Прости меня

Нина просыпается медленно, выплывая, цепляется за обрывки сна, которые самым нелепым образом смешиваются с полумраком комнаты, со светлым абажуром торшера, на который проецируются цифры будильника. 4.25. Ночь, которой никак не стать утром. Нине снилась мама, и Нина была страшно рада ее увидеть, потому что мама не снилась давно, и дневные воспоминания стали терять остроту, и притупилась ноющая боль одиночества, и даже взгляд на мамину фотокарточку вызывал в памяти только жаркий, звенящий от цикад вечер, и мама сидела у стога сена, закусив травинку губами - она смотрела на отца. А во сне мама была в любимом Ниной сарафане - жатого ситца, желтом, с бледно-голубыми цветами, и этот сарафан так шел маме, ее загорелой коже и она была молодая и красивая, и шла навстречу заходящему солнцу, и солнечный диск нимбом сиял в ее волосах. Нина во сне никак не могла понять, сколько же ей, Нине лет - ведь мама так молода тут? А мама шла, и видна была дорожная пыль, в которую мягко попадала ступня, и пыль была, как бронзовая пудра. Пахло дождем, сеном, березовым листом, негромко пахли луговые травы, и краснела земляника на обочине. Ласточки чертили закатное небо, громко, с печальными криками, словно прощаясь, а впереди - там, куда шла мама, видна была широкая петля реки и крошечные домики, рассыпанные по берегу, и Нина поняла, что это Задонск её детства, и сейчас на дороге их ждет папа, с вечной палкой, вырезанной из орешника и сестра с бидоном - а в бидоне парное молоко, и уже начали собираться наверху желтоватые сливки. Мама шла, становясь все легче, все невесомее, и вот Нина бросилась за ней, желая одного - догнать, догнать, обхватить за плечи, прижаться и закричать - мама, мама, прости меня, мама ... и она бежала, а расстояние не уменьшалось, только вдруг мама будто услышала Нину, полуобернулась - такая, как на той фотографии, закусившая зубами травинку. И Нина увидела ее лицо - близко-близко, и серые мамины глаза глядели на нее с такой всепрощающей любовью, что Нина заплакала во сне, и споткнувшись, упала и так лежала, не в силах подняться. Колотилось сердце, и рука привычно шарила таблетки на тумбочке, и не было никакого спасения, и прощение получить было - невозможно.