Хранители порога 2. Глава 5

На следующий день Вика позвонила сама.

Телефон завибрировал на столе, и Антон, увидев её имя на экране, на мгновение замер. Сердце сжалось в тугой, болезненный ком.

— Антон, мне очень нужно тебя увидеть, — голос её звучал мягко, почти нежно, но в нём, где-то глубоко, чувствовалась та самая сталь. — Давай встретимся на крыше старого универмага. Помнишь, как мы в детстве туда забирались? Ты, я и Милана.

— Зачем? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается липкая волна тревоги, а медальон под рубашкой начинает слабо теплеть.

— Хочу вспомнить. Поностальгировать. Ты же не против?

Он знал, что должен отказаться. Каждая клетка его тела кричала об опасности. Чувствовал — она задумала что-то. Что-то страшное. Но в её голосе, в этих знакомых, родных интонациях, было столько прежней Вики, что он просто не смог заставить себя сказать «нет».

— Буду через полчаса, — коротко ответил он, накидывая куртку и направляясь к выходу.

— Антон, задержись-ка. Нам нужно серьёзно поговорить, — голос мамы заставил его замереть у самой двери.

Он обернулся. Она стояла в проёме кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на него с той особенной, пронзительной тревогой, которая бывает только у матерей, видящих, что их ребёнок катится в пропасть.

— Я очень тороплюсь, мам.

— Мне звонил твой классный руководитель, — строго, но с дрожью в голосе сказала она. — Ты написал контрольную по алгебре на двойку, Антон. Двойку! Ты, который всегда был лучшим по точным наукам. И не думай, что я не знаю о твоих прогулах. Три дня тебя не было в школе. Три дня! И твоё поведение в последнее время… ты стал сам не свой.

— Мама, пожалуйста, — он устало потёр лоб, чувствуя, как внутри разливается свинцовая тяжесть вины, — давай поговорим позже. Меня правда ждут. Это очень важно.

— Антон! — она повысила голос, и в нём прозвучало отчаяние.

Но он уже открыл дверь и шагнул за порог, чувствуя себя последней сволочью. Мама была права — и в учёбе, и в прогулах, и в том, что он изменился. Но объяснить ей правду он не мог. Просто не имел права. «Я обязательно со всем разберусь, — мысленно пообещал он, сбегая по лестнице. — Позже. Когда все закончится».

Старый универмаг встретил его запахом пыли, запустения и старых деревянных перекрытий. Подниматься на крышу пришлось по полуразрушенной пожарной лестнице, где каждая ступенька грозила провалиться под ногами, а стены были покрыты выцветшими граффити и чёрными подтёками. Наконец он толкнул тяжёлую, скрипучую дверь и вышел на крышу.

Отсюда открывался вид на весь город — на старые кварталы, на поблёскивающий вдалеке залив, на осенние парки, раскрашенные золотом и багрянцем. Когда-то, в другой, прошлой жизни, они сидели здесь втроём — он, Вика и Милана, — свесив ноги в пропасть, и мечтали о том, кем станут, когда вырастут. Теперь Антон стоял на том же месте, но город внизу казался чужим, холодным.

Вика подошла совершенно неслышно. Он ощутил её присутствие только тогда, когда её рука мягко, почти ласково легла на его плечо. Но пальцы, коснувшиеся шеи, были ледяными.

— Ты всё-таки пришёл, — сказала она, и в её голосе прозвучало глубокое, собственническое удовлетворение. — Я знала, что ты придёшь.

— Ты просила, — Антон почувствовал, как медальон под рубашкой резко нагрелся, и мысленно проклял себя за то, что не догадался убрать его в карман.

Она встала рядом, почти касаясь его плечом, и устремила взгляд на закат. Осеннее солнце, огромное и красное, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в тревожные, кровавые тона. Ветер трепал её распущенные волосы, и на одно короткое, обманчивое мгновение Антону показалось, что перед ним — прежняя Вика. Та, которая смеялась, мечтала, верила в лучшее.

— Красиво, правда? — сказала она задумчиво. — Я всегда любила это место.

— Да. Очень красиво.

— Давай сделаем селфи? На память, — она достала телефон, и в её голосе появилась почти детская, беззаботная интонация. — Как раньше.

Он кивнул, не в силах возражать. Она подошла ближе  к краю крыши, и поманила его. Антон, чуть помедлив, шагнул ближе и встал рядом. Она приобняла его за плечи, её прикосновение обожгло холодом даже сквозь куртку — и нажала на кнопку, нацелив объектив на их лица. Улыбнулась, взглянула на снимок и, удовлетворённо кивнув, убрала телефон в карман.

— Знаешь, я часто вспоминаю, как мы сидели здесь, — она снова повернулась к закату, и её лицо было спокойным, почти умиротворённым. — Мы были такими глупыми, такими наивными. Верили в дружбу до гроба, в вечную любовь, в справедливость. Думали, что весь мир будет лежать у наших ног.

— А что ты думаешь теперь? — тихо спросил Антон, чувствуя, как холод разливается по венам.

— Теперь я знаю правду, — она медленно покачала головой. — Мир принадлежит не добрым и не наивным. Он принадлежит тем, кто не боится брать. Кто готов идти до конца. Я поняла это только недавно.

Она шагнула ближе, и Антон увидел её глаза вблизи. Они были чёрными, бездонными, и в их глубине клубилась древняя, нечеловеческая тьма.

— Ты ведь боишься меня, Антон, — сказала она, и это не было вопросом.

— Нет, — солгал он, заставляя себя смотреть ей прямо в глаза.

— Врёшь, — она холодно усмехнулась. — Ты боишься, потому что знаешь правду. Знал с самого начала, с того дня, как я очнулась. Знал, что я — не она. Но ты всё равно приходил. Снова и снова. Почему?

— Потому что я люблю её, — сказал он твёрдо, не отводя взгляда. — Настоящую Вику. И я её не брошу.

Что-то дрогнуло в её лице. На одно короткое, почти неуловимое мгновение Антону показалось, что он увидел там — под маской, под тьмой — боль. Или гнев. Или страх. Он не успел понять.

— Твоя настоящая Вика — слабая, жалкая, — прошипела Гордыня, и её голос изменился, стал глубже, чужим, древним, полным ядовитого презрения. — Она сидит в самой глубине и плачет. Зовёт тебя. Цепляется за твой образ. Но она никогда не вырвется. Никогда. Я не позволю.

— Она вырвется, — твёрдо сказал Антон, чувствуя, как медальон обжигает грудь, а внутри поднимается горячая волна ярости и надежды. — Ты её недооцениваешь.

Гордыня расхохоталась. Смех был холодным, резким, как звон разбитого стекла, и от него мороз пробегал по коже.

— Ты — глупый, наивный мальчишка, — сказала она, отсмеявшись. — Ты правда думаешь, что ваша жалкая любовь сильнее меня? Я древнее, чем этот город. Я древнее, чем эта страна. Я видела, как рушились великие империи, как короли и императоры становились моими рабами. А ты — маленький художник, который даже не может сдать контрольную по алгебре, — думаешь, что сможешь меня остановить?

Она шагнула к нему вплотную, и он невольно отступил на шаг. Край крыши был уже совсем рядом. Ветер ударил в спину, холодный и сильный, и где-то далеко внизу шумел ничего не подозревающий город.

— Ты всегда был помехой, — продолжала Гордыня, и её голос стал тихим, вкрадчивым, почти ласковым. — Твоя глупая, упрямая вера в неё. Твоя безнадёжная любовь. Ты не даёшь ей утонуть, держишь на поверхности. Ты — её якорь. И знаешь что? Без тебя она утонет за несколько дней.

— Она не утонет, — Антон чувствовал, как земля уходит из-под ног, но не мог остановиться. — Она сильнее тебя. Ты сама это знаешь. Ты боишься её.

— Она — ничтожество! — в голосе Гордыни прорезалась ярость, и её лицо на мгновение исказилось. — Как и ты. Как и все вы, жалкие людишки. Но я избавлю её от этой мучительной надежды. Прямо сейчас.

Она резко, без замаха, толкнула его в грудь.

Антон почувствовал, как ноги отрываются от бетонного края, как тело, ставшее вдруг невесомым, падает назад, в пустоту. Ветер засвистел в ушах. Он инстинктивно выбросил руки вперёд и в последний, отчаянный миг успел ухватиться пальцами за шершавый, крошащийся карниз. Ноги повисли над пропастью. Город внизу качнулся и поплыл.