Возмездие

Глава 15. Нарушенное мышление

Прошло два месяца.
Шестьдесят дней не покидающей ни на минуту, даже во сне, боли, и каждый из них в постоянном страхе, что когда Лу вернётся после одной из своих ночных смен домой, Киши уже не будет в живых, что она уйдёт, не дождавшись его, оставив его одного вести это бессмысленное существование: просыпаться каждое утро после ночного кошмара, чтобы погрузиться в дневной.
Для Лу, скорее, наоборот.
Хотя какая для него разница? Абсолютно никакой в этом разницы нет. Что было важным, однако — плюющий в лицо факт, что всё это произошло не с кем-то, как в одном из тех телерепортажей, к которым Лу так болезненно был прикован, а с ними!
И оно до сих пор всё происходило.
Как быстро — думал Лу — как по-сучьи дёшево твоя жизнь может быть разменяна, разрушена! Твоя выстроенная таким трудом крепость падает под одним (хотя одним оно никогда не обходится) бессмысленным смертельным взмахом ножа в руках беспощадного убийцы.
Этот мир был неизлечимо болен, и никакое терпение и снисхождение, никакая любовь и добродетель, никакие жертвы и никакой экзорцизм не смогут исцелить его.
Рыба гниёт с головы, говорят.
Мир неминуемо скатывался в преисподнюю, и на сегодняшний день Лу не имел ничего против этого. Туда ему и прямая дорога.
Аминь!
Лишь одна вещь смогла б, наверное, слегка унять его мировую скорбь и — как добровольно и самозабвенно заблуждался в том Лу Десото — принести частичное, пускай эфемерное, но, по крайней мере, хоть какое-то удовлетворение: своевременное и адекватное наказание преступника, воздание ему по заслугам, справедливая и неизбежная кара.
Возмездие.
Да, возмездие — именно так!
Только видел его он в особом свете, в необычном исполнении. В его акте свершения правосудия не участвуют ни заключающие подозреваемого в наручники полицейские, ни изобличающие его следственные органы, ни судебный процесс, занимающий годы, чтоб осудить убийцу — как плевок в лицо родным жертвы — на каких-нибудь семь-восемь лет с возможностью досрочного освобождения. О нет!
В своей фантазии Лу сам находит преступника и берёт его в плен. Каким образом он это делает, ему неважно, но финальная сцена ему видится очень отчётливо: Лу приставляет массивный тускло сверкающий матово-чёрным металлом пистолет к переносице убийцы, прямо перед его скованными ужасом глазами, и произносит свой приговор, который напоминает больше театрализованный спектакль, в котором участвуют всего два актёра.
Вернее будет сказать, всего один — Лу, произносящий монолог в единственной и, по сути своей, финальной сцене; второй участвующий в этом действии, скорее, является предметом бутафории данного спектакля. Он не более, чем просто муляж, неодушевлённое чучело.
В любом случае — скоро таковым станет.
— Я хочу, чтобы ты хорошо посмотрел внутрь ствола моего стального приятеля, славного малого, и разглядел в нём слабое мерцание свинцового наконечника пули. Видишь? — произносит персонаж Лу в этой сцене. — Она смотрит на тебя, ублюдок, и знаешь, о чём она думает? «Интересно, — думает, — хватит ли у меня кинетической энергии, чтоб расплескать мозги этого никчёмного существа по стене?»
Как и полагается бутафорской кукле, взятый Лу в заложники преступник лишь молчит и продолжает тупо и дико смотреть, как и было велено, в дуло пистолета.
— Это европеец. Немец, если тебе интересно знать, в чём я сильно сомневаюсь, учитывая твоё… к-хм… не очень завидное положение, — ведёт дальше свой монолог Лу Десото. — Девятимиллиметровый Luger… старый добрый kumpel, надёжный и аккуратный. Для тебя он, по большому счёту, слишком великая честь. Ты не достоин быстрой и лёгкой смерти; тебя, тварь, надо бы камнями забросать согласно первобытному обычаю. Но тебе повезло: я цивилизованный человек, так что… bitte schon.
Лу взводит курок, и этот звук раздаётся громче самого шумного передаточного механизма самых больших башенных часов.
— Постой-ка… Слышишь, он что-то шепчет тебе? Das Leben ist zu kostbar… Это истинная правда, mein unglucklicher Freund — о, как же он прав!
К этому моменту «unglucklicher Freund» понимает, что перед ним откровенно сумасшедший человек, и совершенно лишается присутствия духа, испуская жалкие слёзы из глаз, длинные сопли из носа и мочевой пузырь в штанах.
Густой острый запах испражнения, идущего от взятого в плен преступника, бьют Лу в самые ноздри, но он любит этот запах! Это наиболее желанный для него сейчас запах в природе, который он хотел бы чувствовать, исходящим от данного существа, которое он даже не мог называть человеком. И тогда Лу продолжает; он ещё далёк от завершения своей речи, своего приговора:
— Я хочу, чтоб ты хорошенечко всмотрелся в это дуло и углядел, как пуля надвигается на тебя и забирает у тебя всё, что ты имеешь. ВСЁ, понимаешь? Не оставляет от тебя ничего, кроме безжизненной, разлагающейся, поедаемой трупными червями телесной оболочки на глубине двух метров под землёй, в то время как над землёй жизнь продолжается без тебя, такого же никчёмного червя, как и те, что будут тебя пожирать — продолжается, словно тебя и не существовало!
Если б парень мог вымолвить хоть слово, этим словом была бы мольба о пощаде — о ней в настоящий момент кричат его глаза. Но он не может: ужас сковал все до единой его мышцы.
Лу ждёт недолго и не слышит ничего. Что ж, значит — никакой пощады: немой взгляд не в счёт.
— Я хочу… хотя знаю, что ты этого не в состоянии сделать, — завершает, наконец, свой монолог Лу уставшим и потерявшим всякий накал, но взамен приобретшим холодную решимость голосом, — хочу, чтобы ты почувствовал, ЧТО такое потерять самое драгоценное, что ты имеешь в жизни. Имел…
Парень выдавливает-таки из себя какой-то звук и начинает жалостно по-щенячьи скулить в знак того, что он отлично понимает Лу, правда-правда! что он в состоянии почувствовать потерю, о которой тот говорит…
Но он жестоко ошибается, потому что это абсолютно не то, что подразумевает осиротевший отец.
А раз так… Adieu!
Но самая странная, наиболее неподдающаяся объяснению вещь заключается в том, что чем дольше и красочнее Лу Десото рисует себе эту жестокую картину расправы с безликим и безымянным убийцей своей дочери, тем меньше он становится уверенным, что сможет на самом деле исполнить его, довести до конца и нажать на проклятый курок.
«Да побойся Бога! — пытался он вразумить себя, — Ведь это же просто кровожадный отщепенец, нарушивший одну из главных заповедей и, таким образом, перешагнувший порог, за которым возвращения в человеческое общество нет; больное злобное животное, бешеная собака, сорвавшаяся с цепи и потерявшая контроль над собой и своими действиями. Таких не лечат, таких умерщвляют, Лу! Ты должен положить этому конец! О, малодушный жалкий ты трус!!!»

Это всё, впрочем, было бесполезным.
После нескольких месяцев полицейского расследования не имелось ни единственной зацепки, ни малейшей улики, ни одного следа и, в итоге, никого из подозреваемых в совершённом злодеянии. Всё, что у полиции имелось, это пара размазанных отпечатка пальцев, снятых с рукава кожаного жакета Бьянки и не совпадающих ни с одним из имеющихся в их криминальной базе данных.
Каковы были шансы когда-либо идентифицировать их и (что тоже ещё неоднозначно) поймать преступника?
Лу считал: никаких.
Но какими бы безутешными и ранящими душу ни были все вышеперечисленные мысли, имелась ещё одна, которая подавляла своей абсурдностью, но вместе с этим не оставляла сомнений в своей однозначности: допустим, убийца пойман… что дальше? Осуждение на 10, 15 лет, пожизненное заключение, в конце концов, чёрт возьми…
И после этого — правосудие свершилось?
Нет!!! Не для Лу Десото!
Вот этого он и боялся; с этим он никогда бы не смог смириться и жить.
Кто может вернуть им с Кишей несравненную любимую единственную дочь? Никто и ничто. Значит, ни о каком правосудии не может быть и речи. Точка.
Есть и останется лишь неудержимая жажда праведного возмездия, которая слепо требует положить на весы правосудия адекватный груз.
Кто-то назовёт это средневековым атавизмом; кто-то объявит это профанацией справедливости и дискредитацией цивилизованного гуманизма; а кто-то вспомнит о христианской любви и всепрощении…
Что ж… пусть «кто-то» катится ко всем чертям в преисподнюю и убедится, какими весами правосудия руководствуются там.

Лу искренне верил в то, о чём уже не в первый раз думал, только теперь это, к его несчастью, являлось не праздными рассуждениями, а ставшей непоколебимой идеологией. Если б только она помогала ему в его горе…
Осознание того факта, что убийца его дочери до сих пор беспрепятственно разгуливал по улицам города и наслаждался своей никчёмной жизнью, лишало собственное существование Лу смысла.
Утрата вследствие этого ощущалась им в сотни, в тысячи раз больнее, особенно в моменты возвращения в одиозную реальность убогого холодного мира после его кратковременных побегов в мир фантазий, где он временно замещал свои боль и тоску другими чувствами — праведной ненавистью, одержимостью кровной местью и (пусть и мнимым) залечиванием кровоточащей душевной раны приведением справедливой кары в исполнение.
«Не мстите за себя, но дайте место гневу Божию» — гласит апостольская мудрость.
Но Лу Десото настолько запутался — а теперь ещё и глубоко разочаровался — в том, что есть гнев Божий, что теперь полагался в этом лишь на себя.
Во время подобных провалов в дневные грёзы Лу, вероятно, мог разговаривать сам с собой, так как по возвращении из такого состояния он замечал пару раз, что головы людей, оказавшихся в этот момент рядом с ним, повёрнуты в его направлении, и глаза их выражают недоумение и испуг.
«Похоже, я начинаю сходить с ума» — Лу частенько думал и удивлялся, с каким спокойствием и примирением он принимает данную мысль, словно искупление грехов и очищение от скверны своих кровожадных фантазий.
Также, о чём вспомнил Лу, было то, как когда-то — в совершенно иной жизни — он панически боялся оказаться в ныне повторяющемся снова и снова положении бесконтрольности своего поведения и полного неведения о своём душевном состоянии.
Подобные случаи принимали особенно неловкий, если не сказать вызывающий оборот, когда Лу, следуя своей давней привычке, начинал пристально, а теперь ещё и весьма раздражающе разглядывать случайных прохожих или попутчиков.
Вот только предварительным напяливанием на себя тёмных очков он совсем перестал утруждать свои мозги, в нынешние дни нередко пребывающие в достаточно беспорядочном или же подавленном состоянии.
Большей частью в подобных случаях люди старались стушеваться, невольно сжаться в кресле автобуса или поезда под дерзким взглядом (явно не в своём уме) незнакомца и избегать прямого с ним контакта.
Иные же, напротив, принимали это чересчур лично и прямолинейно и тут же отвечали со встречным вызовом: «Ну, что уставился, мужик? Дыру во мне решил просверлить?», или: «Вы что-то имеете против моей внешности, мистер?», или уж совсем истерическое: «Прекрати на меня таращить глаза, извращенец! Я сейчас полицию вызову!»
Да, всякое бывало.
В какой-то мере Лу мог легко их понять и простить, когда его мыслительный процесс возвращался в более-менее прежнее состояние, и он непременно приносил извинения и смущённо ретировался, зачастую тем самым вызывая ещё большее негодование и брезгливость в свою сторону.
Он и сам иной раз пугался своего отражения в зеркале в момент подобного состояния «отключки» — непередаваемая смесь душевного страдания, отчуждённости и неприязни по отношению к совершенно незнакомым людям, граничащей с беспочвенной ненавистью.
Но однажды он почти полностью потерял над собой контроль.

Лу знал этого парня. Он прекрасно его помнил, хотя с тех пор прошло уже, пожалуй, семь или восемь лет. Но… как он мог такое забыть?! Даже имя его не стёрлось из памяти Лу Десото — Джош.
Он учился в одном классе с Бьянкой — с третьего по пятый. Известный задира, насмешник, дерзкий и горластый охульник и матершинник и, в целом, что называется — трудный подросток, который был просто по природе своей неисправимым хулиганом. При таких всегда, увы, образуется небольшая шайка стремящихся быть похожими на него шалопаев.
И вот таковая во главе с пресловутым Джошем и попалась Лу с Бьянкой в один из тех дней по пути со школы.
Разнузданная компания пацанов решила придраться к одному из своих менее «крутых» сверстников, одиноко бредущему рядом, понурив голову. Сначала раздавалось громкое ржание в ответ на колкие фразы в сторону безмолвного и беспомощного мальчишки, затем посыпались тычки и пинки.
Не имея особой привычки вмешиваться в дела подростков, в данном случае Лу просто не выдержал и сделал замечание, другое, пока, наконец, не приказал строгим тоном буйной ватаге пацанов оставить жертву их насмешек и агрессии (в том числе и физической) в покое, если те не хотят предстать перед лицом своего директора школы.
В ответ на это Джош, который был значительно крупнее, чем все остальные его сверстники, живо подбежал к Лу и, брызжа слюной, начал посылать того с директором (директрисой, как позднее оказалось) и полицией в придачу кого куда и разъяснять, где он их видел и на чём вертел.
Пообещав парню неминуемый разговор с его родителями и получив дополнительную порцию ссылок, куда ему отправиться, Лу оставил шумную компанию мальчишек и, оплёванный, продолжил свой путь домой, увлекая за руку ошарашенную произошедшей сценой дочь и пытаясь уклониться от объяснения ей столь неприглядного поведения вконец распоясавшихся подростков.
Лу в самом деле имел беседу с отцом неуправляемого сорванца, как и пообещал.
Она, впрочем, была очень скоротечной и, мягко выражаясь, неортодоксальной.
— Эй! Он ещё пацан, по’ял? — в ответ на поведанное Лу Десото происшествие произнёс тот, испуская вместе со словами крепкий запах пива. — Пацаны вытворяют нехорошие вещи и говорят нехорошие слова, вот так. Это нормально. А ты, браток, не смеешь так разговаривать с моим сыном, и ващще, ты по’ял меня? Если имеется какая-то проблема — разговаривай со мной, вот так. По’ял?
— Так я именно по этой причине здесь и нахожусь и разговариваю с вами, не так ли, сэр? — постарался ответить Лу как можно вежливее. — Видите ли, проблема как раз-таки имеется…
— Ай, да пошёл ты в жопу, мужик! — отец Джоша небрежно кинул противной стороне, развернулся и ушёл назад в дом, захлопнув дверь перед носом Лу.

Но на этом дело не закончилось, к сожалению.
Неделю спустя Лу был срочно вызван в школу в связи с происшествием на игровой площадке на территории школы: его дочь Бьянка сломала руку в результате падения с горки.
Администрация школы заявила, что произошёл несчастный случай, и Бьянка тогда это подтвердила, но Лу мог побиться об заклад, что это было делом рук Джоша — он видел это в обескураженных и печальных глазах своей дочери.
Только лишь по прошествии многих лет — к тому времени они уже сменили место жительства и школу — Бьянка призналась, что «не уверена, но думает», что Джош мог исподтишка поставить ей подножку, так как, лёжа на земле после падения и глядя вверх сквозь слёзы, ей показалось — он стоял там наверху и мерзко улыбался, спешно вслед за этим исчезая с места происшествия. Она не видела отчётливо его действия, повлёкшие за собой падение, и именно поэтому она промолчала в тот день на площадке — объяснила Бьянка.
Её кость довольно быстро зажила. Изгладилось благополучно и воспоминание об этом неприятном событии…

…Пока Лу случайно не увидел Джоша на автобусной остановке.
Теперь тот рыхлый полнолицый парнишка вымахал ростом с Лу, а весил, пожалуй, и побольше. Несмотря на разительное изменение в физическом телосложении, его лицо имело всё то же выражение самодовольного нахальства и необузданного высокомерия дворового лидера.
Только сейчас, если такой «шалопай» скажет, что «в гробу тебя видел», он вполне может подразумевать это в буквальном смысле этого слова.
С такими беспокойными мыслями Лу поднялся следом за парнем в автобус.
Бросив жетон в кассу водителя, Джош грузно плюхнулся в кресло возле окна, вальяжно расплывшись в нём всем телом и широко расставив волосатые ноги.
Лу встал чуть позади него и с нарастающей неприязнью смотрел на его мясистую ногу, подёргивающуюся в такт музыке, просачивающейся из наушников, и на такую же мясистую шею, на которой рдели бордовыми пятнами ряд безобразных прыщей.
Неожиданно безо всякой на то причины Лу почувствовал абсолютную уверенность в том, что именно он, Джош — этот ненавистный «трудный подросток» из далёкого детства Бьянки — совершил страшное преступление, отняв у них с Кишей единственную дочь.
Мгновенный прилив слепой ярости, подступивший к Лу, грозил упразднить все усилия контролировать себя, затмить весь его здравый смысл, какой ещё мог оставаться в нём. Сумасшедшее, можно было сказать, звериное бешенство овладевало им, пока он, не мигая, сверлил пристальным взглядом плоский затылок парня с короткостриженой копной чернявых волос.
Снова, как во время недавнего дорожного инцидента, Лу Десото захлестнули негативные эмоции и унесли в мир чудовищных и словно существующих вне его разума фантазий.

В этот раз он видит себя стремительно бросающимся к Джошу и хватающим негодяя за заднюю часть его толстой и липкой от пота и жира шеи.
Тот, ничего не ведая, сидит и лениво пялится в окно, ощерившись при виде чего-то снаружи или же от прослушивания своей незатейливой музыки. Он не успевает сообразить, что с ним происходит и почему чья-то рука крепко держит его затылок, как вдруг — бэм! — его лицо со всего маху плашмя врезается в стекло, вмиг и напрочь отключая его сознание и превращая мясистый кочан с гривой чёрных волос в ничто более самостоятельное, чем голова огромной тряпочной куклы — неуклюжая и податливая.
Лу, впрочем, не останавливается на этом, и лоб парня с глухим и сочным звуком соединяется со стеклом — бэм! бэм! бэм! — снова и снова, оставляя на последнем густые и живописно-расплёсканные пятна, разводы, брызги и подтёки жгуче-алой крови.
Бэм! бэм! бэм! — неустанно работает рука Лу, точно отбойный молоток, и он отчётливо слышит и чувствует, как к этому методичному тупому стуку начинают примешиваться похрустывание ломающихся костей лица и отвратительное хлюпанье общего расплющенного месива, во что превратилась некогда сытая и надменная физиономия Джоша.
Снаружи за окном прямо напротив развернувшегося театра действий стоит мини-фургон с двумя малолетними детьми, прильнувшими, словно две пиявки огромного размера, к боковым окнам своего автомобиля. Их глаза полны благоговейного страха и восхищённого ужаса, а руки отчаянно машут, привлекая внимание занятой разговором с отцом матери. Та нехотя и с раздражением отвлекается от читаемых мужу наставлений и видит, на что возбуждённо указывают её неугомонные дети.
Лицо женщины искривляется в отвращении и возмущении не столько от самого зрелища, сколько от просмотра последнего её детьми.
«Не смотрите туда, дети! — словно слышит слова рассудительной дамы Лу Десото. — Плохой, плохой дяденька обижает кого-то.»
«Не обижаю, а убиваю кого-то, дура набитая! — поправляет её про себя Лу с неприязнью, в то же время начиная чувствовать себя неловко и по-детски виновато. — Но это он плохой, мэм, не я! Он первый начал! Я лишь…»

С вами вновь Пол Амнедофени на «Маршруте 68», и в эфире — «Последние новости часа»! Добро пожаловать, дорогие телезрители! У нас есть для вас кое-что, только что переданное по горячей линии! В действительности происшествие разворачивается в этот самый миг, когда я с вами разговариваю! У-у-у, впечатляющее кровопролитие… беспрецедентное по жестокости. Причины конфликта пока неизвестны, но похоже на то, что для кого-то день начался не очень удачно.

— Я лишь исполняю то, что он заслужил.
В ненавязчивой атмосфере привычных шумов его резкий голос раздался очередью петард, привлекая внимание немногочисленных пассажиров, включая и его собственное.
Лу всё так же стоял за спиной у Джоша; лицо последнего было повернуто через плечо, и глаза — слегка обеспокоенные, предостерегающие и с неизменным высокомерием — уставлены на странного мужчину, разговаривающего с самим собой.
Лу глянул на стекло — никаких следов крови; затем на виновника и главного «героя» своего причудливого мрачного видения.
— Ты в порядке, мужик? — продолжая развязно полулежать на сиденье, спросил парень; его массивная челюсть слегка замедлила работу желваками и отвисла, обнажая язык, перекатывающий жвачку с одной стороны рта в другую.
Лу промолчал и лишь опустил (дикий, судя по всему) взгляд на свои руки, собранные в кулаки настолько плотно и туго, что кожа на костяшках пальцев, казалось, вот-вот была готова разорваться и оголить белую кость суставов.
Усилие разжать их было безуспешным. Лу также отметил про себя, что в них ещё ощущался некоторый зуд, который хотелось немедленно унять при виде ненавистного врага прямо перед своими глазами.
Не решаясь посмотреть на того ещё раз, чтоб и впрямь не сорваться, Лу развернулся и стремительно, но достаточно неуклюже выскочил из автобуса, хотя это была не его остановка.
Он судорожно несколько раз глотнул свежего воздуха, стараясь успокоить свои нервы и медленно расслабляя скрюченные в кулаки пальцы и корчась от боли, как будто пытался выгнуть те в неестественном для них направлении; затем, наконец, набрал полные лёгкие и выдохнул, едва узнавая свой собственный голос:
— Да, брат… с твоей головой определённо что-то не в порядке! Но, брат… как бы мне в самом деле хотелось наказать эту жирную мразь!
Так Лу стоял какое-то время на безлюдной остановке в наступающих сумерках, разминая суставы своих кистей и всматриваясь вдаль, куда отбыл злополучный автобус, и… это невольно восстановило в его памяти образ исчезающего в тоннеле поезда.
По его лихорадочно горящим щекам несколькими струйками катились слёзы, но он их не замечал.