Отец сказал

Я учился в одиннадцатом классе и совершенно не представлял кем я буду. Я не задумывался, куда буду поступать после школы. Будущее моё зияло пустотой, точно провал в забытом колодце. Я не мучил себя вопросами о призвании, не вглядывался в туманные горизонты институтских аудиторий — время текло мимо, не оставляя следов.
Однажды отец обронил, будто приговор, короткое: «Поедешь поступать в Пограничный Институт». Я лишь молча кивнул, даже не пытаясь вникнуть в смысл этих слов. Раз отец сказал — значит, так и будет, спорить здесь не о чем, да и незачем.

Память выхватывает другое лето — после восьмого класса мы с ним уже ездили поступать в Уссурийск. Родители тогда грезили Суворовским училищем, но я провалился на вступительных испытаниях, и дома долго висела та тягостная тишина, что бывает после несбывшихся надежд.

В десятом классе отец снова собрал меня в дорогу — на этот раз в Хабаровск, к базе КАФ, Краснознамённой амурской флотилии. У отца в городе была густая сеть знакомств, точно корневище старого дерева: работая в конторе деревенского леспромхоза, он умудрялся иметь «блат» повсюду. И во флотилии нас встретил его давний приятель — начальник школы техников Военно-морского флота, крепкий мужик с лихими усами, восседавший за столом.

— Возьми к себе сына, — выдохнул отец, и в голосе его слышалась та особая, не терпящая возражений просьба, что рождается лишь из глухой веры в людские связи.

— Филиппыч, сколько парню? — поинтересовался усач, прищурившись.

— Шестнадцать. Десятый класс, — ответил отец.

— Рановато, — протянул тот, поглаживая ус. — Давай договоримся: ближе к восемнадцати, когда призывной возраст подойдёт, ты мне напомнишь — я выпишу направление в военкомат. Сына твоего определят на флот, а я уж его к себе в школу заберу. — И план этот прозвучал так чётко, будто был выверен по штурманской карте.

Взрослые обменялись крепкими рукопожатиями, и мы с отцом двинулись обратно, оставив за спиной запах солярки и морской соли. Я знал: после двух лет учёбы получу мичманское звание, а там — корабли, дальние походы, суровая романтика военных вахт. Судьба казалась расписанной до последней черты, и я покорно готов был шагать по этой колее — раз отец сказал.

Но в одиннадцатом классе он обронил новые слова, от которых всё переменилось: «Хабаровский Пограничный Институт». И я опять не возразил, даже не шелохнулся в душе, потому что к отцовскому слову привык относиться, как к закону.

Я часто слышал дома истории о старшем брате Вовке, что сбежал из Уссурийского Суворовского, едва ступив на его порог. О среднем — Сашке, которого родители отправили в Хабаровск на штурм ХВВСУ - Хабаровского высшего военного строительного училища, позже переименованного в ХПИ, но Сашка так и не перешагнул через КПП, развернулся и ушёл. Теперь настал мой черёд — третьего сына. И я послушно принял эту ношу, будто она всегда лежала на моих плечах.

Лето 1996 года встретило меня прощаниями. У калитки мать обняла меня крепко, перекрестила широким материнским крестом, губы её шептали что-то древнее, как сама вера. Отец довёз на мотоцикле до пристани — мы сухо обнялись, и он лишь коротко махнул рукой вслед. Я ступил на борт теплохода «Заря», и вода мерно зашумела за бортом, унося меня в Хабаровск — поступать в «погранку».

В родную деревню я вернулся лишь спустя полгода, но уже не тем мальчиком. На плечах моих сидела новенькая шинель, а на погонах красовалась буква «К» — курсантская отметина. Я приехал в свой первый отпуск, и мать, глядя на меня, крестилась уже с другим чувством.

Отец сказал — и я поступил. Так сбывалась воля родителей, и так начиналась моя жизнь.