Дед сашка пантелеев

Дед Сашка Пантелеев сидел на выстывшей к вечеру веранде, мерз, с тоской смотрел на мух, упрямо бьющихся в загаженные стекла, водил пальцем по клеенке, расписанной турецкими огурцами, и страдал. Даже здесь, на веранде, было слышно, как толкутся в избе голоса его детей - старшего Витьки, средней Нинки и младшего Вовки. Дети съехались на сороковины по матери, умершей тихо и спешно, как будто по извечной привычке своей никому не мешать. Она нагнулась бросить ведро в колодец, да так и застыла, а потом повалилась набок, и будто уснула. Дед и хватился её только через час, думая, что она пошла убирать корову или снять яйца, или перебрехиваться с соседкой через забор, или белье замочить на стирку, или делать ту, самую обыденную, работу - которою в деревне и не считаешь трудом. Плакали по бабе Вале всей деревнею, и гроб несли на руках, а не везли, как других, на грузовике. Дед после смерти жены впал в какое-то странное забытье, и все казалось ему, что он маленький еще, белобрысый пацаненок, бежит к речке в перешитой из отцовской гимнастерки рубашке и портах по колено, с удочкой из лещины и большой консервной банкой из-под американских галет, переделанной в ведерко. А то - школьник, в вязаной бабкой кофте, которой он стеснялся отчаянно и норовил стащить за зерноскладом, на подходе к школе, и дальше бежать стремглав, стуча зубами от холода. А то вдруг он тракторист, и жаркое солнце бьет в глаза, и трактор грохочет натужно, и тащит борону, а он, напустив на лоб челочку, клеит к углу рта папироску и высматривает Вальку среди девчат из ее бригады. А то он, в новом пиджаке, с гармонью на лаковом ремешке, едет в кузове грузовика свататься к Вальке, и вылетает из кузова прямо в жижу, текущую с фермы ... и все мнится ему, что он разный, и старый, и молодой, и вот, Вальку встречает с первенцем у роддома в районе, а вот Витька, трехлеткой, поранил палец лезвием топора, и кровь все хлещет, а он, Сашка, губами пристал к ранке и силится ту кровь остановить, а вот и средняя Нинка, с первой банкой собранной земляники бежит к нему на покос, спотыкается, и земляника разлетается по жнивью, и Нинка плачет, а он выбирает эти ягодки тихонько, чтоб не смять и кормит её с ладони, а вот, тут, младший, в первый раз опившийся самогонки в 5 классе, и он, Сашка отнимает ремень у Вальки, лупцующей Вовку со страшными словами. Все это и наполнило его дни, и весь быт пропал, стали ненужными все иные дела, а важным стало одно - память о Вале, с которой прожито, почитай, полвека, и с которой душа срослась, как срастаются, сплетаются стволами деревья. Тоска по жене была так сильна, что Сашка не ощущал желания есть, или пить, а хотел одного - сидеть, курить, и смотреть в дымные облаки и видеть дорогую Валю. За стеной что-то громко охнуло, забасил старшой, Витька, подтянула ему Нинка, визгливо, как пила, которую разводят напильником, и опять все стихло. За Сашкиной спиной отворилась дверь, потянуло печным угаром, сивушным духом и затхлой вонью сопревших тряпок, на веранду вышел младший, Вовка, верткий, чернявый, не в мать, не в отца, поскребыш - как звала его Валькина мать. Ну, че, бать, надумал? - с порога бросил он в спину отцу, - давай, подписывай бумаги. Мы тебе в районе квартирку подберем, раз с нами не хочешь, и живи себе. Пока не помрешь, - хихикнул он, - бать, пока покупатель на избу есть, давай, мы уж задаток взяли, бать? Добром не хошь, - Вовка приблизился к отцу, зашептал ему на воротник рубахи, ровно над загорелой за лето шеей, - бать, соглашайся ... а не то сдам тебя в престарелый дом, будешь с инвалидами куковать, а? Деду Сашке хотелось схватить Вовку, как в детству, за чуб или за скользкое, пельменное ухо, да протащить так, пока не поймет, поганец ... но Вовка сызмальства таким был, да и пошел, куда таким и дорога - в милицию - полицию. Тут и остальные вышли - дородный, лысый Витька, пузатый, одетый по-городскому дорого, и Нинка, мать-одноночка, с испитым прокудливым лицом и добрыми, Валькиными, глазами. Обступили его, продай, подпиши, и все пугали, и золотые горы сулили, и опять стращали престарелым домом, а то и вовсе подзаборной какой жизнью. И было так Сашке тяготно от них, и не было сил возражать, что он встал, набросил на плечи ватничек, нагретый долгим сидением, смахнул с плеча тяжелую Вовкину руку, вышел на двор. Отцепил Гаврюшу, старого своего, такого же, подслеповатого, в колтухах кобеля, и пошел, пошел, ускоряя шаг - туда, через редеющий, мреющий алый осинник, за болото, ловко обходя бочажины, щупая привычной к этим местам ногой влажный мох - и вышел на взгорок, с которого видно было на многие версты кругом. Самый дальний лес стоял густо фиолетовым гребнем, а ближний краснел, играл всеми оттенками золота, шелестел, охорашивался, и солнце, победно сиявшее весь день, уходило на запад, словно закрывая за собой дверь в светлый, ясный мир. Сашка сел у сосны, раздвоенной после удара молнии, потерся затылком о шершавую кору, смежил веки, и увидел Валентину, в ярком городском плаще и резиновых сапогах. Повязанная модным платком с надписью Paris, она улыбалась ему широко и радостно, и корзинка с грибами, которую она держала в руке, качалась, как лодка, и грибы падали из нее. Сашка, крикнула она ему, иди ко мне, тут грибов как много! и он дернулся, и вдруг испугался, что одет он в старый ватник, и неловко в таком показаться перед ней, такой молодой и нарядной, но она все манила его рукой, все звала - Сашка, Сашка, - и он поднялся, и побежал, а она шла к нему навстречу, только он никак не мог до неё дойти.
Так и уткнулся дед Сашка лицом в серый мох, усыпанный ржавыми иглами, только сжал рукой пястку земли, перемешанной с иголками и да крохотными грибами маслятами. Верный Гаврюша его завыл, заскреб сточенными когтями землю, и лег рядом, будто отогревая своим дыханием замерзающего деда.