По разные стороны

- у тебя, чего, бессонница, - спрашивает Никита, и на дисплее высвечивается довольная Никина физиономия, - у нас восемь утра!
- у нас шесть, подъем, я сегодня еду в Бюгдё, представляешь? - Никита видит, что Ника бегает по кухне в смешных штанах с розовыми Teddy Bear на попе, - ой, вообще! там корабли! викингов! Осебергская ладья! ой, ну! Никит, ты за меня рад?
- безмерно, - теперь Ника смотрит на дисплей и видит угол избы. Из швов торчит пакля, образуя неряшливые пасмы, а вдоль стены стоят холсты, подрамники, и всюду, куда достает глаз - коробки, самовары, выгоревшая и ломкая трава для натюрморта, сухие маковые головки, сморщенная рябина,гранаты со впалыми щеками. Никита небрит, в тельняшке, в джинсах. На ногах валенки, - я поработать сегодня хотел, а видишь, - он подносит телефон к окну и Нике видно серую муть, в которой плавает оранжевый фонарный глаз, - снегу нападало. Буду чистить. Ну, что, наши никто не звонили?
- да нет, - Ника складывает посуду в машинку, - смотри, прикол, да? Я старые фотки нашла, хочешь?
- нет, - Нике слышно, как он заливает кипятком растворимый кофе в кружке, - я тут пару этюдов вчера сделал, посмотришь?
- давай вечером, ок? - Никиту раздражает это её "ок", и норвежские словечки, и вся её, Никина, такая-на-показ счастливая жизнь. Все, что еще четверть века назад казалось абсолютно киношным, журнальным, выдуманным, то, о чем и не мечталось - ну, так, хорошо бы в Венгрию? Или аж в Берлин? Но Норвегия не интересовала ни её, Нику, ни Никиту. Хотелось Парижа, с его бензиновыми пятнами на влажном асфальте, хотелось Рима как филиала Пушкинского музея, хотелось Мадрида, Лондона, Копенгагена, Токио ... Ника с Никитой, учившиеся на параллельных потоках в Суриковском, дружили так - попадая в одну компанию, без особого любопытства друг к другу. Никита на живописи, в поиске своего слова, в бесконечной штудии, музейных копиях, пленерах, натурщицах - зануда, одним словом, и Ника - на теории искусств, ни к чему не обязывающая профессия, вольная, насыщенная общением с прекрасным - если повезет, конечно, стать кем-то вроде Паолы Волковой. Ника порхала, бесконечные романы с подающими надежды художниками, актерами, режиссерами, пара неудачных, как она сама говорила "ходок" замуж, болезненные разводы, и вдруг - фантастически удачное замужество, за какого-то помешанного на Мунке норвежца-искусствоведа, спешный отъезд в Осло, и жизнь, поначалу так изумившая Нику своим комфортом и новизной, но в конце конце концов, наскучившая. От искусствоведа она ушла сама, теперь снимала мансардную комнатку, радовалась одиночеству и втягивала жизнь в себя - полной грудью. Никита не сказал нового слова в искусстве, женился, развелся, оставил жену с дочерью, долго и некрасиво пил, заводил романы со студентками и натурщицами, наделал долгов и вернулся в деревню под Вологдой, откуда и был родом. Пейзажи его покупали охотно, он выставлялся, но тосковал отчаянно, сдерживаясь, чтобы не запить и не пустить себе в лоб пулю. С Никой разговаривал каждый день, тайно завидуя её беззаботной удобной даже по европейским меркам жизни, и все мечтал об одном - проснуться бы вот так, в такой же мансарде, на таких странно безжизненных простынях асфальтового цвета, подойти к забранному решеткой окну, распахнуть его - и смотреть на Христианию, лежащую почти у ног, а после отправиться в кафе, или куда они там ходят, и пить кофе, и есть яичницу с копченым лососем, а потом важно ходить по чистым улицам среди напыщенных важных домов и садится с этюдником - работать под восхищенные возгласы прохожих... Ника, спешно приглаживая волосы щеткой, прыгая на одной ноге - в поисках кроссовок, неудачно сброшенных вчера на кухоньке, думала о том, чтобы она отдала за то, чтобы проснуться в Никитиной избе, в которой пахнет дымом от березовых дров и немного печным угаром, на высокой кровати, у которой спинка с голубыми шарами, и дешевые продранные простыни, и лежать, не желая просыпаться окончательно, уткнувшись носом в ложбинку под мышкой, и гладить пальцем серебряный нательный крестик, который прилип к его плечу, и думать о том, что впереди еще такой огромный день, со снегом, который заметает косые избы, и можно будет надеть большущие теплые, с печи валенки и стоять на крыльце, подставив ладони под снежинки, а Никита подойдет сзади, уткнется ей в затылок, и тогда она его спросит, ты что, совсем не помнишь, что у нас с тобой - БЫЛО, а он пожмет плечами и скажет виновато - Ник, правда, не помню ... а когда, 8 марта? А она ему скажет - на Новый год, тогда, у Зварницких, на даче? И снег пойдет еще сильнее, и их заметет и отрежет - от всего мира, и от Осло, и от Вологды ..