Мемуары моего отца. Война

               


                От Одессы до Москвы на войне.

Виктор Крумм, записано в 2009 году, отец умер в 2019 году в возрасте 95 лет и 9 месяцев.


Я живу в Америке. Мой адрес — Калифорния, город Западный Голливуд. Мне 86 лет. Я пользуюсь всеми льготами, которые предоставляются беженцам из СССР, хотя в Америке не проработал ни одного дня. Здесь я живу с 1993 года и уже давно являюсь гражданином этой великой страны. Таковы парадоксы жизни.
Я думаю, что когда-нибудь мои внуки прочитают эти воспоминания. У меня есть какое-то почти мистическое чувство, что какая-то сила хранит меня, даёт силы и помогает переносить болезни без больших страданий.
Сейчас уже первый час ночи. Спать пока не хочется, и я попробую написать ещё немного о своих фронтовых приключениях. Оглядываясь сегодня на свою молодость, я почему-то не думаю, что мои поступки были глупыми или что, поступай я иначе, был бы счастливее. Наверное, жизнь была бы другой. Но была бы она лучше и удачнее? Думаю, что нет.
Итак.
В 1940 году я окончил десять классов 116-й Одесской средней школы. Почти все мои товарищи были призваны в Красную армию, так как призыву подлежал 1922 год рождения. Я же учился вместе с ребятами на год старше себя — так получилось.
Я поступил в Одесский водный институт и успел до войны окончить первый курс судомеханического факультета.
18 июля 1941 года меня призвали в Красную армию. Вместе со многими одесситами я оказался под Днепропетровском. В составе учебного батальона 2-го запасного стрелкового полка наш батальон принял первый бой у села Диевка.
Там находился какой-то завод.
Впрочем, слово «бой» не совсем отражает действительность. Настоящего боя не было. Наступавший противник подверг нас сильному миномётному обстрелу. Появились первые убитые и раненые.
Кто-то сообщил, что соседняя рота уже оставила окопы.
Командир отделения сержант Сычов послал меня в штаб батальона узнать обстановку. Штаб находился примерно в ста метрах позади наших окопов. Я выбрался из траншеи, добрался до землянки и увидел внутри только мёртвого телефониста. Больше никого не было. Нас оставили одних. Никто даже не предупредил об отходе. Командование батальона просто бросило нас. Под сильным миномётным огнём я ползком вернулся к своим и доложил Сычову всё, что увидел. Он сразу приказал оставить окопы и отходить в тыл. Приказ был выполнен. Вместе с нашим отделением отходили солдаты и из других отделений роты. Во время отступления один из бойцов был тяжело ранен осколками мины. Его фамилия была Райнов. Он очень боялся, что его бросят. Я взял его под руку и помог идти дальше. Потом, кажется, передал его какому-то санитару.
Много лет спустя, уже в Америке, примерно через три или четыре года после публикации обо мне очерка в газете «Форвард» под названием «Глава морской династии» (мой старший сын и два внука тоже стали моряками), этот человек — Арон Райнов — разыскал меня через редакцию. Он благодарил газету за помощь в поисках своего фронтового «спасителя». Так, совершенно неожиданно для самого себя, я оказался человеком, который когда-то спас ему жизнь.Сейчас он живёт в Нью-Йорке, и мы иногда созваниваемся.Мы продолжали отходить в тыл и, наконец, выйдя из зоны обстрела, по понтонному мосту переправились на левый берег Днепра.
Во время переправы нам навстречу шли люди — в сторону города. Меня это очень удивило. Я даже остановил одного из них и предупредил: — В город уже входят немцы. Наши войска его оставляют. Но он ответил: — Там моя семья. Я должен за ней вернуться.Кстати, наш сержант Сычов тоже не пошёл дальше с нами. Где-то неподалёку у него оставалась семья. Что с ним стало потом, я так никогда и не узнал. Мы — я, Брюня Хоровер, Нюмка Ладыженский и ещё двое товарищей — старались держаться вместе. Впереди лежал путь на Новомосковск, а затем на Павлоград.
Вся дорога была заполнена людьми. Военные — это были остатки разбитых частей Красной армии, отступавших на восток. Гражданские — люди, не желавшие оставаться под немецкой оккупацией. С воздуха нас непрерывно бомбили и обстреливали «мессершмитты» и «юнкерсы». Каждый раз толпа бросалась врассыпную, а после налёта снова собиралась и продолжала путь. Добравшись до Новомосковска, мы разыскали военную комендатуру и доложили о себе. Комендант сообщил, что наш учебный батальон находится в лесу за Павлоградом. Однако мы решили не спешить. Нам казалось, что несколько дней ничего не изменят. Возле комендатуры были вырыты окопы, где можно было спокойно переночевать, а в комендантской столовой без особых вопросов кормили всех военнослужащих. Никто не спрашивал, откуда ты и к какой части принадлежишь. Если человек был в военной форме — значит, свой.
Стояло жаркое августовское лето. Ночевать в окопах было даже приятно — прохладно и спокойно. Но на третий день к комендатуре подъехал грузовик. Приехавшие военные начали буквально силой загружать в кузов всех вооружённых солдат, которые попадались им на глаза. Они объясняли: — Немцы вот-вот прорвут оборону. Есть приказ: всех, у кого есть винтовка, отправлять на передовую без разговоров.
К счастью, нам удалось спрятаться. Но Брюня Хоровер решил иначе.
Он сказал, что не имеет права уклоняться от приказа, сам вышел из укрытия и сел в кузов грузовика. Машина, заполненная людьми, вскоре уехала к линии фронта, находившейся совсем недалеко. Больше мы Брюню никогда не видели. Когда в 1944 году я вернулся в освобождённую Одессу, то узнал, что он пропал без вести.
Мы же ещё несколько дней успешно скрывались от подобных облав, во время которых особисты собирали всех военнослужащих и отправляли их прямо на передовую.
Потом ещё некоторое время скитались по прифронтовой полосе. Питались чем придётся. Иногда просили продукты у обозников, вёзших продовольствие своим частям. Вернее, просили довольно настойчиво. Мы говорили: — Всё равно немцы могут всё это захватить. Лучше накормите своих солдат. Обычно это действовало.
Кроме того, выручали огороды. Там росли помидоры, которые мы ели прямо с грядок.
У Нюмки Ладыженского была своя маленькая хитрость. Он всегда носил с собой неразменную трёхрублёвую купюру. Подходил к какой-нибудь хате и просил продать молока. Но сердобольные женщины почти всегда денег не брали. Они понимали, что перед ними голодные солдаты. Почти у каждой муж или сын были на фронте, поэтому они старались нас накормить. Так прошло около двух недель. Наконец мы решили, что дальше тянуть нельзя, и отправились искать свой учебный батальон. В лесу нас встретили как людей, вернувшихся с того света. — Мы думали, что вы погибли...
На удивление, никто даже не спросил, где мы пропадали всё это время.
Вскоре поступил приказ выйти к железнодорожной станции и грузиться в товарные вагоны. Когда эшелон тронулся на восток, мы искренне обрадовались. Значит, нас увозят подальше от фронта. Начальство объяснило, что нас направляют туда, где расположены военные училища. Из-за больших потерь среди командного состава требовались новые командиры, а большинство из нас имело среднее образование.
Мы поверили, что действительно едем учиться. Но оказалось, что судьба приготовила нам совсем другой путь.Мы ехали всё дальше и дальше на восток.
Через несколько суток наш товарный эшелон пересёк Волгу. Ещё через день поезд остановился прямо в степи. Поступила команда: — Выгружаться! На построение!
Вокруг была голая степь. Стоял уже сентябрь. По земле мела позёмка, лёгкий снежок стелился над равниной. Когда мы построились, перед нами появился какой-то командир с голубыми петлицами и двумя кубарями. Мы сразу стали спрашивать:
— Куда мы прибыли? Где военное училище? Ответ был коротким: — Вы зачисляетесь в воздушно-десантные войска. — А училище? — Никакого училища. Кто будет хорошо служить, сможет попасть в полковую школу и стать младшим командиром. Разговоры прекратить! Шагом марш! Пришлось подчиниться. После долгого перехода мы пришли в небольшой городок Фридергейм, в Республике немцев Поволжья. Наше отделение разместили в пустом одноэтажном доме. Внутри никого не было. Во всю стену тянулась большая печь. На полу валялась Библия на немецком языке и множество листовок. Среди них оказалось обращение Всесоюзного старосты Михаила Калинина к жителям республики. В нём говорилось, что на территории Республики немцев Поволжья якобы были подготовлены аэродромы для приёма немецкой авиации и что ни один немец, даже состоявший в партии большевиков, не сообщил советской власти о готовящемся предательстве. Поэтому всё немецкое население подлежит выселению.
Было видно, что людей отсюда увозили в большой спешке. Они успели забрать далеко не всё. Вскоре начались строевые занятия и подготовка к парашютным прыжкам.
Все должны были пройти медицинскую комиссию. За отказ прыгать с парашютом грозил военный трибунал. Мы были зачислены в 23-ю воздушно-десантную бригаду 10-го воздушно-десантного корпуса. Прыгать предстояло с четырёхмоторных самолётов «Максим Горький». Однако совершить учебные прыжки наша бригада не успела. Соседняя, 22-я бригада, уже провела десантные учения. После них стало известно, что один из бойцов погиб — у него не раскрылся парашют. Примерно в середине октября поступил новый приказ. Наш 10-й воздушно-десантный корпус перебрасывался под Москву. Немцы стремительно приближались к столице, и её необходимо было защищать. Поэтому совершенно верно говорят, что Москву отстояли сибирские и дальневосточные дивизии. Именно они сыграли огромную роль в обороне столицы.
После прибытия наша рота разместилась в небольшом городке под Москвой. Нас расквартировали по домам местных жителей. Начались напряжённые занятия и ежедневные марш-броски. Зима выдалась необычайно суровой. Мороз доходил до сорока — сорока двух градусов. Иногда мы проходили за день по тридцать-сорок километров.
Надо сказать, что наш корпус состоял главным образом из двух совершенно разных категорий людей. Одни уже прошли через тяжёлые бои на Украине — в основном это были одесситы и другие фронтовики. Другие прибыли из Сибири и с Дальнего Востока и настоящей войны ещё не видели. Из-за этого постоянно возникали споры.
Те, кто ещё не был на фронте, уверяли, что быстро разобьют немцев, рассказывали, как будут брать их на штык. Фронтовики только усмехались. Мы уже знали цену подобным разговорам. Я тоже не мог спокойно слушать подобное хвастовство.
Как-то утром перед тактическими занятиями нам не выдали завтрак. В строю все возмущались, но только разговорами дело и ограничивалось. Тогда я сказал:— Наши жалобы ничего не изменят. Вот если бы весь строй отказался идти на занятия, тогда начальству пришлось бы обратить внимание. Но прозвучала команда:— Шагом марш!
И все, как обычно, пошли в лес. На этот раз взвод вёл не командир, а младший сержант Яцейко. Темой занятия было оборудование миномётного окопа. За полчаса мы полностью выполнили задание. Я спросил: — Что будем делать дальше? Яцейко ответил совершенно спокойно: — Побродите по лесу. До окончания занятий оставалось ещё больше двух часов. Мне показалось совершенно бессмысленным без дела ходить по лесу в сорокаградусный мороз, да ещё в кирзовых сапогах. Я решил вернуться в расположение части. Со мной пошёл красноармеец Кожевников. Тогда я ещё не подозревал, чем закончится этот, казалось бы, пустяковый поступок.Через несколько дней хозяйка дома, где размещалось наше отделение, по секрету сказала мне:
— К тебе приходил какой-то капитан. Расспрашивал, какие разговоры ты ведёшь.
Я не придал этому большого значения. Но уже на следующий день меня вместе с Кожевниковым вызвали к командиру нашего 10-го воздушно-десантного корпуса генералу Краеугольному. Генерал потребовал объяснить, почему мы самовольно ушли с тактических занятий. Я спокойно изложил свою точку зрения. — Товарищ генерал, после того как за полчаса мы выполнили всё задание, младший сержант предложил нам просто бродить по лесу. Я считал бессмысленным два с половиной часа ходить без дела в сорокаградусный мороз, да ещё в кирзовых сапогах. Поэтому решил вернуться в расположение части. Генерал внимательно выслушал меня и неожиданно спросил:
— Ты, что же, сам хочешь командовать? — Да, хочу. — Марш отсюда! Разговор закончился. Через день меня арестовали. Гауптвахты в части не было, поэтому меня посадили в пустую избу, сняли поясной ремень и приставили часового.
Следствие вёл молодой лейтенант из особого отдела. Его фамилии я уже не помню.
Начались допросы. Потом были очные ставки с бойцами нашего взвода.
Они подтверждали, что я говорил: у немцев больше танков и самолётов, чем у нас, а также рассказывал о тяжёлом положении на фронте. Всё это следствие пыталось представить как пораженческие разговоры. Тогда я ещё не понимал, насколько серьёзно обстоят мои дела. Теперь, спустя много лет, думаю, что всё вполне могло закончиться расстрелом. Самое удивительное заключалось в том, что 7 ноября 1941 года Сталин в своём выступлении сам сказал, что Германия действительно превосходит Советский Союз по количеству танков и самолётов. Но когда следствие велось против тебя, такие доводы никого уже не интересовали. Через две недели следователь сказал мне: — Я буду просить прокурора ограничиться дисциплинарным взысканием. Ты уже четырнадцать суток просидел под арестом. Я обрадовался. Но радость оказалась преждевременной. На следующий день он пришёл мрачный.
— Прокурор показал мне три папки с твоим делом и сказал только одно: «Пусть идёт под трибунал». Ещё через день меня привели в небольшую избу. За столом сидели несколько военных в полушубках. Мне объявили, что я предстал перед военным трибуналом, после чего зачитали обвинительное заключение. Любопытно, что обвинение в распространении сведений о превосходстве немецкой армии к этому времени уже исчезло. Теперь мне вменяли совсем другое. Во-первых, призыв к невыполнению приказа идти на занятия. Во-вторых, самовольный уход с занятий вместе с красноармейцем Кожевниковым, которого, как утверждалось, я уговорил уйти вместе со мной. Меня спросили: — Признаёте себя виновным? Я понимал, что спорить с трибуналом бесполезно. Поэтому ответил: — Признаю себя частично виновным.
Во время заседания прокурор задал свидетелям один вопрос, который мне хорошо запомнился. — Было ли так, что Крумм призывал всех отказаться идти на занятия? Выходил ли он из строя и пытался ли увести за собой остальных? Свидетели подтвердили: — Нет. Были только разговоры. Никаких действий он не предпринимал.
Вероятно, именно это обстоятельство и сыграло свою роль.
Приговор оказался неожиданно мягким: «Семь лет лишения свободы условно с направлением на фронт». После оглашения приговора один из членов трибунала посмотрел на меня и спросил: — Понимаешь, что теперь должен сделать? Я ответил, что не понимаю. Тогда он объяснил: — Хорошо воюй. Получишь орден или будешь ранен — кровью смоешь свою вину. Тогда судимость будет снята. Эти слова я запомнил на всю жизнь. Мне выдали запечатанный пакет с моим делом и приказали самостоятельно явиться в ближайший военкомат города Киржача. Сейчас уже не уверен, правильно ли помню название города, но, кажется, это был именно Киржач. Несколько часов я шёл пешком. Добравшись до военкомата, сдал пакет и устроился на полу в пустой комнате ждать дальнейших распоряжений. На следующий день прибыл эшелон с призывниками из Москвы. Это были люди в гражданской одежде. Они расположились рядом со мной прямо на полу. Некоторые сразу начали играть в карты. Игра называлась «рамс». И разговаривали они на каком-то незнакомом мне жаргоне. Я спросил одного из них:
— Откуда вы? Он спокойно ответил: — Из Москвы. — А кто вы? Он усмехнулся.
— Бывшие заключённые. Оказалось, что мой собеседник был карманным вором.
По законам военного времени он получил десять лет заключения, но потом ему предложили написать заявление с просьбой отправить его на фронт, чтобы искупить вину. То же самое сделали и остальные. Все они были профессиональными ворами.
Карманник представился: — Сергей Крылов. По-нашему — щипач. Именно Сергей Крылов впоследствии стал моим настоящим фронтовым другом. Ему я доверял так же, как самому себе.Через день нас снова погрузили в товарные вагоны и отправили в Гороховецкие лагеря, кажется, в Горьковской области. Там мы жили в землянках, ожидая отправки на фронт. Потом нас перевели в Татищевские лагеря. Или, может быть, было наоборот — теперь уже точно не помню. Прошло слишком много лет.
И там мы тоже жили в землянках. Однажды к нам вошёл старший лейтенант и спросил:
— Кто хочет служить в миномётных подразделениях? Я уже успел понять, что тяжелее всего приходится пехоте. Поэтому сразу ответил: — Я хочу. Вместе со мной вызвались Сергей Крылов, Коля Климов и ещё несколько человек, фамилии которых я уже не помню. Кстати, Климов впоследствии дослужился до майора и в 1943 году командовал миномётным батальоном. Старший лейтенант показал нам 82-миллиметровый миномёт. Тогда я понял, что сделал правильный выбор. Нас направили в 1090-й стрелковый полк 323-й стрелковой дивизии, в батальон 82-миллиметровых миномётов.
Каждый расчёт состоял из командира отделения, наводчика, заряжающего, подносчика боеприпасов и ездового с лошадью и санями. Во время больших переходов ствол, опорную плиту, двуногу и ящики с минами грузили на сани. Старший лейтенант забрал нас с собой, и через несколько часов пешего перехода мы прибыли в расположение батальона. Фронт находился совсем рядом. Перед нами лежала деревня Зверинцево, которую немцы двумя месяцами раньше отбили у нашего полка. В избе, куда нас привели, находились ещё двое офицеров. Один представился командиром батальона, другой — командиром миномётной роты. Первый вопрос был неожиданным:
— У кого какое образование? Выяснилось, что у меня был один курс Одесского водного института, у Климова — семь классов, а большинство остальных окончили только один-два класса начальной школы. Командир батальона сразу предложил мне должность писаря. — Будешь жить при штабе в землянке. Работа спокойная.
Но ещё после трибунала я принял для себя твёрдое решение. О своём условном приговоре я никому рассказывать не собирался. Я понимал, что в той неразберихе никто специально не станет разыскивать сведения обо мне. Тем более что прибыл я вместе с бывшими заключёнными. Тогда ещё не существовало штрафных рот и штрафных батальонов. Они появились только позже, в 1942 году. Я хорошо запомнил слова судьи:«Воюй так, чтобы заслужить орден». И подумал: какой орден может получить штабной писарь? Поэтому начал всячески отказываться. Говорил, что у меня плохой почерк, что терпеть не могу писать, что я неаккуратный человек и всё равно не справлюсь.Командир батальона удивился. Он явно не понимал, почему человек отказывается от спокойной и безопасной службы. Наконец я не выдержал и сказал:
— Я пришёл сюда не писарем быть. Я пришёл воевать. После этого меня оставили в покое. Писарем назначили другого бойца, тоже имевшего семь классов образования.
Я облегчённо вздохнул. Но радость оказалась недолгой. Командир роты объявил:
— Назначаю вас командиром миномётного расчёта.Я хорошо понимал, какая это ответственность. Командир отвечал не только за людей, но и за всё имущество расчёта: миномёт, боеприпасы, лошадь, сани. Я попытался отказаться. — Не могу...
Ответ последовал мгновенно:— Хотите снова под трибунал? После этих слов мне ничего не оставалось, кроме как ответить:— Слушаюсь. Так я стал командиром миномётного расчёта. Постепенно оказалось, что командовать не так страшно, как мне казалось вначале. Через месяц мой расчёт был признан лучшим в батальоне.
Мне присвоили звание сержанта. В петлицах появились два треугольника.
Вместо трёх рублей солдатского жалованья я стал получать сто шесть рублей как младший командир. Но дело было даже не в деньгах. Я неожиданно понял, что командовать иногда легче, чем подчиняться.Мне уже не приходилось стоять часовым.
Теперь моей обязанностью было проверять посты, следить за дисциплиной, отвечать за людей. Это была совсем другая ответственность. Так прошла зима. Потом наступила весна 1942 года. В марте наша дивизия вместе с другими частями Западного фронта перешла в наступление. Меня стали направлять в артиллерийскую разведку. В лесу это выглядело так. Я забирался на самое высокое дерево, вооружённый биноклем, и корректировал огонь наших миномётов. Внизу, под деревом, с телефонным аппаратом и катушкой провода лежал Сергей Крылов. Он передавал мои команды на батарею. Во время обстрела одновременно стреляли дивизионная артиллерия, полковые миномёты и другие батареи. Разрывов было столько, что определить, где ложатся именно наши мины, почти невозможно. И всё же я видел, что многие разрывы уходят в сторону от немецких позиций. Не выдержав, я громко выругался. Снизу неожиданно раздался голос:— Кто это там так ругается?
Я раздражённо ответил: — А вам какое дело? Кто вы такой? В ответ услышал:
— Заместитель командира дивизии полковник Зайцев. Если не перестанешь ругаться — сниму тебя с дерева, как кукушку. Я сразу понял, с кем разговариваю.
— Извините, товарищ полковник. Просто снаряды ложатся совсем не туда, куда нужно.К этому времени я уже был помощником командира взвода.
Многое из того, что происходило тогда, я сознательно опускаю. Если описывать каждый день войны, воспоминания стали бы слишком объёмными.
Наш полк вёл наступление. За всё время удалось продвинуться всего на двести метров. В лесистой местности немцы создали глубоко эшелонированную оборону. Каждая высота, каждая опушка леса были заранее пристреляны. Наступать было чрезвычайно трудно. Вскоре поступил приказ прекратить наступление. Позднее мы узнали, что немцы начали крупное наступление на Воронежском направлении, и командованию пришлось перебрасывать силы на другие участки фронта.
В начале лета 1942 года командир нашей роты Владимир Николаевич Шотинок решил, что я заслуживаю офицерского звания. Меня направили на трёхмесячные курсы младших лейтенантов при штабе 10-й армии в Калуге. В августе 1942 года я успешно окончил курсы, получил звание младшего лейтенанта и вернулся в свою 323-ю стрелковую дивизию. Однако служить в прежнем полку мне не пришлось. Начальник отдела кадров дивизии направил меня в соседний, 1086-й стрелковый полк, командиром взвода ротных 50-миллиметровых миномётов. Конечно, мне хотелось вернуться к своим, с которыми я прошёл самые тяжёлые месяцы войны. Но на фронте желания офицеров никто не спрашивал. Я получил назначение в 3-ю стрелковую роту. Для начала командир батальона поручил мне возглавить засаду, расположенную в лесу. Честно говоря, я так и не понял, какую задачу должна была выполнять эта засада. Но возражать не стал. Во-первых, я был ещё совсем молодым офицером. Во-вторых, не хотел, чтобы меня приняли за труса. Засада выглядела довольно странно. Посреди леса находилась небольшая поляна диаметром метров пятьдесят-шестьдесят. По её краю, примерно через каждые пять метров, лежали бойцы лицом наружу. Через несколько человек располагались ручные пулемёты. В центре была выкопана небольшая яма для командира засады, накрытая плащ-палаткой. Стоял мороз — пять, а иногда и десять градусов ниже нуля.Раз в сутки нам приносили пищу. Днём и ночью были слышны звон котелков, кашель солдат, лязг оружия. До сих пор удивляюсь, что немцы нас так и не обнаружили. Через пятнадцать суток меня сменил другой офицер. Вскоре такие засады вообще отменили. После этого моя служба свелась к обычной работе командира миномётного взвода. Мои миномёты должны были в любой момент открыть огонь и прикрыть передний край обороны нашей роты. Для этого мы регулярно производили пристрелку местности, определяя ориентиры и готовя данные для заградительного огня. Иногда пехотинцы жаловались: — Товарищ лейтенант, ваши мины слишком близко ложатся к нашим окопам. Однажды ко мне даже пришёл особист. Он сказал: — Не дай Бог, если хотя бы одна ваша мина попадёт по своим... Я прекрасно понимал свою ответственность. Через позиции моего взвода постоянно проходили разведчики батальона. Каждый раз они приглашали меня сходить с ними в разведку. Я неизменно отвечал: — Не могу оставить взвод. В случае тревоги именно мои миномёты должны были поддержать разведчиков огнём. Но однажды они всё-таки уговорили меня.
Мы почти три часа ползали у немецких позиций. Честно говоря, особой пользы от этого выхода я не увидел. Расположение большинства немецких огневых точек было известно заранее. Мне казалось, что разведчики просто выполняли ежедневную привычную работу. После этого похода я не удержался и довольно язвительно высказался по поводу их «героических прогулок».Разведчики обиделись. С тех пор через мой участок они больше не ходили. 23 февраля 1943 года наши войска снова перешли в наступление. Теперь уже многое стёрлось из памяти. Помню только непрерывные перемещения. Наш батальон менял позиции, вслед за ним двигались роты, взводы, миномёты. Мы находились на совершенно открытой местности. Немцы непрерывно обстреливали нас артиллерией и миномётами. По каким-то причинам наша артиллерия почти не отвечала. Ночами мы лежали прямо на снегу.
Иногда удавалось найти старые окопы. Горячую пищу подвозили только один раз в сутки, ночью. Раненых становилось всё больше. Особенно хорошо я запомнил 10 марта 1943 года. Именно в тот день я был ранен дважды. Мой взвод занимал большую воронку от авиабомбы. Впереди находилась деревня, которую незадолго до этого наши войска отбили у немцев. Мы установили миномёты и были готовы поддержать пехоту огнём. Ночью немцы неожиданно перешли в контратаку. Мы открыли беглый огонь.
Все имевшиеся у нас мины были выпущены по наступавшему противнику.
В деревне ещё работали наши станковые пулемёты. Но с рассветом они внезапно замолчали. Почти сразу со стороны деревни начался сильный огонь по нашим позициям. Стало ясно, что немцы снова овладели деревней. Передо мной возник тяжёлый выбор. Приказа на отход я не получал. Самовольный отход означал трибунал.
Остаться — означало почти наверняка попасть в плен. Я принял решение сам.
— Миномёты — на вьюки! Отходим! Под сильным огнём расчёты выбрались из воронки и побежали к своим позициям. Я был налегке и добрался первым. За снежным валом находились командир роты, несколько офицеров и бойцов. Я сразу спросил:
— Почему мне не передали приказ отходить? Ответа не последовало. Только теперь я понял, что остался без своего взвода. Ни одного из своих миномётчиков рядом уже не было.Дальше произошло то, что я помню до сих пор так ясно, словно всё случилось вчера. Немцы снова пошли в атаку.Лёжа за снежным валом, я увидел высокого немецкого солдата в белом маскировочном халате. Он бежал впереди остальных прямо на наши позиции. Я прицелился и подумал:«Вот это, наверное, будет первый немец, о котором я смогу сказать, что убил его лично». Но выстрелить я не успел. В ту же секунду пуля пробила указательный палец моей левой руки и раздробила приклад винтовки. Удар был настолько сильным, что оружие буквально вырвало из рук. Я отполз немного в сторону и начал перевязывать руку. Кровь текла сильно, но, к счастью, кость пальца оказалась цела. Командир роты, увидев это, на прощание махнул мне рукой, словно прощаясь. Я решил отползать в тыл. Но чем дальше полз, тем сильнее меня мучило чувство, что поступаю неправильно.
Я всё время думал о своих солдатах. Что будет с ними? Что будет, если они останутся без командира? Я остановился. Повернул обратно. И снова пополз к своим.
Несколько офицеров решили контратаковать и попытаться вернуть деревню.Я попросил у молодого солдата автомат. Он молча протянул его мне. Нас было человек пятьдесят. С криком «Ура!» мы поднялись и пошли вперёд. Прошло всего несколько минут. Я почувствовал страшный удар в спину. Пуля попала в позвоночник.
От сильнейшей боли я со всего размаха упал на землю. Автомат вылетел из рук.
Первая мысль была одна: «Неужели убит?..» Почему-то всю войну я был уверен, что погибнуть мне не суждено. И даже тогда, лёжа на снегу, первым делом попытался понять, жив ли ещё. Полежав немного, я убедился, что нахожусь в сознании.
Значит, жив. Тогда я снова пополз к своим. Каждое движение отдавалось страшной болью. Хуже того — немецкий автоматчик заметил меня. Стоило мне начать двигаться, как он открывал короткую очередь. Я замирал. Когда стрельба прекращалась — снова полз. Так продолжалось несколько раз. По счастливой случайности больше ни одна пуля меня не задела. Наконец я дополз до нашей сорокапятимиллиметровой противотанковой пушки. Молодой артиллерист продолжал вести огонь по немецкому танку. Вокруг пушки лежали убитые. Танк бил по расчёту осколочными снарядами.
В этот момент из тыла появился другой солдат. На санках он привёз боеприпасы.
Наводчик, почти не оборачиваясь, приказал ему: — Отвези лейтенанта в санвзвод.
Меня уложили животом на сани. Я помогал руками, насколько мог, удерживаться во время движения. Так меня вывезли из-под огня. Сначала я оказался в санитарном взводе. Потом — в санитарном батальоне. После этого были госпитали Калуги и Москвы. О дальнейшем лечении и обо всём, что произошло после ранения, я подробно рассказал в другом своём очерке — «Мой последний бой». Так закончился первый, самый тяжёлый период моей войны. Позади остались Одесса, отступление через Украину, воздушно-десантные войска, военный трибунал, первые месяцы на фронте, первое офицерское звание и тяжёлое ранение. Впереди меня ждала новая фронтовая жизнь, о которой я тогда ещё ничего не знал.