Последний аккорд 15 часть

Макс шёл по двору с бутылкой полусладкого вина в кармане. Единственное, что пришло ему в голову, когда он решил: надо с кем;то поговорить, иначе мысли сожрут его изнутри. Он и сам не знал, зачем ему этот алкоголь: держишь в руке — и кажется, что не так уж всё плохо.

Настя лежала в стационаре. Её упрямству не было предела. «Я буду рожать, и точка», — и от её упрямства у Макса внутри всё сжималось. Врачи предлагали варианты, говорили спокойно, по;деловому, а он слышал только одно: «возможно, неизлечимо». И в голове крутилось: «А если потом будет тяжело? Если мы не потянем? Если она сломается, а я не смогу её удержать?» Он не мог сказать ей этого вслух — не имел права, да и не хотел ранить. Но эти слова грызли его по ночам, не давали спать, заставляли мерить шагами кухню, пока за окном чернел ноябрь.

Позвонив Константину, он уговорил его подтянуться к нему. Квартира, что досталась Насте по наследству, не приносила радости.

  — Макс, что у тебя ещё стряслось? Настёна в больнице, под присмотром врачей. Давай подтягивайся: мы со Светланой одни. Александр будет с минуты на минуту. У нас новый текст для песни. Светлана полночи корпела над ним. Я уже слышал песню в её исполнении. Полнейший отпад.

  — Ребята, сегодня я не в состоянии буянить по барабанам. Если вы не желаете ко мне присоединиться, то сегодня как;нибудь без меня.

  — Что это с ним? — спросила Светлана, когда Костя закончил разговор и швырнул телефон на стол.

  — Сам не пойму. Надо выручать друга.

  — Тогда почему мы ещё здесь? На автобусе минут двадцать езды до их дома.

  — А как Сашка? Он уже мчится сюда на всех парусах.

  — Тогда придётся дождаться, а потом…

Пока друзья дожидались Александра, Макс шёл по направлению к своему подъезду. Подходя ближе, он краем глаза заметил фигуру, скучающую у стены: кто;то стоял, ссутулившись, опустив лицо. Макс замедлил шаг. Что;то в этой позе было знакомым.

— Геннадий? Казалось, ещё немного, и он накинется на парня. И тот наконец;то получит по заслугам. Но что;то сдерживало его. И вместо того, чтобы навешать парню тумаков, он задал ему вопрос:

  — Что, опять пришёл права на жильё качать? Где же ты раньше был? Когда матери было плохо?

Геннадий поднял голову. Лицо его было серым, измученным, и в нём не осталось ни наглости, ни той бравады, с которой он когда;то уговорил друзей «просто припугнуть» Настю. Сейчас он выглядел как мальчишка, который наконец понял, во что вляпался, и испугался по;настоящему. Геннадий не знал, с чего начать.

  — Чего тебе здесь надо? — разошёлся Макс, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Разве тебе не дали понять, что тебе здесь совсем не рады?

Геннадий осмотрелся по сторонам, проверяя, нет ли за ним слежки. И только потом заговорил:

  — Я… я не к Насте. Я знаю, что она в больнице. Я к тебе. Или… к Косте. Мне надо с вами поговорить. Пока не стало поздно.

  — А ты знаешь, по чьей вине она туда попала? Будь моя воля, я бы ни секунды не церемонился с тобой. Растоптал бы. Сколько зла ты ей принёс! Твоя мать была в своём уме, когда подписывала документы на завещание. И мы оба с тобой об этом знаем. Насте сейчас не до того. Она находится в крайне тяжёлом положении. Если с ней что;нибудь случится, я тебя в порошок сотру. Предлагаю по;хорошему: выпишись из квартиры и исчезни с поля зрения.

  — Макс, ты ничего не понимаешь: механизм запущен. Я попал в такую западню, из которой мне самому не выбраться. Мой дядя не тот человек, которого можно кинуть. У него слишком длинные руки: он доберётся до Насти даже в больнице. А потом…

Геннадий не досказал: Макс перешёл в наступление, не замечая ничего вокруг себя.

  — Что…!!! Ты пришёл ко мне искать спасения? Думаю, нет. Не думаю, а уверен: точно, пропавшие документы — ваших рук дело.

Геннадий опять начал крутить головой. И в этот самый момент оказался в лапах подошедшего Константина.

Константин сжал предплечье Геннадия жёстко — так, чтобы тот понял: бежать некуда. И если бы его не остановила Светлана, он сделал бы непоправимое.

  — Ну, говори. И без сказок. У нас терпения на сказки уже нет, — твёрдо произнёс он.

Геннадий дёрнулся, будто хотел вырваться, но тут же обмяк: сил на сопротивление не осталось. Его плечи опустились, и он вдруг стал казаться не восемнадцатилетним парнем, а ребёнком, который натворил бед и теперь ждёт, когда его отругают, а потом, может быть, всё;таки пожалеют.

Макс смотрел на него и чувствовал, как внутри всё кипит. Перед глазами вставала Настя: кабинет УЗИ, как супруга плакала, прижимая ладони к животу. И всё это — из;за этого парня. Из;за его трусости, из;за желания казаться круче.

Геннадий поднял глаза, и в них было столько отчаяния, что даже Костя чуть ослабил хватку.

  — Я не хотел, чтобы так вышло, — пробормотал он. — Я думал… я думал, это просто бумажка. Подпишет, и всё. А дядя… он умеет так сказать, что вроде и не приказы, а отказаться нельзя. Он мне с детства внушал: «Семья — это сила, а сила — это власть». Я поверил. А теперь понимаю, что это не семья, а капкан.

Костя с Максом переглянулись. В этом взгляде было всё: и недоверие, и усталость, и вопрос: «Верить ему или нет?»

  — Допустим, — медленно произнёс Костя. — Допустим, ты не хотел. Но ты сделал. И теперь надо разгребать. Так что выкладывай всё: что задумал Антон, какие у него планы, кто ещё в этом замешан. Если хоть одно слово будет неправдой…

Геннадий судорожно сглотнул, оглянулся, будто ожидая, что из темноты выскочит кто;то из дядиной свиты.

  — Ребята, простите… Я слишком далеко зашёл, — пробормотал Геннадий, и голос его дрогнул, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Антон не тот человек, чтобы отступать от задуманного. Он решил, что пора кончать с этим: дело должно сдвинуться с мёртвой точки. Ведь долги рано или поздно надо возвращать.

  — Долги твои — вот и выкручивайся сам, — вспылил Макс. — А Настю оставь в покое. Как она могла полюбить такое чудовище?

  — Макс, остынь, пусть он продолжит, — вмешался Костя.

  — Он знает про Настю всё до мелочей, — продолжил Геннадий, — и не постоит ни перед чем. Даже то, что она находится в стационаре, не помешает ему закончить начатое.

  — Да что мы слушаем этого уголовника?! — рявкнул Макс, и в этом крике прорвалось всё: бессонные ночи, страх за Настю. — Берём его в охапку и тащим к Воронцову! Пусть вспомнит прошлую жизнь в камере — нашёл у кого искать помощи! Сам боится быть уничтоженным. Там из него вытрясут всё, и тогда Насте ничего не будет угрожать!

Светлана, стоявшая в стороне, смотрела на ребят; глаза её горели холодной решимостью.

  — И это правда. Чего мы ждём? Светлана, подожди нас в Настиной квартире. Заметь, в Настиной, а не в твоей, — бросил Костя, не сводя с Геннадия тяжёлого взгляда. — Мы сейчас всё это закончим.

Генка дёрнулся, будто хотел уйти, но Константин прочно схватил его, так, что не вырваться.

  — Всё, Ген, ты снова попался на крючок. И на твоего дядю скоро наденут наручники.

Только друзья не ведали, что Антон действительно крепкий орешек. И прежде чем сесть, он решится убрать Настю прямо в больнице — так, чтобы никто не успел ничего понять.

Набирая номер племянника, Антон чувствовал, что тот на крючке.

Телефон в кармане Геннадия завибрировал так резко, что парень вздрогнул, словно от удара током. На экране высветилось: «Дядя». Макс и Костя переглянулись.

  — Не смей брать, — прошипел Макс, шагнув ближе, и в его голосе звенела сталь, какой раньше не было. — Не смей давать ему ни секунды.

Геннадий замер, стискивая телефон. Он смотрел на экран, как на что;то смертельно опасное, и в этот момент в нём не было ни следа прежней бравады — только животный, липкий страх.

Костя молча протянул руку.

  — Дай сюда.

Геннадий медленно, будто каждое движение причиняло боль, протянул телефон. Костя принял его, не сводя взгляда с экрана, и, когда звонок наконец прекратился, на экране всплыло короткое сообщение: «Ты знаешь, что делать. Или всё пойдёт прахом. И не только твоё».

Макс рванул воротник куртки, будто тот душил его.

  — Знаешь, что делать? — переспросил он, наклоняясь к Геннадию так близко, что тот отшатнулся. — Это что, у него там план на тебя? Ты должен был что;то сделать?

Геннадий сглотнул, опустил глаза.

  — Он… он сказал, что если я не заставлю Настю подписать отказ от квартиры, то… то он сам всё решит. А я не мог. Я пытался тянуть время, но он… он всё видит. У него везде свои люди.

Светлана шагнула вперёд. Её голос прозвучал тихо, но так твёрдо, что все невольно прислушались:

  — Значит, тянуть больше нельзя. Если у Антона везде свои люди, значит, Настя сейчас в самой большой опасности. Костя, звони Воронцову — пусть поднимает всех. А мы со Светой и Максом едем в больницу. Прямо сейчас.

Макс резко вскинул голову.

  — В больницу? Да ты с ума сошла! Если там его люди, мы только подставим её ещё сильнее!

  — А если мы будем стоять тут и спорить, пока он делает свой ход, будет поздно! Слишком поздно! — крикнула она, и в её глазах блеснули слёзы ярости. — Настя не вещь, которую можно забрать по бумажке! Она человек! И она сейчас одна, напуганная до смерти, в палате, а мы тут решаем, кто прав, а кто виноват!

Костя уже набирал номер Воронцова, прижимая телефон к уху, и лицо его становилось всё мрачнее.

  — Да, Игорь Николаевич, это Фролов. У нас ЧП. Настя Маянс находится в стационаре на Коломенской. Есть данные, что на неё готовится покушение, по наводке Антона Сурепы. У нас тут его племянник, Геннадий. Парень готов дать показания.

Молчание… Константин слушал указание Воронцова, потом прикрыл микрофон ладонью и серьёзно посмотрел на остальных.

  — Говорит, чтобы мы не суетились. Патруль уже едет к больнице. Нам велено не лезть на рожон, а держаться на расстоянии, пока не дадут отмашку. А Геннадия, по возможности, доставить к нему в кабинет.

Макс стиснул зубы.

  — На расстоянии? Да я дышать не смогу, если буду знать, что она в одной комнате с этими…

Светлана подошла и положила ладонь ему на плечо.

  — Ты нужен ей живым и вменяемым. Если ты ворвёшься туда, как ураган, и нарвёшься на кого;то из них, кто будет её защищать потом? Давай так: Костя остаётся с Геннадием, сдаёт его Воронцову. А мы с тобой едем к больнице, но не в саму палату. Держимся рядом, ждём патруля. Как только всё будет чисто — ты к ней.

Макс посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько боли и благодарности, что Светлана на секунду опустила глаза.

  — Ладно, — прохрипел он. — Ладно. Только быстро.

В больнице царила обманчивая тишина. В отполированном до блеска кафеле коридора мелькнула тень. Человек в униформе цвета весенней зелени — куртка, брюки, колпак, скрывший волосы, и маска, стёршая черты лица, — шёл так, словно каждое прикосновение его пальцев к стенам, каждый его шаг были заучены наизусть. Он был частью этого вечернего, суетного муравейника, ещё одной неизбежной деталью в круговерти спешащих жизней. Даже медсестра, склонившаяся под тяжёлым грузом бумаг у поста, лишь скользнула по нему взглядом — мимолётным, не задержавшимся, словно отражение в стекле, — и тут же вернулась к записям.

Шаги были бесшумными, расчётливыми, будто он делал это не в первый раз. Форма помогала: не нужно было притворяться, не нужно было прятать лицо — оно и так было скрыто под маской, а одежда делала его частью системы, невидимым винтиком в больничном механизме. Санитар, фельдшер, молодой ординатор — кого только не встретишь в этих коридорах. Никто не останавливал, никто не спрашивал.

Дверь палаты Насти приоткрылась. Внутри было тихо, только мерное попискивание приборов нарушало эту хрупкую тишину. Настя спала, свернувшись калачиком; ладонь привычно лежала на животе. Она что;то пробормотала во сне, нахмурилась, будто даже там, в мире грёз, чувствовала надвигающуюся беду.

Незнакомец не успел сделать шаг внутрь: рука скользнула в карман.

И в этот самый момент в конце коридора раздались быстрые, тяжёлые шаги, и чей;то голос рявкнул:

  — Стоять! Руки вверх! Полиция!

Фигура замерла. Потом медленно, очень медленно подняла руки; было видно, как напряглись плечи.

Из;за угла вынырнули двое в форме, ещё один перекрыл выход в лестничный пролёт. Всё заняло считаные секунды — будто они ждали этого момента, зная, что удар будет нанесён именно здесь, именно сейчас.

  — Не дёргайся, — холодно бросил один из оперативников, приближаясь и выхватывая наручники. — Даже не думай.

Он шагнул ближе, резким движением сдёрнул маску. Под ней оказалось лицо, которое здесь не числилось в работниках. Шапочку и форму он где;то раздобыл — может, украл, может, купил, может, снял с кого;то в тёмном углу. Но теперь это не имело значения.

  — Личность установим позже, — коротко бросил второй оперативник, застёгивая наручники. — Сейчас главное — объект обезврежен, угрозы нет.

Напуганная медсестра вжалась в стул, боясь сдвинуться с места. Она только сейчас осознала, что происходит.

  — Всё в порядке, — спокойно сказал один из полицейских.

Когда всё хоть немного улеглось, Максу разрешили навестить супругу. Он вошёл в палату тихо, будто боялся спугнуть хрупкое спокойствие, которое сейчас витало в воздухе. Настя лежала, чуть приподнявшись на подушках; лицо её всё ещё было бледным, но в глазах уже не плескался тот всепоглощающий страх, что терзал её последние дни.

Едва увидев Макса, она слабо улыбнулась — и этой улыбки хватило, чтобы внутри у него что;то разжалось, будто тугая пружина, сжимавшая грудь неделями, наконец поддалась. Он подошёл, осторожно сел на край кровати, взял её ладонь в свою — она была тёплой, настоящей, и от этого простого ощущения реальность будто встала на место.

  — Ты здесь, — прошептала Настя, будто не веря, что это не сон.

Макс наклонился, коснулся губами её пальцев, потом прижал их к своей щеке.

  — Я здесь. И никуда не денусь. Обещаю.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько облегчения, что у него на секунду защипало в глазах.

  — Теперь я могу спать спокойно, — прошептал он, запечатлевая в памяти каждую чёрточку её лица. Он знал: если прежняя тревога вновь попытается завладеть им, он вынет из глубины сознания эти драгоценные мгновения — она жива, она здесь, с ней всё в полном порядке.

Когда он выходил из клиники, холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, но уже не обжигал, а бодрил. Макс достал телефон, набрал Костю. Тот ответил почти сразу — голос звучал устало, но твёрдо.

  — Костя, слушай, — начал Макс, включая громкую связь, специально, чтобы Геннадий, находящийся поблизости, услышал каждое слово. — С Настей всё нормально. Врачи говорят, динамика стабильная, угрозы нет. Она… она просто устала. Но теперь всё будет хорошо. Мы справимся.

На том конце провода повисла короткая пауза.

  — Рад это слышать, Макс, — наконец сказал Костя. — Правда рад. Ещё немного, и я освобожусь. Ждите.

Геннадий, стоявший рядом с Костей в коридоре отделения полиции, хотел было открыть рот, чтобы выдавить хоть пару слов извинения или оправдания, но не успел: дежурный махнул рукой, давая понять, что время вышло.

  — Всё, парень, хватит болтать, — коротко бросил он, беря Геннадия под локоть. — Пойдём.

Его тут же поместили во временную камеру. А уже утром он отправится в СИЗО и будет ждать суда вместе с другими членами банды.

В тот же день были задержаны Бугор, Шмель, Клык и сам Антон. По счастливой случайности все они сидели в гараже у Бугра — будто сами решили собраться в одном месте, чтобы полиции не пришлось их разыскивать по всему городу. Антон начал оправдываться, говоря, что совсем не при делах: так, зашёл навестить старых приятелей. Но это не сработало, и вся четвёрка была задержана.

Макс и Светлана вернулись в злополучную квартиру. Здесь всё было на своих местах — будто дом не знал, что над его обитателями нависла беда.

Макс остановился у окна, смотрел на тёмные окна соседних домов; ему казалось, что тишина в квартире слишком громкая — она кричала о том, чего пока нельзя было произнести вслух.

Светлана не стала ничего говорить. Девушка просто начала двигаться по кухне, боясь спугнуть хрупкое равновесие, которое едва;едва начало устанавливаться. Достала тарелки, вскипятила чайник и, немного поколебавшись, водрузила бутылку вина на стол среди прочего яства.

  — Пусть будет, — тихо сказала она, заметив его взгляд.

Максу хотелось схватить бутылку, выкрутить пробку, сделать глоток, который на секунду стёр бы из головы всё, что сегодня случилось. Но он сдержался. Потому что рядом была Светлана — лучшая подруга его супруги, и в её спокойствии было больше силы, чем в любом алкогольном забвении.

Они сели за стол и стали ждать Костю. Время тянулось медленно, как остывающий чай. Каждый звук на лестнице заставлял Макса вздрагивать: не Костя ли? Не плохие ли вести? Но шаги проходили мимо, дверь не открывалась, и тишина снова смыкалась вокруг них.

Когда наконец раздался звонок в дверь, Макс вскочил так резко, что стул чуть не опрокинулся. Костя вошёл, снял куртку, провёл ладонью по лицу — было видно, что день вытянул из него все силы, но в глазах оставалась твёрдость.

  — Всё, — выдохнул он, опускаясь на стул. — Геннадия оформили. Он дал показания. Видимо, страх перед дядей оказался сильнее гордости. Теперь это дело Воронцова, и в этот раз ему светит реальный срок — здесь ему не отвертеться.

— А Антон? — прохрипел Макс.

Костя посмотрел ему прямо в глаза.

  — Все задержаны. Воронцов сказал, что на этот раз они не выскользнут. Слишком много ниточек, слишком много свидетелей.

Макс откинулся на спинку стула, закрыл лицо ладонями, и на секунду в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Потом он опустил руки, посмотрел на Костю и на Светлану, и в этом взгляде было столько облегчения, смешанного с усталостью, что Светлана невольно потянулась и накрыла его руку своей.

  — Ребята, давайте забудем обо всём, как будто ничего не было. Я понимаю, что это невозможно, но можно попробовать. Хотите, я вам что;то покажу? Даю рубль за сто — вам очень понравится моё творение. Костя уже слышал эту песню сегодня.

Светлана быстро достала свой старый блокнот, раскрыла его на середине и тихонько начала читать новые строки — сейчас ей хотелось заполнить ту тишину, которая могла бы снова стать пугающей:

Где;то там, за туманом, палящее солнце,
И поляна ромашек глядит в синеву.
Ты сегодня молчишь и почти не смеёшься,
Навевая мне грусть. Я в печали тону.

Серая дымка туманная
Между тобою и мной,
Но я верю: любовь долгожданная
Развеет туман голубой.

Где;то там, где;то там,
Туман растает,
Где;то там, где;то там,
Рассвет настанет.

Где;то там птичий гомон и синее море,
Крики розовых чаек и тихий прибой.
Здесь молчание твоё и задёрнуты шторы,
Но меня окатило гигантской волной.

Серая дымка туманная
Между тобою и мной,
Но я верю: любовь долгожданная
Развеет туман голубой.

Где;то там, где;то там,
Туман растает,
Где;то там, где;то там,
Рассвет настанет.

Где;то там, где;то там за границей печали,
Там трава по колено, лугов аромат.
Мы с тобою, наверное, долго молчали,
Но за нас говорил настороженный взгляд.

Серая дымка туманная
Между тобою и мной,
Но я верю: любовь долгожданная
Развеет туман голубой.

Где;то там, где;то там,
Туман растает,
Где;то там, где;то там,
Рассвет настанет.

Когда Светлана закончила, Макс достал свою бас;гитару и стал наигрывать простой, но глубокий мотив — без слов, просто мелодию, в которой слышался и холод ноября, и тепло квартиры, и то чувство, когда самое страшное уже позади, а впереди — просто жизнь.

  — Ребята, неплохо получится, если мы её споём на сцене, — предложил Костя. — А вообще как;то нехорошо получилось: Саньку бросили в гордом одиночестве. Он ведь тоже часть нашей сплочённой группы. Может, позвонить и пригласить? Давай пусть вместе с нами выпьет за нашу маленькую победу.

Через полчаса появился Александр. Куда же ребята без него.

  — Смотрю, вы тут мирно болтаете о происшедшем. Весело тут у вас. Плохо, что меня не было в самый подходящий момент, а то бы я дал жару.

  — Санёк, не кипятись. Они получат своё, каждый по заслугам. Проходи к столу, будешь на разливе: у нас с Максом руки трясутся.

Пока Санёк разливал вино по бокалам, найденным в шкафу, Макс встал из;за стола и подошёл к окну. За окном искрился белый снег. «Как она там?» — пронеслось у него в голове.

А в это время в больнице Настя лежала, прикрыв глаза, и слушала мерное попискивание приборов. Этот звук больше не пугал её. Он стал почти родным — как стук сердца, как дыхание, как тихий голос медсестры, которая время от времени заглядывала в палату, улыбалась, поправляла одеяло.

  — Вы молодец, — снова сказала медсестра, ставя на тумбочку чашку с тёплым чаем. — Организм справляется. И малыш тоже. Всё идёт как надо.

Настя слабо улыбнулась, положила ладонь на живот. Тихон толкнулся под рёбрами, и она тихо рассмеялась — впервые за долгое время по;настоящему.

  — Ничего, мой хороший, — прошептала она, будто он мог её услышать. — Мы с тобой выстояли. Теперь будем просто жить.

Снег укрывал город белым покрывалом, стирая оставленные кем;то следы, пряча под собой всё тёмное и тяжёлое. В квартире было тепло, тихо — так, как бывает только тогда, когда самое страшное уже позади.

  — Макс, ну ты чего? Ждём только тебя.

  — А… Что… — протянул он, повернувшись. — Конечно, ребята, я с вами.

Тогда ещё никто не знал, что предвкушение радости будет недолгим. Что уже завтра утром в дверь постучит человек в строгом костюме и протянет Максу конверт, на котором дрожащей рукой будет выведено: «Для Максима». И внутри окажется не письмо, а копия иска — о признании завещания недействительным, о попытке оспорить право Насти на квартиру, о новом витке борьбы, который начнётся, едва они успеют выдохнуть.

Но сегодня ночь была тихой. И в этой тишине было место только для тепла, музыки и надежды.

Продолжение следует…

      Марина Мальцева   
г.Красноярск, 11.07.2026г