Глава 3. Картонный домик

Они неспешно шли по парку, высматривая свободную скамейку. Вечер уже вступал в свои права: небо потемнело до глубокого сине-фиолетового, фонари загорались один за другим, будто кто-то неторопливо зажигал свечи вдоль дорожек специально для них двоих. Ветер то и дело бросался на них резкими порывами, и Ханна зябко обхватила себя руками, пытаясь одновременно и согреться, и удержать внутри то редкое чувство покоя, которое дарило ей присутствие Тима. Ей хотелось без умолку рассказывать ему про каждую мелочь своей жизни, делиться эмоциями, которых она не испытывала много лет.
 
Он мельком глянул на неё и вдруг увидел не ту, которая всё время старается казаться уверенной, а ту, которая просто пытается не дрожать на ветру. И почему-то от этого ему стало не по себе — будто он сам виноват, что холодно.
 
- Знаешь, тут ветер всё сильнее, — тихо сказал он, чуть наклоняясь к ней. — Может, вернёмся назад, в то кафе, где мы были? Там теплее. Если хочешь, конечно.
 
Ханна не сразу ответила. Она смотрела на утиное озеро, которое раскинулось перед ними — тёмное, тихое, отражающее редкие огоньки фонарей, будто рассыпанные по воде монетки. Много лет назад она приходила сюда почти каждый вечер — в те дни, когда всё казалось невыносимо тяжёлым, когда каждые пройденные сто метров были маленьким подвигом. Тогда она приходила сюда, чтобы покормить уток кусками хлеба, будто это единственное, что у неё получалось сделать правильно: дать кому-то поесть, позаботиться хоть о ком-то. Утки шумно хлопали крыльями, толкались, люди медленно проходили мимо, наблюдая за её действиями, и на эти несколько минут тревога будто отступала.
 
А сейчас уток не было. Совсем. Но именно в этой тишине, возле этого пустого озера вдруг стало спокойно по другому — не потому, что всё стало легко, а потому что тяжесть уже не давила.
 
И эта прошлая грусть из одиноких вечеров сейчас казалась почти прелестной. Не потому, что боль была хорошей, а потому, что она её пережила. Ханна смотрела на ту себя — подавленную, уставшую, не знавшую, что делать дальше, — и вдруг почувствовала, как внутри тихо расправляется что-то давно сжатое. Та девочка заслуживала, чтобы кто нибудь просто сел рядом и посидел молча. И сейчас Ханна могла быть этим «кем-то» для неё самой — а ещё ей хотелось, чтобы рядом посидел он…
 
Порывы ветра будто мешали словам сорваться с языка: каждый холодный удар словно напоминал, что не всё можно вывалить разом. Если бы не этот колючий сквозняк, её бы уже несло вперёд, как по течению, — она бы говорила и говорила, не сдерживая ни жестов, ни взглядов, рассказывающих о глубоких переживаниях, которыми так давно хотелось с кем-то поделиться.
 
Но холод пробирал до мурашек, и вместе с ним внутри тоже становилось ветрено и противоречиво. Как объяснить ему, какие события жизни привели её к искажённому восприятию реальности, за которым последовало обращение к приложению для знакомств — как к якорю, который удерживал её в реальности… Каким образом описать эти отстранённые, пугающие её саму посиделки над теорией апокалипсиса, круглосуточный поиск знаков, шифров и аббревиатур во всём — от постукиваний холодильника до заголовков в новостных лентах, словно общество подаёт ей тайные сигналы, а она обязана их разгадать… «Он не вынесет даже упоминания об этом всём и уйдёт».
 
Всего три недели назад Ханне показалось, что она способна развить в себе способность замечать тайные знаки Вселенной и отвечать ей правильным образом. Будто она уже увидела какой-то скрытый механизм мира. Это туманное озарение, рождённое скорее усталостью от бренности жизни, чем одержимостью великой идеей, манило её желанием не просто существовать, а понимать механизм всего происходящего, видеть динамику, заранее знать, к чему всё идёт. Проживать полноценно каждый момент жизни, но при этом держать в голове систему.
 
«Да, теперь я вижу, что это было лишь помутнение, и оно прошло. Теперь я просто хочу сесть, выпить кофе, съесть бургер и не искать никаких знаков, — думала она, украдкой поглядывая на спокойный профиль Тима. — А ему (несмотря на порыв) расскажу только кусочек личного — пусть он будет про мечты о дальнейшей жизни, хрупкие, как облака. Не про весь этот хаос, который был до того, как мы начали общаться».
 
- Давай всё-таки посидим тут, — тихо сказала она, слегка улыбнувшись. — Я тут раньше часто бывала… в не самые лёгкие времена. Кормила тут уток, будто это что то меняло. А сейчас их нет, и даже не с кем бургером поделиться. Но мне всё равно хочется побыть на улице.
 
Он помолчал, потом кивнул, не споря, и просто стал идти ближе, как бы прикрывая её от порывов ветра.

Достав из кармана пачку сигарет, Тим машинально покрутил её в пальцах, и тут же из тени боковой дорожки шагнул мужчина в потёртой куртке невысокого роста. Остановился напротив, переминаясь с ноги на ногу, и, не глядя прямо, бросил:
 
- Извините, у вас сигаретка не найдётся?
 
Тим приостановился и, снисходительно улыбнувшись, протянул сигарету:
 
- Держи.
 
Мужчина удивлённо вскинул брови, будто не ожидал такой простоты, быстро кивнул, пробормотал «спасибо» и, будто даже распрямившись на пару сантиметров, пошёл дальше.
 
Они расположились на скамейке под огромным раскидистым деревом. Тим достал бумажный пакет и поставил между ними на скамейке. Изнутри вверх струился приятный аромат. Ханна наклонилась и вдохнула его, будто съедая. Тим сел, держа в руках свой стакан, и застыл, смотря куда-то вдаль. Казалось, что он о чём-то задумался, но не хотел этим делиться. Тишина сделалась чуть неловкой, и Ханне захотелось её немедленно нарушить.
 
Она достала из пакета трубочку от своего кофе и протянула ему:
 
- Вот, возьми…
 
Он чуть помедлил, будто не сразу понял, зачем, потом мягко качнул головой:
 
- Нет, спасибо большое. Забирай себе, мне не нужна. Я так попью.
 
Ханна хотела было убрать трубочку обратно, но на дне пакета заметила трубочку для газировки. Она вдруг осознала, что совсем забыла про неё, и смущённо пробормотала:
 
- Слушай, я тебе сначала не то дала… Тут внизу трубочка, она как раз для твоего стакана. Прости, я немного запуталась.
 
Тим улыбнулся — просто, без всякого подтекста, будто это и не ошибка вовсе, а так, пустяк, который не стоит раздувать.
 
- А, да ничего, — тихо сказал он. —  Мне не нужна трубочка, —  повторил он и снова ушёл в себя. Взгляд скользнул куда-то мимо, к тёмной кроне дерева, где в переплетении веток мерцали редкие огоньки фонарей.
 
Ханна кивнула, будто подтверждая самой себе: «действительно, нет необходимости так загоняться». Задержавшись какое-то время на этой умиротворяющей мысли, она про себя заключила, что молчание между ней и Тимом затянулось. Он же по-прежнему смотрел вдаль, будто выискивал что-то в темноте между огоньками фонарей. Не тянулся к разговору, не старался казаться лучше. Просто сидел, сохраняя одну и ту же позу. Несмотря на выпрямленную спину, его тело выглядело расслабленным.
 
Ханна вцепилась в бургер, как в спасательный круг, а в мыслях лихорадочно искала слова, которые должны были хоть немного приоткрыть её внутренний мир новому знакомому.

***
 
На скамейке в парке беседа их стала ещё более непринуждённой, чем раньше: они обсуждали поездки, работу, учёбу, забавные истории из школьных и университетских лет. И вот наступила небольшая пауза, после которой Ханна наконец почувствовала: теперь можно.
 
И она решила начать с одной маленькой детали — с той самой, которая одновременно и жгла изнутри, и не звучала бы безумно:
 
- Знаешь, раньше я всё время пыталась найти какой-то глобальный смысл во всём. Мне казалось, что каждое событие — это знак, что я должна установить истину, иначе всё развалится. А потом… потом поняла, что мне начали приносить удовольствие разные мелочи: например, вот так сидеть, пить кофе и не пытаться изо всех сил отыскать своё предназначение.
 
- Иногда оказывается, что самое тяжёлое, — тихо сказал он, — это не терять способность радоваться простым вещам.
 
Она подняла на него глаза и вдруг почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть отпускает. И ей захотелось — очень захотелось — рассказать ему больше. Так, чтобы это прозвучало не как бред, а как часть её самой.
 
- Я ни с кем этим ещё не делилась, но мне кажется, что я застряла в образе маленькой девочки — он будто сам на меня надевается время от времени. В последнее время, перейдя на удалёнку, я даже будто стала им жить в тот небольшой кусочек дня, который остаётся. Сажусь рисовать картину по номерам и представляю детство, моменты лёгкости и непринуждённости. Кажется, если я не буду становиться маленькой и спокойной, то просто рассыплюсь. Как будто ради этого ощущения я и живу последние месяцы.
 
Тим улыбнулся и с лёгкой усмешкой в голосе мягко вставил, пока она не ушла в себя окончательно:
 
- Ты не маленькая девочка, Ханна. Так и живут взрослые люди: день был тяжёлый, мир требует от тебя быть сильной, собранной, всё держать под контролем, а вечером ты просто даёшь себе право выдохнуть. Рисовать картинки, смотреть тик-ток и не думать про великие свершения.
 
Удивлённо и одновременно игриво вздёрнув бровями, глядя с улыбкой ей прямо в глаза, он добавил:
 
- Это нормально. Правда.
 
Улыбка невольно растянулась на её лице. Она выдохнула чуть свободнее:
 
- Это очень искренне и мудро, спасибо. Но, честно говоря, на самом деле… мне этого всё равно мало в жизни.
 
Она сжала пальцы, потом расправила их, будто прогоняя дрожь, и выговорила, глядя прямо на Тима:
 
- Недавно поймала себя на мысли: хочу пойти в магистратуру. В кибербезопасность… Да, в целом в науку — туда, где нужно постоянно узнавать новое, возможно, спотыкаться о собственные стереотипы и ошибаться, но при этом что-то менять, оставляя частичку себя этому миру.
 
На лице Тима мелькнуло то самое лёгкое удивление — не осуждение, а именно растерянность от резкой смены масштаба. Он не отвернулся, не отмахнулся, только чуть сдвинул брови, будто пытался совместить в голове две её стороны: ту, что вечером раскрашивает картинки, чтобы не рассыпаться, и ту, что хочет идти туда, где сложно.
 
- Магистратура… кибербезопасность… — повторил он тихо, словно пробуя слова на вкус. — Это же целые системы, защита, наука… Это, как если бы ты из комнаты, где тихо и тепло, шагнула в коридор, где все двери открыты — и ветер оттуда дует…
 
Он чуть подался вперёд и откашлялся. Ханна смутилась.
 
- Учиться в универе, - продолжила она, едва дыша. - Было не очень легко, но вот курсовые, диплом — они меня, как ни странно, собирали. Когда садишься писать, надо не просто накидать мыслей, а выстроить всё в чёткую систему. Мне нравилось это чувство, когда из разрозненных кусков вдруг складывается что-то цельное и логичное и в то же время моё.

Тим ненадолго замолчал, потом будто про себя, в сторону, тихо пробормотал:

- А ведь знаешь, просто жить в своём ритме, вечерами картины по номерам раскрашивать – это тоже нормально. Без этого погружения… — Что плохого в спокойствии и тишине? Многие хотят так жить.

Ханна не стала спорить, только кивнула, будто приняла эту мысль, не отвергая её:

- Да, тишина тоже важна. Но сейчас мне важнее дойти до основы. Магистратура для меня — не что-то «для галочки», но и не про великие открытия. Это мой проводник в науку. Хочу научиться видеть саму суть: как вообще строятся эти принципы защиты, почему одни решения работают, а другие терпят фиаско.

Тим чуть усмехнулся:

- Понятно. Кстати, вот ты заговорила о дипломах. Я же щас диплом пишу, у меня защита через несколько дней.

Ветер зашевелил листву, и Ханна крепче сжала стакан:

- Ну вот… чувствую себя эгоисткой. Тебе готовиться надо, а я тебя сюда вытащила.

Тим чуть улыбнулся и посмотрел прямо на неё — спокойно, без суеты:

- Да я всегда в потоке. Прогулка никак не отвлекает. Всё успею, правда.

Она покосилась на него, будто пыталась разглядеть, не прячет ли он усталость за этой уверенностью, и тихо сказала:

- Ты, наверное, сейчас сидишь и думаешь о дипломе. Планируешь, что дальше писать…

Он чуть качнул головой:

- Немного. Но прямо сейчас я думаю про картошку. Я её достал, а ты не берёшь. Бери, а то остынет.

Ханна загадочно улыбнулась и потянулась к пакетику:

- Как скажешь.

Проглотив кусочек, она прищурилась, будто проверяя, как он отреагирует, и нарочно сделала лицо предельно серьёзным:

- М-м, какой вкусный остывший картощка!

Тим покосился на неё, чуть нахмурился, будто это личное оскорбление для всей еды на свете, и буркнул:

- Блин, остыла что-ли? Блин…

Ханна тут же мягко, почти шёпотом, будто хотела забрать у него это лёгкое раздражение, сказала:

- Для меня это самая вкусная и тёплая картошка. Правда. Потому что ты рядом.

Тим на секунду замер, будто слова эти легли ровно туда, где было чуть неуютно, и потом тихо хмыкнул — уже без спора:

- Ну, если так… тогда ладно. Пусть будет тёплая.

Тут же он перевёл взгляд на тёмную гладь озера, и вдруг — ни с того ни с сего — уголок рта дёрнулся в улыбке, будто сама собой всплыла старая картинка.

- Ха, — тихо выдохнул он, почти себе под нос. — Кстати, я в детстве в фонтан упал.

- И как оно? – продолжая поддерживать игривую нотку, спросила Ханна.

Тим хмыкнул, будто сам себе улыбался из прошлого:

- Да ничего особенного. Такое было только раз. В следующие разы уже аккуратней стал бегать по бортикам. Один «плюх» — и хватило, чтобы на всю жизнь запомнить.

Ханна улыбнулась — не широко, а так, будто бережно укладывала эту историю к себе куда-то внутрь, чтобы не потерять:

- Ну это хорошо… я имею ввиду, что ты уже тогда научился делать выводы… Блин, мне так нравится, когда ты рассказываешь забавные вещи о своём детстве… расскажи что-нибудь ещё!

-Да даже не знаю, что тебе ещё рассказать. Вообще я в детстве хотел стать бизнесменом. Так всем и отвечал на полном серьёзе, когда спрашивали: «кем хочешь стать?»

- Блин, как это мило! И ведь мечта сбылась!

- Да, в каком-то смысле… я же щас 3D-печатью занимаюсь… ну ладно, не буду тебя перегружать…

Тим фыркнул, и в этом звуке было столько облегчения, что Ханне показалось: вот оно, то самое, ради чего стоило выйти из дома — не ради великих откровений, а ради того, чтобы сидеть рядом, есть остывшую картошку и слушать, как кто-то с гордостью рассказывает про свои сбывшиеся детские мечты.

Ей показалось, что Тим почувствовал это её тихое озарение, даже чуть наклонил голову, улыбнулся уголком рта и тихо сказал: «Знаешь, а ведь мы с тобой, кажется, на одной волне — просто по разному её слышим». И она пообещала себе никогда не забыть этот день.