Деревенские скрепы

- Я не понимаю, как это - нет света? Марик, сделай что-нибудь! - Марина Сергеевна кривит губы, - вызови этого, как его? Монтёра? Электрика?
- Рыбочка, - Марк Евгеньевич распахивает створки, и в окно врывается победный шум дождя, - это же деревня! Откуда тут монтёры? Тем более - электрики?
- А как же они живут, - Марина всплескивает руками, - у них же есть провода, значит, к ним полагаются электрики? Марик, я хотела позвонить Соне! А это можно сделать без электричества?
- Никак нет, - Марк Евгеньевич подставляет ладонь под дождь. В ладонь падают лепестки, березовый листок и какая-то веточка, - теперь у нас нет ни связи, ни света! Мы с тобой - в сказке! Долой цивилизацию! Мы с тобой - Адам и Ева! Робинзон и ... ну ты можешь называть себя ... Пятницей?
- Идиотские шутки! - Марина Сергеевна злится, - у Сони день рождения, если ты еще помнишь! Надо поздравить ...
- Напиши письмо, - Марк Евгеньевич светит фонариком в выдвижной ящик письменного стола, - вот, бумага. Вот - ручка! Конверт купим завтра. Пиши. Я зажгу для тебя керосиновую лампу!
Керосиновая лампа, покрыв изнутри копотью прозрачную колбу, отчаянно воняла керосином и странно гудела. Бабочки, пяденицы, блеклые, невзрачные, прилетали, кружились у стекла и сгорали, оставляя невесомый пепел. Марина, разучившаяся писать ручкой, выводила буквы печатными, потом плюнула и решила писать - как получится ...
" Анька, это сумасшедший дом! Твой отец - безумец! Он приволок меня в какую-то страшную дыру, не спрашивай названия, я не запомнила. Он снял на месяц косую какую-то избу, здесь пол под наклоном, представляешь? Мы спим в разных комнатах, за драными занавесками, у него кровать с голубой спинкой, с панцирной сеткой! Она скрипит, как чахоточная! Я приспособила диван, знаешь, с откидными валиками, как в кино? Пружины впиваются мне в бок. У меня позвоночник! Это мука. Ты понимаешь, твой отец сошел с ума, ему нужна русская деревня, он решил писать повесть! Как будто нельзя делать это в приличном отеле! Я боюсь, что тут есть клопы. Мне кажется, меня кто-то кусает ночью. Тут нет водопровода. Он умывается на дворе, там висит рукомойник, но ты такого не знаешь. Такая бочечека, внутри стерженек, надо по нему бить ладонью, и вода польется. Здесь нет душа. Никакого. Твой сумасшедший отец ходит на берег грязной речки и намыливается на берегу. Потом он лезет в воду и кричит. В воде наверняка микробы и змеи. Я грею воду в тазике. Тут нет газа, Аня! Газа - нет! Электроплитка, со спиралью. Еще есть огромная печь, она страшная. Там наверняка кто-то живет. Твой отец не смог ее растопить, и мы чуть не угорели. Это было ужасно, все в копоти, а он смеется! Потом, мне кажется, что здесь живут мыши. Я видела кота, он крался мимо нашего дома. Очень страшный кот. Наверняка, больной. Аня, здесь нет продуктов, ты представляешь? Ни одного супермаркета! На сто километров! Вчера приехал грузовик, на нем железный дом с дверью. Это - автолавка. В ней привезли хлеб и супы в пакетах. Твой папа ходит за молоком за несколько километров! Наверное, километра три! Он берет банку и ходит. А как он может пить молоко, там же микробы? Я даже боюсь думать, откуда это молоко? Наверное, эту корову не обрабатывают? А он пьет. И ест яйца, это ужасно. Сырые! Он собирает грибы, и жарит. У него печень, Аня! А он их ест. И тут так все пахнет, невыносимо просто. И еще - удобства! Это кабинка в огороде! Туда нужно бежать даже ночью, а дверь на веревочке. Кругом крапива, и я думаю, в крапиве - змеи. Теперь сломалось что-то и у нас не будет электричества. Я заболею, Анечка, дочка ..."
Марк Евгеньевич, поставив свечи каре - так, чтобы лист бумаги был ровно освещен, побежал своим быстрым, нервным почерком по листу белейшему бумаги ...
"Анька! Ну что? Сбылась моя мечта! Мы с твоей матерью в Барменково! Чудная деревня, глушь, кругом поля, боры, луга заливные! А воздух! Руки раскинешь, кричишь - ого-го-го!!! И тебе вторит небо, и даже крошечный жаворонок! Все исполнено любви, солнца и покоя. Долой город, долой погоню за Золотым Тельцом! Только самоограничение, жизнь аскетическая, строгая, умная! Никаких развлечений - только чтение, чтение и анализ накопленного. Ничто не отвлекает. Никакого быта! У меня дивная солдатская койка, к черту ортопедические матрасы! К черту всю эту мебелишку, пропитанную ядом! Фанерный стол. Сундук. Шкап. Именно - шкап, и еще - ситцевые занавесочки, и половички, знаешь, домотканые? Чугуны! Анька! чугуны, ухваты - каждый по размеру чугунка! Умываюсь во дворе, под липой, и гремлю, понимаешь ли, рукомойничком, ах ты, "Женитьбу Бальзаминова" помнишь? Ну?! Прошу твою мать, чтобы окатила меня колодезной водой, с ведра, ну ... куда там. Визг, писк. По вечерам на речку - нырнешь, дух захватывает! Солнце за бор садится, речушка замирает, окушки шныряют, что ты! Бросай ты своего датчанина и свой Хольте буржуазный, что твой Йенс против нашего тракториста - тьфу! Куплю вам дом, корову, овец? Матиаса в Матюху перепишем, заживем! Ох, дочь ... я только тут понял, вот они, корни-то! Вот она, степь широкая, раззудись плечо, вот он, Толстой наш, Лев Николаевич! На сено пойду, вот те крест! А твоя мать все рыдает, ей подавай Марбелью! Ей давай курорты! Отели! Шик! А я всю жизнь пупок рвал - а на что? Вот оно, поле - вот она, береза ... кстати, грибы скоро пойдут..."
Тут догорели свечи, сели батарейки. Утром, перепрыгивая через разлившиеся ручейки, Марк Евгеньевич дошел до почты. Потянул на себя дверь, зашел в комнатушку с низким потолком. За крытым голубым линолеумом прилавком сидела скучная деваха, надписывала ценники "мыло даярушка 56 рублей", "шанпунь для волос 265 рублей". Увидев мокрого Марка Евгеньевича, приветливо зевнула, - чего желаете? Мне бы конвертов. - Марк Евгеньевич озирался по сторонам. - Авиа, наверное, заграницу? Есть? А никаких нету, - еще слаще зевнула девица, - и свету нету, в район не дозвониться, дороги упавши, либо на другой неделе када завезут, - и продолжила писать.
Марк Евгеньевич вышел на крыльцо почты, спугнул ласточек, гомонивших у гнезда под застрехой и сказал сам себе, - нет, ну скрепы же? Никто и не обещал конвертов "Авиа" ...