить препоны, заявив, что дважды в год давать учебный отпуск и ещё и трудовой — это перебор. Или сдавай в свой трудовой отпуск экзамены, или, в лучшем случае, если не будет напряга в работе, то один и чаще всего «за свой счёт».
— Я даже не знал, что ты учишься. А, что же ты не требовал, положено ведь по закону? — удивился лесничий.
— Вы же знаете, что делают с «положенными»…
— Хорошо, я поговорю с директором. Но и хочу порадовать ещё одной новостью, больше не сдержусь, да и вся контора уже знает — тебя подали в министерство на присвоение звания
«Ударник коммунистического труда». В приказе к 7 ноября будет.
Так что ставь бражку. Как раз к празднику выгонишь КВН («коньяк, выгнанный ночью» — бытующее в народе название самогона). Каждый же потребует магарыч ставить, а так будет дёшево и сердито, — лесничий похлопал Кирилла по-дружески по плечу и вспомнив, добавил. — Да и не придётся гвозди снова продавать…
— Ну, Александр Николаевич, я ни духом, ни слухам и подумать не мог, что Филя надумал… — Кириллу стало неудобно, что лесничий вспомнил ту нелепость, в которую попал он с оформляющимся на пенсию по нетрудоспособности, Филипенко.
Часа в три дня, Андрей Генрихович, в конце смены подошёл к Кириллу:
— Вылезай из трактора, стахановец, покурим.
— От чего бы и нет. Покурить в кампании — это только приветствуется. Меня всегда отец ругает, когда я курю и работаю одновременно. Никакого удовольствия в этом случае не получаешь.
Бросив на траву пригорка рабочие куртки, коллеги присели и дружно задымили. Пару минут курили молча, не отвлекаясь и получая удовольствие от неги.
— У меня есть предложение, — первым нарушил молчание старший из них. — Мы сегодня не закончим сад обрабатывать. Может быть, чтобы в понедельник было для чего сюда ещё возвращаться, а сегодня до темна не уродоваться, давай на сегодня шабашить, а?
— Генрихович, да если вы хотя бы полтора часа ещё поработаете, то я до темна добью крайний квартал, чтобы на этой неделе закрыть этот наряд, — уговаривал Шмидта Кирилл. — Из-за этого недоделанного «огрызка» земли в понедельник снова сюда выезжать?
— Ладно, тогда я выну из рукава главный козырь, хоть и хотел сюрприз сделать…
Кирилл с удивлением посмотрел на Андрея Генриховича, уж что-что, а сюрпризов от этого серьёзного и пунктуального человека он не ожидал.
— Надеюсь, что он приятный? — спросил Кирилл.
— С одной стороны — да, а с другой — не очень, даже грустный. — Может быть не стоит, раз так?
— Стоит, Кирюша, стоит. Не буду «кота за хвост тянуть». Короче, у меня сегодня юбилей. Хотелось пораньше закончить. И ещё хотелось, чтобы ты сегодня домой со всеми поехал, а трактор в гараже оставил.
— Чего так?
— А мы вот сейчас работу бросим и поедем прямиком ко мне. Посидим часик, а потом там считай, что дома, до лесничества рукой подать. Доедешь, кто там тебя тронет?!
— Вот так вы меня, Андрей Генрихович, сначала озадачили, а затем «ошарашили» … — Кирилл не знал, как поступить.
— Решено?! Тогда поднимай паруса и как у вас говорили, «курсом на запад», «курс — вест».
— Андрей Генрихович, вы мне в отцы годитесь, и я не могу, как и своему отцу противоречить. Хорошо, едем.
Более часа Кирилл был в качестве гостя на дне рождения, в качестве единственного гостя. Малоразговорчивая жена Генриховича собрала стол во дворе и удалилась.
— Присаживайся, «ударник», — с улыбкой предложил Андрей Шмидт Кириллу и наполнил рюмки водкой «Русская». — Не крутись, сегодня никого не будет, мы вдвоём. А завтра отметим семейно, гости придут.
Кирилла интересовала история семьи Шмидт как минимум с 1941 года, когда одиннадцатилетнего мальчика с родителями, братом и сестрой, дедушкой и бабушкой и многими-многими земляками-колонистами… Много трудностей и лишений им пришлось испытать за все те годы, более 30 лет, пока не вернулись на эти земли, где родился не только он, но и его родители и его деды и прадеды. В те дальние годы большинство немцев, более 80% признавали родным немецкий язык и исповедовали в большинстве своём лютеранство, а также имели католическую веру и были те, которые относили себя к меннонитской конфессии. Лишь незначительное количество исповедовало православие.
Открылся и секрет того, почему Андрей плохо понимал родную мать. Отец умер и был похоронен в Казахстане вскорости, после переезда. Мать была малограмотна и не могла дать сыну азы домашнего обучения. До войны Андрей лучше всего успел овладеть русским языком. В немецких поселениях были распространены несколько диалектов, на которых говорило наибольшее количество населения, такие как нижненемецкий, швабский (диалект немцев, проживающих на юго-востоке Германии и Баварии), гессенский, распространённый в центральной Германии, и другие. Учитель немецкого языка обучал Андрея на диалекте, сильно отличающемся от диалекта языка, на котором изъяснялась его мать. Тем более, возвратившись из Казахстана Андрей, считал себя русскоязычным и немецким владел не в совершенстве.
— А вопрос можно задать вам, Генрихович?
— Конечно. Зачем спрашиваешь.
— У нас считают, что все немцы пунктуальны, прагматичны, у вас другие приоритеты. Это так.
— Во многом это верно. Да и не только немцы, если сравнить другие народы, то они также отличаются и сильно, во многом от русских. Ты сам, оглянись и поймёшь это. А что касается работы, тебе, наверное, это в первую очередь тоже интересно знать, то я ведь не лодырь. Я выполняю дневные задания и могу даже чуть перевыполнить. Ты пока ещё молод и, возможно, не замечаешь разницы качества работы в отведённое и сверхурочное время, когда ты спешишь «выдать на-гора», а она есть и немалая. А в моём возрасте она сказывается ещё сильнее. Так зачем я должен допускать брак в работе? Я лучше сделаю только норму, но качественно. И в обед, я полежу полчаса, вздремну 15–20 минут и восстановлю свои силы. Да и пища лучше усвоится. А ты, как? Ещё во рту не переживал кусок сала, а уже вскакиваешь и прыгаешь за руль… Даже в русской поговорке говорится; «Тише едешь — дальше будешь».
— Вы просто философ, как Кант.
— У нас только одно может быть общим, что мы оба немцы и не более того. А кому «за задержку глаз выкололи»?
— Кутузову, конечно, — засмеялся Кирилл, а именинник быстро наполнил рюмки.
В таких вот непринуждённых разговорах лучше открывается сущность характера человека, лучше, но не так широко, как это делают русские — это тоже Кирилл заметил. Время в беседе пролетало незаметно. Глянув на часы, Кирилл забеспокоился, что пора ехать в лесничество, чтобы оставить там трактор в гараже.
— Пора, Генрихович! Будьте здоровы! Спасибо за угощение!
Нужно ехать.
— Так, что же мы и не допили бутылку?
— У вас будет ещё возможность допить и перепить с гостями, будь только желание. А я всё, мне пора.

Продолжение следует...