Ивановский 3

Кроме вопроса о браке, не менее важным вопросом, волновавшим беспоповцев и производившим дробление беспоповщины, был вопрос о том, может ли беспоповец быть верным членом общества, исполнителем гражданских обязанностей. Первые вожди раскола, восставшие собственно против церковных исправлений, отвергнув авторитет церковной власти, коснулись, в силу существовавшей тогда связи между церковью и государством, и представителей власти гражданской. Царь, охранитель благочестия, стал на сторону исправлений, стало быть, и он потерял благочестие. Поэтому Аввакум, рассказывая о своих сновидениях, писал царю Алексею Михайловичу, что он видел его пораженным неисцельною язвою, а по смерти его писал сыну его, царю Феодору, что царь Алексей в муках сидит, слышал он от Спаса, и то ему за свою правду. Диакон Федор намекал, что и в будущем нельзя надеяться на лучшее: «отселе, говорил он, на горшая будет происходити цярьми неблагочестивыми». Вследствие этого на первых же порах раскол заявил себя даже прямыми возмущениями.

Гражданския реформы Петра (брадобритие, введение немецкого платья и другия), при господствовавшей религиозной точке зрения и на предметы жизни общественной, при исторически укоренившемся подозрении ко всему иноземному, при существующем мнении о распространении власти антихристовой с запада, – породили толки даже и не в среде раскола о наступлении антихристова времени. Это же порождали и реформы церковные, особенно перемена празднования нового года и уничтожение патриаршества. Экзальтированные проповедники не стеснялись на базарах и даже в церквах говоритъ о Петре, что он возлюбил веру немцев, что он едва ли настоящий царь... что привезли уже клейма, и станут народ пятнать, и станут в него веровать, словом, – что он антихрист. «Бойтесь этих печатей, православные; бегите, скройтесь куда-нибудь. Последнее время, антихрист пришел... антихрист». Эти толки о наступлении времен антихристовых в учении раскола находили себе полное подтверждение, – так как мысль о воцарении антихриста в России унаследовала ими еще от первых вождей. Понятно, поэтому, что и среди раскольников явилась проповедь: «ныне царство антихриста, и никто души своея не спасет, аще не приидет к нам христианам... А что Петр в церковь ходит, то в церквах ныне святости нет; что мотаться, – антихрист он, да и все тут!»

Так совершился разрыв раскола с государством. Поэтому последователи его за царя Бога не молили, – некоторые сочиняли, впрочем, особыя молитвы об обращении Петра в христианскую веру39, – благополучию государственному не радовались, а радовалось несчастью; нашлись даже фанатики, которые пытались убить царя, – один раз во время крестного хода, а другой раз во дворце. В Астрахани и на Дону неудовольствие разрешилось возмущениями, потому что «злые бояре и немцы, как говорилось в прокламации, вводят еллинскую веру, и от истинной христианской веры отвратились».

Но такое отрицательное отношение к государственным порядкам и к самой власти обнаруживалось фактически только в горячих головах, и не вошло еще в догму беспоповщины. Большинство ограничивалось глухим неудовольствием. Мало того: практические люди, стоявшие во главе беспоповщины, братья Денисовы, нашли даже возможным поставить свою общину положительно в мирные, служебные отношения к государству, – чтобы тем удобнее вести борьбу с церковью. Разделяя мнение о воцарении последнего антихриста, Денисовы в то же время с уважением говорили о «пресветлейшем Императорском Величестве». Андрей Денисов писал даже «панегирик, выражавший, высоту и отличие в российских венценосцах первого Императора Петра Алексеевича»40. Не довольствуясь этими словесными заявлениями, выговцы исправляли казенные работы на Повенецких заводах, строили суда по новому образцу, посылали письма и гостинцы государю, состоявшие из оленей, коней и быков; по кончине Петра они записались в раскольнические списки, платили двойной оклад, и в заключение всего, – вследствие доноса некоего Ивана Круглого, опасаясь со стороны правительства разорения, – ввели в богослужение и молитву за царя и царствующий дом, в защиту чего писали даже сочинения41.

Но такия отношения к государству, основанные чисто на практических соображениях, не могли удовлетворять всех беспоповцев. Из учения об антихристе и о последних временах всегда можно выводить следствия неблагоприятные в государственном смысле, и потому мирные отношения беспоповщины к общественному устройству и исполнение вытекающих отсюда обязанностей всегда могли встречать противодействие и порождать неизбежные при этом волнения и раздоры. Действительно, еще про жизни первых основателей начальников Выговской пустыни, в среде её насельников явился уже протест какого-то пастуха, который утверждал, что в антихростово время не следует брать паспортов и даже денег, не должно ходить по каменной мостовой, выдуманной лицами неблагочестивыми; при этом он упрекал бепоповцев, особенно за то, что они записывались в двойной оклад42. Проповедь пастуха нашла себе сочувствие; явилось согласие пастухово. Но история его нам неизвестна; вероятно, оно скоро пало пред авторитетом влиятельнейших вождей Выговской пустыни.

Секта филипповская. Гораздо упорнее и важнее по своим последствиям было другое противодействие заправителям Выговской общины и начальникам секты, – противодействие, начавшееся по личным счетам, по честолюбивым замыслам, но тут же получившее характер религиозного раздора. Некто Филипп, один из наставников Выговской пустыни, по смерти Данилы Викулина, захотел стать во главе общины, и не стал оказывать должного послушания избранному настоятелю Семену Денисову. Когда же собрание стариков обвинило за это Филиппа, то он покинул Выг, огласив выговцев еретиками. Целая толпа его привержевцев последовала за Филиппом, и в 50 верстах от Выговской пустыни он основал отдельный скит. Если бы все дело ограничивалось только одними честолюбивыми целями, то, по утешении страстей, новый скит вошел бы снова в состав поморско-даниловской секты. Между тем этого не случилось: в новом скиту положено начало и новой секте. История не дает нам точных указаний, в чем именно, по мнению Филиппа и его приверженцев, состояло неправославие выговцев, по последующия события дают понять общий характер обвинения. Когда выговцы, вследствие доноса Ивана Круглого (1738 г.) и прибытия комиссии Самарина, ввели в своем богослужении молитву за царя, – Филипп и его последователи не сочли этого возможным, обозвали выговцев самарянами и предались самосожжению. Фанатическое отношение не только к церкви, но и к общественному строю легло в основу филипповской секты, окончательно образовавшейся после упомянутого обстоятельства. Самосожжение, которое еще Аввакум называл «блаженным изволом о Господе», возведено было в догму, и ни одна секта не представляет столько самоумерщвлений, как филипповская. Считая молитву за царя самарянством, филиповцы находили соблазнительною и запись под двойной оклад, и потому большею частью предпочитали оставаться незаписпыми раскольниками. Затем, вследствие снисходительных отношений правительства Екатерины II многие раскольники стали селиться в городах и свыкаться с городской жизнью; в это время и многие беспоповцы переставали не только гнушаться обыденными сношениями с православными, но и стали заимствовать у них обычаи: бывали в гостях у православных родственников или знакомых и не только ели на одном столе и из одних сосудов, но и целые ночи проводили в танцах и «прочих бесотешных забавах, не стеснялись слушать музыки и варганы, следовали богомерзким модам, шили платье немецкое и туркообразные салопы». Но филипповцы и в это время оставалось, по выражению современников, «крепкими христианами», т. е. держались вдали от православных: при этом они называли федосеевцев народом избалованным, а поморцев совсем погибшими, и писали против последних такия жесткия обличения, что поморцы говорили, что они писались с помощью дьявола. Неодинаковость отношений к федосеевцам и поморцам основывалась на близости филипповцев к федосеевцам; те и другие не принимали учения о бессвященнословном браке. Но и при этом, в отличие от федосеевцев, филипповцы с большею резкостью и теперь отвергают молитву за царя, не допускают открытого федосеевского новоженства, а равно и не учат о потворстве разврату, хотя примеры уклонения от нравственной чистоты нередко бывали и бывают и у них.

Наконец, между самими филиповцами есть несогласия по вопросу о ношении модной одежды, по неодинаковому отношению к староженам (одни после чадородия разлучают их от единодомного сожития, другие только наказуют епитимьями), а также по вопросу о совокупном ядении с приготовляющимися в перекрещиванию43. Филипповство и до настоящаго времени особенно сильно держится в архангельской и отчасти, в олонецкой губерниях, а также существует в Москве, Петербурге и в некоторых других местах.

Секта странников или бегунов. В смысле отрицания некоторых гражданских требований и принятых житейских обычаев и филипповцы не довели выводов до конца. Они не молятся за царя и строго избегают общения с православными в пище и питии; но и при этом они не разрывают всех связей с обществом: живут в его среде, несут обычные общественные обязанности, платят повинности. В прежнее время (до 1783 г.) они записывались иногда и в двойной оклад, если же и избегали записи, то выдавали себя за православных, т. е. лицемерили. Разделяя общее с другими беспоповцами учение о конечном царствовании антихриста, они хотя и читали в святоотеческих и других уважаемых книгах что благочестивые христиане в это время побегут в горы и пустыни, чтобы скрыться от антихриста, но толковали это не в буквальном, а в аллегорическом смысле, и продолжали жить в деревнях и в городах. В царствование Екатерины II филипповцы построили даже в Москве моленную, в Дурновом переулке Покровской части.

В последней четверти прошедшего столетия из среды филипповцев явился человек, недовольный такими неопределенными отношениями всех беспоповцев к гражданским порядкам и требованиям, и решившийся довести начала беспоповщины до самых крайних выводов. Это был некто Евфимий, родом из Переяславля, отданный в военную службу, но бежавший из неё и скрывавшийся то в Москве, то в поморских филиповских скитах, то, наконец, в лесах ярославской губернии. В последние он ушел уже вследствие разрыва с филпповцами, с прямою целью своеобразной пропаганды и образования отдельного толка. Еще в бытность в Поморье он высказывал уже резкие обличения против федосеевцев и филипповцев. В Коровинской слободе ярославской губернии ему удалось даже составить нечто вроде собора, на котором он формально так сказать, высказал осуждение всех известных ему раскольнических согласий; осуждение это он наложил в нарочито составленном «послании» на Преображенское кладбище или в так называемом Разглагольствии. Главным пунктом обвинения, общим всем толкам служила запись их последователей в раскольнические списки. Эта запись, по его мнению, есть не что иное, как отречение от христианского имени и подчинение власти антихриста. Это видно из того, что всякий, записывающийся в означенные списки, признает себя раскольником и, значит, отрекается Христа. «Вступившие в оклад раскольнически антихриста обоготвориша, его правоверна, себя же зловерных отступников нарекоша быти» В том же самом отречении от Христа обвинялись и незаписные раскольники. Основанием для обвинения последних было то, что они выдавали себя не за благочестивых христиан, а за последователей церкви еретической (т. е. православной). Посему они должны были нередко обращаться с разными просьбами к приходским священникам, напр. за свидетельством о бытии на исповеди, необходимом для получения паспорта, за благословением копать для умершего могилу и т. п., должны было принимать их в праздничные дни и давать руку. «Сии прилагающиеся великороссийской церкви чада, говорил Евфимий, исповедающе дьявола-антихриста, от Христа отреклись, представляя злочестивым трапезу, подчуя их и кланяясь, отцами их нарицают: покушай, батюшка.... Во время праздник своих, егда они нечестивии к дому их приидут, толкуще у врат или у окна, глаголюще хозяина дома и глаголя: давайте нам за святость, или за праздничный молебен; они же износят к ним, яже кто может яко за святыню и моление хлеб, пироги, каравай, он жито, а ин деньги».... «Созерцайте убо окрест себе и уразумейте, кто есть христораспинатель, и узрите всякого того быти, иже со еретики любовь и мир и совокупление имать». Таким образом, по мнению Евфимия, «в конец истреблено благочестие и повсюду царствует нечестие», так что и все старообрядцы подпали под власть антихристову, а потому не имут и крещения христианского. Поэтому Евфимий, в третий уже раз, окрестил сам себя, – так как православного крестителя, по его представлению, негде было взять, а затем стал перекрещивать и своих последователей. Так возникло ядро новой секты, которая связывала свою историю с древними, еще допетровскими, скрывающимися по поморским пустыням раскольниками. Положительным требованием Евфимия было то, что истинный христианин должен таитися и бегати, или с антихристом в брань вступити. Не имея зде пребывающего града, он должен быть в буквальном смысле странником и притом неведомым миру, должен разорвать всякую связь с обществом. По этому признаку последователей новой секты стали именовать странниками, бегунами, подполъниками.

Разрыв всяких связей с обществом, постоянное странствование имеет у бегунов смысл догматически-религиозный, тесно связанный с беспоповщинским учением о царствовании антихриста. Основатель бегунства изменил только самое понятие об антихристе сравнительно с другими беспоповцами. По учению последних, антихрист есть нечто мысленное, – совокупность мнимых ересей, содержимых якобы прав. церковью. Посему и представителей власти антихристовой они видят главным образом в православном духовенстве, видимыми же знамениями этой власти считают содержимые церковью обряды. Евфимий и другие учители бегунства изменили этот взгляд, и понятие об антихристе отнесли к преемственному ряду царствующих после императора Петра I лиц; видимыми же знаками антихристовой власти они стали считать разные требования государственной власти и исполнение гражданских обязанностей. Таким образом, они оживили и возвели в догму старые толки о Петре I, как антихристе, распространив это понятие и на последующих царственных лиц. Основаниями для этой догмы послужили, как было и прежде, все преобразования Петра I, но главнейшими из них были следующия: «Петр не прия на ся царского имени, восхоте по римски именоватися император», а властительное имя император без буквы м, т. е. иператор, заключает число имени антихриста 666. Затем, сделавшись императором, он патриаршее лице отстави и состави синод; четырех бо экзархов в присутствие избра, сам же в них пятый седе, предрассуждати духовная; и се являет сидение его в церкви жидовстей. Затем, с целью держать народ в своей власти, он установил народную перепись, ввел подушное и паспорты, «а до сего человецы свободен быша и дань душевную воздавали Господу». Наконец «гордый князь мира во имя Симона Петра – антихрист, егда переписал народ и взаконил богопротивные обычаи, тогда воцарися вполне и устроил антихристу дом царствующий, повелев указом 1722 г. в 5 день февраля признавать объявленного им наследника»44. Вследствие такого учения последователи странничества отвергают существующую царскую власть, и свои мысли не стесняются заявлять прямо даже на следственных допросах. «Ваш господин император, говорил один странник, есть представитель власти антихриста, как потомок Петра великого». «Под свод законов не подхожу, потому что государь – раскольник, христианином его не признаю, потому что он отстал от истинной веры. Это учение я слышал от странников разных мест и сам учил взаимно других». «Власть царя над собой не почитаю, говорил другой странник, за царя Бога не молю и молить не буду, почитаю цари за богоотступники, сопротивники, антихристы». «Аще Вы, царю Николай Павлович, показывал на следственном допросе третий, повелиши соблюсти православную веру, должен воздать дань, честь и поклонение; аще же ни, то ниже чести, ниже поклона, ниже дани, что я подписную собственноручно Дометиан Феофанов, раб Христов»45. Антихрист, по Апокалипсису, будет иметь свой образ или икону; по понятию бегунов, этот образ зверя-антихриста составляет гражданская власть, «у нейже вси человецы в покорстве состоятся, и покоритися властем сим значит покоритися образу его». Духовная же власть суть лживые пророки, проповедующие людям, яко велик царь явися на земли; Никон есть первый лживый пророк46. Таким образом, настоящее состояние не только церкви, но и общества представляет, по учению бегунов, особый греховный, сатанинский мир, во всем противоположный миру Божию47.

Из такого представления и вытекают практические выводы бегунов о невозможности жить в обществе и вести общественные повинности: записываться в ревизию, платить подати, брать паспорта; отсюда вытекает и требование их постоянного странничества и укрывательства. Ясно, что вся означенная система составляет развитие и последнее слово без поповщинского учения о царствовании антихриста и могла явиться и может держаться только на беспоповщинской почве; она показывает, до чего, идя путем строгой последовательности, может договориться беспоповец. От этого, полемизируя против учения странников, беспоповцы других согласий, хотя доказывают и верные в существе дела мысли, но встречают сильные опровержения с точки зрения общего всем беспоповцам учения об антихристе. Так поморцы в доказательство молитвы за царя приводятъ слова Ап. Павла и многие примеры из истории первенствующей церкви, молившейся за царей иноверных. Федосеевцы точно также рассуждают о законности платимой царю дани, и вообще о повиновении царю: «всяка душа, говорят они, властем предержащим да повинуется». Мысли – совершенно верные и доказательства для всякого очевидные. Но странники отвечают на это: «Они тогда языческие властители слуги токмо дьявола нарекошася, здеже о самом сатане состоит слово, и не в покорении ему снятие верных утверждают, но на брань возбуждают»48. Сверх того, относительно молитвы за царя бегуны прибавляют, что молиться о даровании царю победы, значит молиться против самих себя, молиться об истреблении христиан, т. е. их – странников, о пленении их в область антихристову.

Но если возражения поморцев и федосеевцев были бессильны пошатнуть систему странников, то сама по себе она скоро оказалась неосуществимою на деле, так что сами последователи её были вынуждены делать разные уступки. И прежде всего учение основателя бегунства исключало возможность всякой организации секты, лишало ее устойчивости, прочности и будущности. Неимение ни града, ни села, ни дому, постоянное бродяжничество по разным «любезным пустыням» скоро разорвало бы связь между членами секты и само собою прекратило бы её дальнейшее существование. Кроме того, подобный образ жизни, привлекая в секту людей бедных и бездомных, а также беглых преступников, отнимал возможность привлечения в оную людей богатых, привыкших к оседлости, которые могли бы материальным образом поддерживать её существование. Поэтому, по смерти Евфимия, в среде страннической секты возник вопрос: кто может быть последователем секты, тот ли только, кто бегает и скрывается, или может быть и тот, кто открыто живет дома? Наставник Яков Яковлев, рассуждая строго в духе учения Евфимия, утверждал, что только тот может считаться членом общества, кто действительно будет скрываться; но Ирина, бывшая постоянною спутницею Евфимия, и наставник Крайнев находили возможным принимать в общество и тех, кто только даст обет быть странником, хотя и будет жить дома. Споры были довольно жаркие, но победа осталась на стороне последних. Ясно, что в этом случае первое место заняли уже практическия соображения, так что учение Евфимия и оказалось неудобоисполнимым. Таким образом, в состав страннической секты стало входить много лиц оседлых, продолжавших жить в семье и обществе. Этим лицам было поставлено в обязанность давать приют действительным странникам. Все время своего пребывания в мире они оставались и остаются неперекрещенными и именуются только «познавшими веру христианскую» (Стран. 1881 г. № 142), иначе «жидовыми христианами». Так образовались бегунския пристанодержательства; они то и связывают бегунов в одно цельное общество.

Пристани устрояются с разными тайными входами и выходами, большею частию в подъизбищах, или на чердаках, на дворах, огородах и проч. Тайники бывают в виде ям под лестницами, чуланами, шкафами, иногда они устраиваются за стеной, или под двойной крышей, иногда под печкою. Были открыты целыя бегунския деревни, в которых все дома соединены между собою тайниками, а тайник последнего дома выходил в сад, в перелесок, или на большую дорогу.

Пристанодержатели или «жиловые» странники, состоящие членами секты под условием обета странничества, обязаны исполнить этот обет по крайней мере пред концом жизни и умереть действительными странниками. Но и это требование часто исполняется лишь по форме, а не на самом деле. Пред приближением смерти странноприимца родственники его подают в полицию объявление о том, что он куда-то скрылся. Это объявление и служит знаком того, что странноприимец разорвал все связи с обществом. Затем выносят его, или он сам выходит в соседний дом или в тайник и проводит там время «под скрытием и в душеспасительном страхе» ; тут же он принимает и новое крещение, становясь таким образом действительным странником. Тем все странствование в оканчивается. В настоящее время чаще бывает так, что жиловые бегуны в старости или болезни отводятся в лес, где и живут до смерти, и о них обыкновенно говорят, что они ушли на богомолье. Больных детей стараются перекрестить, и они часто умирают. Перекрещивают бегуны большею частью или в озере, или в пруду, или в кадках, на дворах дома.

Умерших странники хоронят в неведомых местах: в лесу, в поле; детей иногда хоронят на пашнях и в огородах. Могила странника неизвестна, никаких насыпей над нею нет.

По нравственным понятиям странники похожи на федосеевцев. Они не только не признали возможности заключения брака, но и от старопоженившихся требовали развода. Действительные странники по наружности – монахи и принимают после нового крещения монашеския имена (Нифонт, Евстафий, и т. п.). Уставы их необыкновенно строги; наказания налагаются очень тяжелыя, особенно за грехи против 7-й заповеди. Но жизнь бегунов слишком далеко расходится с уставами. Летопись страннической секты наполнена самыми возмутительными и грязными фактами разврата, соединенного с грубыми изнасилованиями и истязаниями. Начиная с Евфимия, по показаниям самих странников, нет ни одного наставника, который бы не имел любовниц. К этому присоединялись воровство и грабежи, подавшие повод к самому открытию секты в 1852 году, а также – и убийства49. Все это неудивительно, так как в состав секты входило много ссыльных преступников, которые часто были наставниками и всегда являлись главными ревнителями и пропагандистами.

Непригодность к жизни системы учения бегунов сказалась не только в том, что по смерти Евфимия потребовалось изменить его учение, допустив в состав секты не настоящих странников, а странноприимцев, но и возникновением других вопросов, которые вытекали из самой системы бегунского учения. Эти вопросы породили внутренния усобицы и повели к распадению бегунства на мелкие толки.

В первой четверти настоящего столетия возник вопрос о деньгах, можно ли их брать страннику, так как на деньгах находятся государственный герб (печать антихриста) и показывается ошибочное, по мнению бегунов, летосчисление на 8 лет. Вопрос о деньгах Евфимием был обойден. Но один из строгих его последователей, странник Василий Петров, проводя последовательно учение Евфимия, доказывал, что разорвавший всякую связь с греховным миром, странник не может брать и денег. Так образовался в странничестве толк безденежников. Первые его последователи снова перекрестили сами себя. Но так как без денег жить нельзя, то безденежники просят вместо себя принимать денежную милостыню своих благодетелей – странноприимцев и покупать для них все нужное. Таким образом, по смыслу их учения, печать антихристову они просятъ принимать вместо себя своих благотворителей – странноприимцев, за что и благодарят их, как послуживших им «Бога ради». Это значит, по меткому замечанию одного православного писателя: «благодарю, что вместо меня ты принял печать антихристову»50! Толк безденежников очень незначительный; против него восставал главным образом знаменитый учитель бегунства Никита Семенов. Вместе с вопросом о деньгах возникал вопрос об употреблении книг единоверческой печати, без которых обойтись весьма затруднительно, – так как книги старых изданий очень редки. Между тем в книгах единоверческих имеется выходной лист с упоминанием благочестивейшего Царя и св. Синода Вопрос этот сам по себе дробления не произвел. На одном из бегунских соборов он был решен так, что книги единоверческой печати употреблять можно, только выходной лист следует выдирать. Но с этим решением не все согласились, и книг единоверческой печати некоторые – хотя не многие – вовсе не принимают.

Один из главных наставников бегунства, Никита Семенов, одержавший победу по вопросу о деньгах и об употреблении книг единоверческой печати, породил раздор по поводу написанных им статей для управления и для возвышения нравственности. В этих статьях (всех 84) он учреждал в своей общине нечто в роде церковной иерархии. Управляющий всеми делами должен быть чем-то вроде патриарха, и ему должны повиноваться все странники. Затем, для нескольких мест должен быть старший, вроде епископа, а для каждой отдельной местности – вроде пресвитера. Кроме того, Никита изменил и самое учение основателя бегунства об антихристе; он учил, что антихрист не чувственный человек, а дух, дьявол, действующий в еретиках и отступниках. Те, которые приняли эти статьи, избрали старейшим (т. е. патриархом) самого Никиту: но другие в самом составлении статей заподозрили одно любоначалие и говорили про Никиту, что он «подобен Никону патриарху, издав новый закон». Открытый раскол с Никитою произвели три старца, им же поставленные начальствовать (Иван Васильев – в Вологде, Мирон Васильев – в Пошехонском уезде, и Осип Семенов – около Ярославля), – которые вскоре и сами разделились. Строгих приверженцев Никиты называют «статейниками». Это разделение произошло в шестидесятых годах прошлого столетия.

В то же время (в шестидесятых годах прошлого столетия) возник между странниками и вопрос о браке. Этот вопрос противоречит самому духу учения странников, как людей не имущих ни града, ни веси; но он так же, как и у прочих беспоповцев, возник вследствие потребностей жизни. Один из совращенных в странническую секту (Николай Игнатьев Косаткин, из новгор. губ.), но еще неперекрещенный. во время болезни, на исповеди пред крещением не высказал духовнику желания совершенно разойтись с женою, а ответил, что «если это согласно будет с законом и св. писанием, то разойдусь». Несмотря на такой ответ, наставники решились окрестить его (после чего он становился действительным странником), вследствие тяжкой болезни. Когда же он выздоровел, то сначала его почти насильно развели с женою и детьми, которых также перекрестили. Но вскоре Косаткин сошелся с женою, и у них родилась дочь. После этого он и сделался проповедником учения о нерасторжимости заключенного брака.

В тоже время один из наставников, Мирон Васильев, – противник Никиты Семенова за его «статьи»,– стал толковать, что надобно учредить брак; поэтому всем снова нужно креститься – так как Никита держится де маркионской ереси, и крещение его еретическое. Учение Косаткина и Миронова заключалось в том, что, по нужде, должны до второго пришествия действовать три тайны: крещение, покаяние и брак (как учили и брачники-поморцы). Косаткин снова перекрестил сам себя в реке. После этого он стал перекрещивать и других странников, принявших учение о браке. Старобрачные стали сходиться вместе, а вновь брачить стали под условием взаимного обета и при пении молебна.

В защиту брачной жизни брачные странники указывали на христиан первых веков, которые скрывались от гонителей в пустынях, но некоторые из них вели брачную жизнь. Против этого указания странники – небрачные замечали: «посмотрим, как они с малолетними детьми будут в пустыне странствовать! Первые христиане питали надежду, по окончании гонения, возвратиться в мир, а мы сей надежды иметь не можем».

В последнее время странники, пред выходом в странство, стали даже брать паспорта на настоящее мирское имя, – каковое после перекрещивания они переменяют на другое, и с этими паспортами бродяжничают. Кроме того между современными бегунами замечается еще то явление, что «жиловые» последователи бегунства детей своих оставляют некрещенными, иногда же крестят в православной церкви. Но если случится ребенку опасно заболеть, то его крестит наставник бегунства, и если умрет, то хоронит его секретно от других. Существовало, наконец, подозрение, что бегуны прибегают к душительству, которое именуется «красною смертию». Но фактических данных в подтверждение этого не было открыто.51

Аароновщина или Онуфриевщина. «Исторические сведения об Аароновщине» И. С. Странник, 1862 г. «Замечательное обращение из раскола».

Беспоповщина, вследствие возникших в оной вопросов о браке и об отношении к гражданскому обществу, разделилась на несколько частных сект. Крайними ступенями этого разделения служат с одной стороны поморство, или точнее новопоморство с учением о молитве за царя и о возможности заключения брачных сопряжений, а с другой бегунство с отрицанием всех общественных обязанностей. Но между этими крайними сектами, сверх упомянутых сект (федосеевство, филипповство и др.), есть секты чисто местные, которые по одному признаку приближаются к бегунам, а по-другому к поморцам-брачникам. Такова существующая в Архангельской губернии секта Аароновщина или Онуфриевщина. Аароновщина выделилась из филиповщины. Основателем этой секты был некто Семен Протопопов, в пострижении Онуфрий, живший в царствование Екатерины II. Брат его был городничим г. Холмогор. По совращении в филиповство он поселился в одном ските (анбургском, в 45 в. от Архангельска); но отсюда, как утверждают филиповцы, был изгнан «за прижитие чадородия со своей крестницей». По удалении из скита Онуфрий и стал проповедывать учение о браке, филиповцев же называл еретиками-маркионитами. Его учение о браке такое же, как и учение брачников-поморцев, т. е. он признавал возможность совершения тайны брака лицем неосвященным. Но при этом он расходился с ними в том, что не признавал законными браков староженов, венчанных в прав. церкви, и по отношению к ним требовал или развода, или нового брака. В тоже время Онуфрий обвинял филиповцев и за то, что они отвергают молитву за царя. Но с другой стороны Онуфрий пошел далее филиповцев по вопросу о записи в раскольнические списки. Эти записи он отвергал безусловно, говоря, подобно бегунам, что записавшийся в эти списки признает себя раскольником и, отрекаясь таким обр. имени христианкого, является отступником от Христа. При этом и паспорта он называл печатью антихриста, а также считал грехом давать в судах какие-либо подписки.

Онуфрий нашел себе многих последователей в архангельской губернии (в уездах архангельском, холмогорском и шенкурском), частию же и в вологодской. Переходящих в свое согласие из других согласий он принимал сначала посредством поста, а потом стал всех перекрещивать, как еретиков, по 47 прав. Василия Великого. Онуфрий умер в 1829 г.

Название Аароновщины секта получила от одного вологодского купца, Андрея Жукова, который прозывался Аароновым.