Тропа Лунгерсгаузена

Жди меня

Всякая история имеет какое-нибудь завершение. Во всяком случае, логика подсказывает именно это. Но поиски тем и хороши, что с каждой публикацией, встречей приходит что-то новое, неожиданное. Тема обрастает какими-то открытиями, незначительными, на первый взгляд, деталями. Кого-то твои изыскания трогают,  появляются новые знакомства, а со всем этим расширяются твои горизонты, обозначаются неожиданные векторы.

Беглый просмотр телепередачи «Жди меня» с сюжетом о чемоданчике с документами и фотографиями не знакомых людей, когда-то оставленным на хранение соседям пожилым человеком, вернули меня к размышлениям о своём герое — Генрихе Фридриховиче Лунгерсгаузене.

Порою мне кажется, что пора бы закрыть эту повесть — тема исчерпана, всё, что мог, я, со своей стороны, для него уже сделал. Но все эти белые пятна, недосказанности, не стыковки... Мало того, нет-нет да и наткнёшься в интернете на какие-то новые посты со знакомыми именами.

В нескончаемой паутине информационных систем тот объём информации, который я выдаю, и пикселем то не назовёшь. Возможности «Жди меня» действительно впечатляют. Так почему бы не ухватиться за эту возможность, эту ниточку.

На страничке "Жди меня" (подписался на это сообщество ВКонтакте) манкой голубой полоской светится кнопка "Предложить пост". И я уселся за текст.

История этого человека зацепила меня через творчество известного русского писателя из Уфы Михаила Андреевича Чванова. В своих повестях он не раз возвращается к этому герою.

Геолог, имя которого почти забыто, но не счесть областей науки, с которыми оно связано: благодаря ему в обиход вошло понятие "Космического года", один из создателей Геологической карты Советского союза, своими предсказанием и научным предвидением внёс свою лепту в открытие месторождений якутских алмазов, нефтегазовых залежей Западной Сибири, благодаря его интуиции и знаниям выросли новые города, в том числе, город Кумертау, в котором я живу. И многое другое. Ещё он писал замечательные стихи и хорошо рисовал.

Долго перечислять города, в которых довелось какое-то время жить этому учёному. Он родился в Данкове, учился в Белоруссии и на Украине, проживал в Киеве, Ленинграде, Москве, Уфе, а скончался от перитонита в Эвенкии в больнице Туры. Последние двадцать лет работал главным геологом Всесоюзного треста "Аэрогеология", одним из создателей которого был сам.

Многим специалистам знакомо его имя: Лео-Генрих Фридрихович Лунгерсгаузен. Родился он 20 августа 1910 года и ушёл в тот же день — в 1966 году. Двадцатого августа исполнится 60 лет, как его нет с нами.

Не часто смотрю вашу передачу, но в те редкие моменты, когда мне это удаётся, всегда впечатляют результаты вашей работы. Люди не зря говорят, что вы творите чудеса! Я с ними полностью согласен. Именно поэтому и обращаюсь в ваш адрес.

Годы войны он провёл в эвакуации в Уфе, где жила его сестра Ирина Фридриховна — фамилия её по мужу не сохранилась. Ирины Фридриховны давно нет, но оставались дочь Елена Павловна Горбунова, зять и их дети. Дом в районе железнодорожного вокзала, в котором жила семья, теперь снесли и куда переселили жильцов неизвестно. В семье хранилась часть архива геолога: стихи, рисунки, фотографии, переписка с отцом и другие документы.

Женился Генрих Фридрихович ещё до ВОВ, в Киеве, но брак не сложился, а новых не заключал и, как известно, детей после него не осталось.

Мне удалось разыскать его внучатых племянниц: одна живёт в Москве, вторая в Ташкенте. Меж собой двоюродные сёстры роднятся, но и одна, и другая утратили связь с уфимскими родственниками.

Михаил Андреевич Чванов свёл нас с известным геологом Гареевым Эмиром Зуфаровичем, который однажды написал мне: "Обратите внимание на слова (он назвал ФИО уфимки — геолога, ученицы В. Л. Яхимович): "Нужно искать московских детей Лунгерсгаузена — через детей можно узнать больше, чем в архивах".

Я ухмыльнулся и, конечно же, отписался, что детей от Генриха Фридриховича не осталось. Отправил сообщение и задумался: "А что если заблуждаемся мы все!" Яхимович и Лунгерсгаузен — почти ровесники, работали в одних районах и в одно время, хорошо были знакомы друг другу. Она могла знать о нём даже то, чего он не знал о себе сам. Среди геологов всегда было много женщин, а слухи в таких коллективах расходятся подобно кругам по воде.

По возвращении Лунгерсгаузена из роковой экспедиции, была намечена свадьба. Известно, что избранница была вдвое моложе его — это примерно 1938 г.р., следовательно легко могла дожить до наших дней. Жила она в Ленинграде, где он часто бывал, и могла носить имя Маргарита.

После смерти поэта кто-то заботливо подшил его стихи в тетрадь. Вижу, машинописный текст Генрих правил своей рукой за десять дней до смерти, а значит бумаги были с ним в Эвенкии. Тексты через копирку, в четырёх - пяти экземплярах были доставлены родственникам. Подборки в Уфе, Ташкенте и Москве отпечатаны на одной машинке, на одной бумаге. Один из комплектов оказался в музее города Данков в числе других документов: характеристики, дипломы, трудовая книжка, фотографии.

Пытаюсь узнать, кем был этот заботливый душеприказчик. Уверен, что это была женщина, а не "группа товарищей". Во всяком случае, в Ташкент приезжала именно молодая женщина и гостила примерно неделю. И голову его по дороге в больницу в вездеходе бережно держала у себя на коленях молодая женщина в слезах. И в последние минуты он не отпускал руку молодой женщины, подбадривая её — рыдающую.

Я подумал, чего в нашей жизни не бывает? Могла невеста носить ребёнка на первых месяцах? Рожают женщины, что называется, "для себя"? Сколько детей живут всю жизнь не зная отцов? Однажды московская родственница Г.Ф.Л. написала мне: "Не так давно не стало последней из его "геологинь". Могла любящая женщина всю жизнь хранить память и унести свою тайну с собой? У меня ответов на эти вопросы нет.

Два стихотворения мне удалось найти в его записной книжке — дневнике за 1927 год и без малого двести датированных 1964-66 годом в той самой тетради. Это всё, что осталось? Поэту не писалось 40 лет? Что нашли в его московской квартире и на даче? И где это всё теперь? Надеюсь, архивы есть и ждут своего часа.

Покой на заслуженной старости, как и мемуары, были ещё впереди и может быть только поэтому, учёный не успел привести свои труды в систему, оставить после себя монументального труда.

За Г. Ф. Лунгерсгаузеном в архивах ТФГИ значится около 150 трудов. Они разбросаны по разным городам России. Но СССР состоял из пятнадцати республик. А ещё он потрудился и в Сирии, и где-то в Африке. По мнению Э. З. Гареева, такое научное наследие достойно отдельной монографии.

20 августа в Кумертауском городском краеведческом музее два года подряд мы вспоминали о Генрихе Фридриховиче. В прошлом 2025 г. в этот день звучали его стихи, воспоминания племянниц, состоялась Международная художественная выставка его памяти. Нас поддержали коллеги — музей и краеведы г. Данков. 6 декабря 2025 в Уфе в Доме купца Чижова — филиале Центральной республиканской библиотеки Башкортостана — мы вспоминали о нём с краеведами Уфы. Всё это было к его 115-летнему юбилею приурочено.

Генрих Фридрихович работал в большом коллективе. В мире геологии его знают и помнят. Многие его коллеги оставляют после себя воспоминания. Наверняка в чьих-то неопубликованных дневниках тех лет упоминается и о нём. Хотелось бы узнать что-то новое. Может случиться, что откликнутся его потерявшиеся племянники из Уфы и семья воссоединятся.

На фото середины прошлого века, под вывеской "Енисейская Аэрогеологическая экспедиция" Главный геолог треста "Аэрогеология" Лео-Генрих Фридрихович Лунгерсгаузен — высокий человек в кубанке слева — стоит с группой друзей — геологов, сотрудников этого треста. Имена остальных людей на снимке хотелось бы установить для истории. Наверняка в чьем-то домашнем архиве хранится такая же карточка. Если кто-то узнает своих друзей, родственников, просьба обратиться в редакцию "Жди меня". А что будет дальше — время покажет.


Тропа Лунгерсгаузена

В 1941 году работая на Украине, геолог Лунгерсгаузен получает весьма лестное предложение — его приглашают в советскую секцию международной ассоциации по изучению четвертичного периода, которая располагается в институте геологии Ленинграда. Случиться это перед самой войной и обосноваться в городе на Неве молодой ещё человек толком не успеет. Какое-то время судьба отведёт ему на то, чтобы на собственной шкуре испытать, что такое блокада, да так, что в эвакуацию в Уфу он приедет сильно осунувшись, познавшим голод. Там — в блокаде — поймёт, что немецкая нация, нация не одних только Гейне и Бетховенов, но ещё и чёрных гениев войны — Юнкерсов, Круппов, Бошей... Наверняка от осознания этого он содрогнётся, но жить с этим как-то нужно.

Одно из дьявольских созданий его исторической родины разнесёт в щепки дом в Киеве, где жила его жена. Он не успел забрать её с собой ни в Ленинград, ни дальше — в Уфу. Женитьба их продлится недолгие два месяца. Он запретит говорить о жене и никто больше не посмеет произнести при нём её имя даже в семье.

Меня потрясла эта драма. Не могла не потрясти. Позже, в разговоре с московской внучатой племянницей Генриха Фридриховича, я постараюсь выразить семье какое-то  своё соболезнование по поводу этой утраты. И попытаюсь уточнить, действительно ли до нас не дошло имени супруги Генриха? Ответ прозвучал как-то по женски хлёстко:

— С чего бы это?! Она была не красива, не интересна. Никто в семье не понял, зачем Генрих вообще на ней женился! Никакая бомба в дом не попадала. Эта женщина была чистокровной немкой. Благополучно пережила оккупацию и ушла с немцами. Они встречались после войны. Её никто не преследовал, да и Лёвушка (так звали его в семье) не был не выездным. Она могла вернуться в СССР и у него были возможности не возвратиться однажды... Она не была ему нужна. Точно так же как и семье. О ней попросту никто не вспоминал. Так и забылось имя. 

Сама племянница в те годы была ещё ребенком. На сегодня это единственная из его родственниц, кто тесно общалась с ним при его жизни. — Кажется, — напишет она мне, — жену звали Ирина.

Этаким карточным домиком рассыплется в прах в моём сознании одна из самых красивых иллюзий этой истории.

Изложенные в повестях Михаила Чванова события основаны на воспоминаниях уфимских геологов Афанасия Ивановича Демчука и Феодосия Феодосьевича Чабаевского, которым в разное время и в разных краях нашей бескрайней страны довелось работать вместе с Лунгерсгаузеном и которые, как им казалось, хорошо его знали. Стали бы умудрённые жизненным опытом, знающие истинную цену словам, учёные мужи — преднамеренно! — вводить в заблуждение молодого писателя? Ну конечно, нет! Судя по всему, эта легенда была удобна самому Лунгерсгаузену. Не случайно в те годы он предпочёл зваться Львом Фридриховичем — согласитесь, такие имя отчество выглядят уже ни так по-немецки грубо для русского слуха.

Как чувствует себя немец в советской стране воюющей с фашистской Германией? Несложно представить. И хотя семьи в целом репрессии тех лет не коснуться, отец Генриха, — Фридрих Вильгельмович, профессор геологии, — по сути, был интернирован: с началом войны его сослали в далёкий Бийск, где, (не кривя душой, нужно заметить), создали под него кафедру по профилю в местном учительском институте. Кафедра упразднена со смертью профессора. Что ни говори, но советская власть заботилась о подготовке будущих кадров. Пускай даже так убого.

В первую нашу встречу с Чвановым в его директорском кабинете Дома-музея С. Т. Аксакова, Михаил Андреевич скажет мне, что Генрих всё же опасался за своё немецкое происхождение. Он всякий раз оформлял себе командировки куда-нибудь подальше от контор: своей и другой — всесильной — в глушь, с глаз надзорных органов. Не исключаю, что и в наши края, где на ручье Бабай ещё при жизни геолога стремительными темпами станет расти мой город, Генрих Фридрихович вырвался чтобы приглушить свой животный страх в любимой работе.

Внучатая племянница подтвердит о сложных отношениях своего
двоюродного деда с властями: гласный надзор за ним был установлен ещё в Киеве. Он был поставлен в известность об этом "под расписку". С той поры редко где его можно было встретить без сопровождающего соглядатая. Она и сама помнит как уже в Москве, — а их дома сходились под углом, что ли, — для того чтобы узнать, дома ли Лёвушка, достаточно было всего-то глянуть за окно: если на углу стоит "топтун", можно смело идти в гости — хозяин в квартире. Правда она усомнилась в его "боязни":

— Да никого он не боялся! — По её мнению, всё дело было в инакомыслии родственника. В его беспокойном характере. Прямодушии. Страдал "за длинный язык."

— А вот его младший брат Юрий был совершенно другим: комсомолец до мозга костей. В первые дни войны он сумеет поступить в разведшколу, окончит её по ускоренной программе и, в составе большой группы, будет заброшен в глубокий тыл. Никаких сведений от группы на большую землю не поступит. Видимо, в полном составе все они полягут на чужой территории.

Юрий Фридрихович Лунгерсгаузен и по сей день числится без вести пропавшим. Однажды во сне он явился своей бабушке — проститься. Сон был на столько ясным, что с той поры семья перестала его ждать.

Каждую осень, возвращаясь из бесконечных маршрутов, Генрих Фридрихович навещал в Уфе единственную родную и горячо любимую сестру Лялю. Именно так звали Ирину Фридриховну в семье. Именно так она подписана и под своим фото в семейном альбоме.

 — А я и не знала, что её Ирина звали, — прочту я в нашей переписке с московской племянницей Генриха о своей тётушке. — С самого детства слышала только «Ляля».

Предчувствовала ли свой скорый уход Ирина Фридриховна, навещая в 1968 году редакцию уфимской газеты "Ленинец", дежурным по которой в тот день оставался юный ещё корреспондент Михаил Чванов? А ведь это случится в течении полугода.

От меня не ускользнуло какое-то особое, трепетное отношение Михаила Андреевича к Лунгерсгаузену. Дважды в одной беседе я услышу от него фразу: «Я обязан ему жизнью». И Чванов обстоятельно расскажет мне историю своего чудесного спасения тогда — в тундре. Одно только упоминание имени своего почитаемого бывшего большого московского начальника, подвигнет вертолётчиков критически перегрузить машину дополнительными баками с горючим. На свой страх и риск, пилоты вовремя доставят полуживого писателя до врача. Так один, ушедший за десять лет до того события, человек, в той же тундре, при тех же обстоятельствах, не даст сгинуть другому человеку. И так ровно полвека назад поэт Лунгерсгаузен станет ангелом хранителем начинающего писателя Чванова.

Передай она — Ирина Фридриховна — тогда стихи брата в другие руки, состоялась бы в таком случае та самая первая публикация поэта Генриха Лунгерсгаузена в «Ленинце»?

Свою влюблённость в Ленинград Генрих Фридрихович пронесёт через всю жизнь. В том же городе Ленина — ныне Петра — он встретит свою последнюю любовь. Из тех ста пятидесяти его геологических трудов, что хранятся в Государственных фондах, какая-то часть находится в филиале Санкт-Петербурга.

Он имел привычку обозначать под стихами не только дату, но и конкретное место написания. Есть стихи подписанные так, к примеру: "Ленинград. Фонтанка. 11 часов ночи». Я выбрал из них нечто нейтральное, дорожное:

 

*  *  *

Полустанки. Вечер длинный.

Сонный стук колёс.

Тамбур в сизых клубах дыма

Крепких папирос.

 

Чей-то взгляд. Чужие руки.

Робких пальцев дрожь.

Через час придёт разлука

И проститься ложь.

28 февраля 1965г.

Москва — Ленинград.

Не правда ли, читается как табличка междугороднего маршрута на вагоне поезда. Он так и жил в разъездах — в ожидании конечной.

По стихам Генриха Фридриховича можно путешествовать как по созданной им геологической карте СССР. Дорогу в Кумертау за последние два года он себе проложил. Он словно заново вернулся в свой город после восьмидесятилетнего отсутствия и посетил Международную выставку живописи "Лунз-арт25", отметив таким образом  сто пятнадцатую годовщину со дня своего рождения. В акции приняли участие художники Узбекистана, Беларуси, России. Пусть мимолётно, но посетил и уфимский Дом Чижова, где стараниями общества краеведов имени Флюры Ахмеровой и Центральной республиканской библиотеки Башкортостана имени Заки Валиди 6 декабря мы провели лекторий под символическим названием "Домой — в Уфу — по тропе Лунгерсгаузена", продолжив таким образом его Башкирскую одиссею. Пусть бы Тропа Лунгерсгаузена не обрывалась и пролегла по хорошо знакомым ему местам: от побережий Дальнего востока — через Москву — и до берегов Балтики.


Город на ручье Бабай

Он пришёл сюда первым. Без малого три четверти века назад. Когда города ещё и в проекте не было. И сегодня ему не терпелось нам рассказать своё. Столько лет он ждал этой встречи. А дождавшись, не оставлял нас одних ни на минуту.

Он водил нас за собой повсюду, где любил бывать сам. Стараясь не отставать от него, мы бродили его дикими тропами, слушали трель ручья, кормили на пруду лебедей и уток, сидели на крыльце храма, на скамье парка под раскидистым лапником лиственниц, что старше его самого. Куда бы мы ни ступили, где бы ни сели передохнуть, всюду падала его тень.

Частенько шёл дождь. Но не дождь, а так — зыбкая морось, от которой всё больше провисали крыши палаток первых поселенцев на ручье Бабай (Арык-бабай — как умилила меня такая неожиданная в наших краях, но наша — восточная транскрипция); от которой становились лишь ярче красноватые черепичные крыши на снесённых финских домишках, что строили пленные немцы; ещё больше — до чёрного — серел шифер уже не существующих бараков двух зон; серебристее блистала листва вырубленных садов и аллей. С нами вместе он смотрел на свой обновлённый город и то ли от гордости, то ли от радости встречи блестели его глаза.

Мы уйдём и разъедемся — так и случится. А эта короткая встреча останется с ним, в его городе.

Он будет приходить сюда, садиться на эти же парковые лавочки и подолгу вслушиваться в шелест шагов, без труда различая меж прочих — наши. И будет благодарен нам так же, как мы благодарны ему — за любовь к городу, что вырос в ногайской степи на вздыбленных под мощью последнего ледникового периода останцах бурого угля, покрытых тонким культурным слоем.

Будет сидеть и смотреть на последние лучи заходящего за далёкие хребты вечернего солнца, не испытывая — как и мы — никакого желания встать и уйти. А зачем ему уходить — это его город.