100 казнённых еретиков. Костёр Монсегюра

16 марта 1244 года

Замок Монсегюр, Лангедок, Франция

Пятнадцать дней назад, первого марта 1244 года отец Антонио, действуя от имени и по поручению Его Святейшества, своей властью папского легата утвердил условия капитуляции последнего прибежища еретиков – замка (на самом деле, не более чем укреплённой деревни) Монсегюр.

Которая, однако, была настолько хорошо укреплена, что продержалась более девяти месяцев, хотя осаждавшие превосходили числом защитников Монсегюра по самым скромным подсчётам, в двадцать (!) раз. А то и во все сто – если считать только официально носивших оружие защитников замка…

Храбрость, воинская доблесть, и воинское умение осаждённых настолько впечатлили осаждающих, что и легат, и светские командиры крестоносцев (осада Монсегюра была де-факто частью крестового похода против еретиков), что они единодушно выдвинули просто необычайно, невероятно щедрые условия капитуляции. Которые, разумеется, были немедленно – и с искренней благодарностью – приняты.

Согласно этим условиям, военные действия прекращаются немедленно. Защитники Монсегюра должны немедленно освободить заложников, однако сами могут находиться в крепости ещё пятнадцать дней. Всё это время осаждающие будут оставаться вне стен укреплённого пункта.

Последнее было не столько требованием, сколько просьбой осаждённых, которую осаждающие после некоторого колебания решили удовлетворить. Ибо деваться защитникам всё равно было некуда, а после девяти месяцев осады лишние две недели, как говорится, погоды не делали.

Защитникам прощаются все преступления, включая так называемое «авиньонетское дело» (убийство инквизиторов). Воины могут уйти куда им заблагорассудится, взяв оружие и вещи, однако предварительно исповедавшись и получив отпущение грехов у уполномоченного легатом священника.

На них будет наложено самая легкая (по сути, чисто формальная) епитимья. Все остальные, находящиеся в крепости, тоже будут отпущены на свободу и подвергнутся легкому церковному наказанию (епитимье), если отрекутся от ереси и покаются перед инквизицией.

Те же, кто не отречется, будут сожжены заживо, как нераскаявшиеся еретики (здесь никакие компромиссы были, разумеется, невозможны). Ну, а «укреплённый пункт Монсегюр» переходит во владение короля и Церкви.

Самые жаркие споры между руководителями крестоносцев возникли (предсказуемо) вокруг «амнистии по авиньонетскому делу». Ибо уж очень громким, скандальным и кровавым было это дело.

Почти два года назад граф Раймунд VII Тулузский (редкостный отморозок даже по лихим лангедокским меркам) организовал полную физическую ликвидацию ненавидимого чуть более, чем всеми в Лангедоке «странствующего трибунала» Святой Инквизиции, находившегося тогда в городе Авиньоне.

Надеясь, что это послужит сигналом к всеобщему восстанию и, таким образом, позволит графу чужими руками сбросить с себя ярмо крайне невыгодного для него (и это ещё очень мягко сказано) Парижского мирного договора, которым завершилась предыдущая альбигойская война.

Инквизиторы были зверски убиты, их реестры уничтожены, а население чуть ли не поголовно взялось за оружие. Нарисовались и могущественные союзники Раймонда – граф де ла Марш и (внимание) король Англии.

Однако Провидение в очередной раз оказалось на стороне французского короля Людовика IX (недаром получившего прозвище Святой). Коалиция тулузского графа потерпела поражение, восстание было подавлено… и вот теперь пал последний оплот противников французской короны.

Понятно, что в Авиньоне было совершено просто чудовищное преступление (и со светской, и с церковной точек зрения). Преступление, которое заслуживало самого сурового (и даже жестокого) наказания.

Однако после жарких споров, командование крестоносцев приняло решение преступников простить. Ибо альтернативой был штурм Монсегюра, причём штурм донельзя кровавый, учитывая фанатизм и ожесточённость осаждённых.

Иными словами, за правосудие прищлось бы заплатить таким количеством жизней и крови Воинов Христовых, что… в общем, цена была бы категорически неприемлемой. В частности, для легата Его Святейшества – и потому для самого Викария Христа.

Пятнадцать дней обе стороны оставались на своих позициях, не пытаясь ни бежать (это, разумеется, относилось лишь к осаждённым), ни нападать (а вот это уже относилось и к тем, и к другим).

Сыгравшую решающую роль в победе осаждавших знаменитую катапульту епископа (и по совместительству блестящего инженера) Дюрана демонтировали, часовые больше не вышагивали по земляному валу, и солдатам не надо было все время находиться в боевой готовности.

Последние дни свободы Монсегюр прожил мирно — если можно назвать миром ожидание разлуки (а для многих – и добровольной жуткой огненной смерти) под неусыпным наблюдением неприятеля с башни всего в ста метрах от укреплённого пункта (замком это нельзя было назвать даже при очень развитом воображении).

Двести двадцать семь еретиков (называвших себя Добрыми Мужчинами и Добрыми Женщинами) открыто заявили об отказе отречься от своей веры и, следовательно, взойти на костёр. До окончания перемирия к ним присоединились ещё семнадцать – одиннадцать мужчин (все рыцари или сержанты) и шесть женщин.

Все эти солдаты «армии еретиков» могли покинуть замок с воинскими почестями и с гордо поднятой головой, но они предпочли, чтобы их согнали, как скотину, в загон и заживо сожгли бок о бок с наставниками по вере.

Религиозный фанатизм (любого рода) был в то время обычным делом, поэтому это никого из крестоносцев не удивило. Они и сами были такими же по духу – и потому в подобной ситуации сделали бы точно такой же выбор.

Как только истек срок перемирия, королевский сенешаль (прокурор) и его рыцари в сопровождении церковных властей появились у ворот замка. Епископ Нарбоннский незадолго до этого отбыл восвояси (у него не было ни малейшего желания присутствовать при кошмарной массовой казни).

Поэтому Церковь представляли епископ Альби, инквизиторы брат Ферье и брат Дюранти… и папский легат отец Антонио (который имел право отдавать приказы и первому, и второму, и третьему).

Несмотря на то, что еретики уже объявили о своём твёрдом решении взойти на костёр, но не отказаться от своей веры, правила инквизиционного трибунала требовали предпринять последнюю попытку убедить их отказаться от заблуждений и обратиться в истинную (то есть, католическую) веру.

Безрезультатно. Ни один из катаров не отрёкся от своей веры. Хуже того, к фанатикам присоединились ещё двое, которые отказались от исповеди, покаяния и отпущения грехов.

Утром 16 марта скорбная процессия приговорённых к смерти – почти двести пятьдесят человек – покинула стены Монсегюра и начала осторожно спускаться по юго-западному склону. Направляясь на большую поляну метрах в двухстах от стен Монсегюра, которую впоследствии окрестили «полем сожжённых».

Во главе группы приговоренных (положение обязывает) шел катарский епископ Бертран Марти. Шли абсолютно добровольно и свободно – никто их не сковывал цепью, не пинал и не подгонял. Королевские солдаты их только сопровождали.

Для казни еретиков было всё готово – в то время как наверху «совершенные» (еретики-катары) готовились к смерти и прощались с друзьями, несколько десятков солдат и сержантов французской армии была занята последней работой.

Надо было обеспечить надлежащий костер для сожжения двухсот пятидесяти человек. Из кольев и соломы соорудили палисад, чтобы огородить место казни. 

Землю внутри палисада покрыли вязанками хвороста и соломы, которые обильно полили древесной смолой, поскольку весной дерево еще сырое и плохо горит. Обычно сжигали, предварительно привязав к деревянному столбу, но для такого количества приговорённых это было, разумеется, нереально.

Поэтому их просто загнали в палисад… впрочем, «загнали» – не совсем правильное слово. Точнее, совсем неправильное, ибо приговорённые (на самом деле, приговорившие сами себя) совершенно добровольно перелезали через изгородь. Внутрь внесли (или ввели) только больных и раненых, кто мог передвигаться с большим трудом (или вовсе не мог передвигаться).

По приказу отца Антонио, осуждённым (точнее, по сути, фанатикам-самоубийцам) дали время соединиться с родными и близкими, чтобы умереть обнявшись или взявшись за руки.

Хозяйка Монсегюра умерла рядом с матерью и парализованной дочкой, а жены сержантов — рядом с мужьями. Катарский епископ успел среди стонов раненых, лязга оружия, криков палачей, разжигавших костер, и заунывного пения монахов обратиться к своей пастве с последним словом.

Последнюю проповедь еретика королевские палачи безжалостно прервали, забросав палисад заблаговременно зажжёнными факелами. За несколько часов двести осуждённых превратились в груду почерневших, окровавленных тел, все еще прижимавшихся друг к другу.

Над долиной и Монсегюром плыл жуткий запах горелого мяса. Защитникам, оставшимся в замке, сверху было видно, как занялось и росло пламя костра, и клубы черного дыма покрыли гору.

По мере того, как уменьшалось пламя, едкий, тошнотворный дым сгущался. К ночи пламя стало медленно угасать. Рассыпавшиеся по горе королевские солдаты, сержанты и офицеры, сидя у костров возле палаток (ибо март), наблюдали жутковатые красные сполохи, пробивавшиеся сквозь отвратительный дым. Который ознаменовал ликвидацию очередной экзистенциальной угрозы миру.

Угрозы эти были… разные. Как вне-христианские (иудеи, язычники, мусульмане и прочие), так и внутри-христианские. С первыми разбиралась (в основном) государственная власть, ибо вот уже почти тысячу лет европейские государства были государствами христианскими; со вторыми же (в основном) Церковь.

Точнее, вполне официально созданные оной специальные розыскные организации, которые де-факто являлись официальной Святой Инквизицией. Хотя назывались по-разному, ибо борьба с ересью была делом местного епископа.

В первые века христианства еретикам грозило лишь церковное наказание, хотя некое подобие будущей Инквизиции существовало уже тогда. Ибо буквально с первых десятилетий существования Церкви в обязанности диаконов (помощников священников и епископов в «мирских» делах) входило разыскивать еретиков и исправлять их заблуждения. В случае, если последние упорствовали, епископский суд мог отлучить их от церкви.

После того, как христианство стало единственной государственной религией, ересь автоматически стала уже не церковным, а государственным преступлением. Соответственно ужесточились наказания – причём радикально ужесточились.

Сначала еретиков приговаривали к конфискации имущества, а затем специальным эдиктом императора Феодосия Великого (что неудивительно, ибо именно он сделал христианство единственной разрешённой религией в Римской империи) была введена смертная казнь для еретиков. Предсказуемо сожжением на костре, ибо именно так в империи казнили за религиозные преступления.

Первая казнь еретиков состоялась в 385 году, всего через пять лет после того, как христианство стало религиозной монополией в Римской империи. Казнены (путём лишения головы) были т.н. «ересиарх» (основатель и глава еретического учения) Присциллиан и четверо его последователей.

Они были христианскими гностиками – и потому ставили личное духовное знание (гнозис) выше ортодоксальных учений, традиций и авторитета религиозных институтов (сиречь Церкви).

Понятно, что для последней это было неприемлемо категорически, ибо лишало её смысла существования. Поэтому совершенно неудивительно, что Присциллиан и его ближайшие сподвижники были обвинены испанскими епископами (он родился и проповедовал в Галлеции на севере Испании) в ереси, волшебстве и безнравственности. Последние два обвинения были «высосаны из пальца» (обычное дело в борьбе с ересью).

На соборах, созванных в Сарагосе в 380 году и в Бордо в 384 году, Присциллиан и его ученики были признаны виновными в ереси, приговорены к смерти и переданы светским властям (ибо сама Церковь не имела право права приводить в исполнение вынесенные ею смертные приговоры).

Апелляция к императору Магну Максиму (что занятно, впоследствии казнённому по приказу Феодосия Великого) была отклонена и в 385 году присциллианцы были публично казнены в Трире.

Первыми массовыми гонениями на еретиков, сопровождавшимися массовыми же сожжениями на костре, стало преследование патаренов – итальянских катаров. Катаров по религиозной доктрине, но не gj этике, ибо катары, жившие строго по Нагорной проповеди, категорически отвергали любое насилие (им их вера запрещала брать в руки оружие даже для самообороны).

Патарены же в этой области были последователями скорее Вараввы, чем Христа, ибо не только обличали тех представителей церковной духовности, которые покупали за деньги свои саны или занимались другой деятельностью, которой не подобает заниматься представителям духовенства.

A подняли самое настоящее восстание в Милане, где подвергали конфискации имущество богатого духовенства и производили обыски в домах церковных служителей.

Возмущённые вымогательствами разбогатевших церковников, патарены врывались в церкви, изгоняли оттуда священников и продолжали преследовать их повсюду, намного превышая пределы, установленные Христом при изгнании менял и торговцев из Иерусалимского храма.

Иными словами, патарены совершали самые что ни на есть государственные преступления – а сожжены были лишь потому, что совершали их из религиозных побуждений (без этого они были бы просто повешены светскими властями).

В XII веке, по настоянию императора Священной Римской Империи Фридриха Барбароссы, Папа Римский Луций III разработал и ввёл систему розыска и выявления религиозных преступлений. Сиречь де-факто инквизицию уже во всей империи.

Специальным декретом Луций III (что занятно, тёзка главы Тайной Инквизиции) обязал епископов, прибывавших на новое место, подбирать людей из местных, которые должны были открывать новому священноиерарху все преступления и злодеяния в этой местности, которые требовали церковного суда. Для этой процедуры лично папой был даже разработан опросный лист.

Вопреки распространённому заблуждению, в конфликте между еретиками и Церковью первая была всегда права, а последние всегда заблуждались. Это гарантировал Дух Святой, обитавший в Церкви (вне зависимости от степени её коррумпированности, морального разложения и прочих тяжких грехов).

Но это была лишь часть крайне неприятной для еретиков (и их защитников) правды. Гораздо страшнее то, что ересь (любая) представляет собой самый настоящий яд, который, если его вовремя не изгнать из церковного организма, вполне способен до смерти отравить Церковь.

Что неизбежно превратит наш мир в самый настоящий Ад на Земле. Это прекрасно понимали и церковные власти, и власти светские – отсюда и столь жёсткие (жестокие даже) меры против еретиков. Обусловленные – давайте называть вещи своими именами – инстинктом самосохранения человеческой цивилизации.

С самого начала функционирования церковной инквизиции существовало чёткое разделение обязанностей (точнее, «зон ответственности») между инквизицией официальной и инквизицией тайной.

Первая занималась всеми без исключения еретиками… которые были ей по зубам. Иными словами, еретиками (по определению христианами, ибо только христианин может быть еретиком – все не-христиане по определению иноверцы) чисто человеческой природы.

Вторая же – только теми, кто был не по зубам первой. Иными словами, нефилимами (не-совсем-людьми), а также особо зловредными внешними врагами христианства (язычниками, неоязычниками, дьяволопоклонниками и т.д.). Ибо враги внешние по закону (и церковному, и светскому) находились вне юрисдикции инквизиции официальной.

Восемь столетий эта система «разделения властей» работала – и работала приемлемо. У официальной инквизиции не было оснований лезть в дела инквизиции тайной (впрочем, о существовании второй первая и не подозревала), а у второй – лезть в дела первой.

А потом – точнее, во второй половине XII века от Рождества Христова – появились катары…

Величайший парадокс катаров (которые называли себя либо Добрыми Христианами, либо просто Добрыми Мужчинами и Добрыми Женщинами) состоял в том, что эти еретики, хоть и во многом заблуждались, но в чём-то (причём в весьма важном) были бОльшими христианами, чем христиане «официальные». Большими христианами, чем католики и бОльшими христианами, чем православными.

Ибо если под христианством понимать учение Христа (а именно так и следует поступать), то необходимо признать, что суть и основополагающая цель христианства состоит в ожидании парусии – Второго Пришествия Христа в наш несовершенный и грешный мир.

Который в результате этого события будет полностью уничтожен (см. Откровение Иоанна Богослова) и преобразован в Царствие Небесное на Земле. А это означает, что наш мир как он есть должен быть уничтожен. Ликвидирован. Стёрт с лица Земли.

Из этого почти автоматически следует, что наш мир если и не создан Дьяволом (хотя титул последнего Князь Мира Сего на это недвусмысленно указывает), но, тем не менее, «лежит во Зле». И поэтому совершенно логично его противопоставление идеальному Царствию Небесному.

Поэтому катары лишь немного сгущали краски, когда утверждали, что наш мир создан Дьяволом (на самом деле, Сатана лишь воспользовался вмешательством человека и матушки-Природы в сотворение «мира человечьего»).

Проблема была в другом – в совершенно неадекватном восприятии катарами будущего нашего мира. Ибо, в отличие от «официальной» Церкви (как католической, так и православной), которая де-факто почти что с самого формирования признала, что парусия либо не произойдёт вовсе, либо произойдёт в бесконечно отдалённый момент времени (и действовала соответственно), они фактически призывали к скорейшему уничтожению нашего мира.

К сожалению, катары пошли гораздо дальше, «выплёскивая с водой и ребёнка». Они категорически отказывались признавать едва ли не ключевой догмат «официального» христианства.

Который состоит в том, что даже самый коррумпированный священник, епископ, кардинал… да хоть сам Папа Римский всё равно является проводником Благодати Божьей (живительных энергий) в наш мир. А даже самый праведный человек, находящийся вне Церкви (т.е., не воцерковленный) не является.

Катары отказывались признавать ещё одну (тоже неочевидную, но объективную) реальность. Которая состоит в том, что торжественные (и даже внешне помпезные) ритуалы, роскошные одеяния священников, драгоценные предметы культа и величественные храмы с роскошными интерьерами действительно жизненно необходимы – причём не столько Церкви (хотя и ей тоже), сколько всему нашему грешному и несовершенному миру.

Ибо именно всё вышеперечисленное и делает Церковь (и вообще христианство – как западное, так и восточное) величественными и прекрасными, а красота и величие являются мощнейшими (и потому жизненно необходимыми в нашем духовно нищем, токсичном и грязном мире) усилителями Благодати Божьей.

Но это было бы ещё полбеды. Беда состояла в том, что эти (пусть и совершенно искренние) заблуждения привели к совершенно катастрофическим оценкам и призывам со стороны катаров.

Ибо логическими (и неизбежными) следствиями этих заблуждений стало объявление христианской Церкви (как западной, так и восточной) «вавилонской Блудницей». И призыв к её уничтожению – путём замены на «истинное христианство». Христианство катаров.

Отказываясь признавать ещё один ключевой догмат «официальной Церкви» (extra ecclesiam nulla salus – вне католической Церкви нет спасения), катары не понимали, что (пусть и неосознанно), но служат Дьяволу.

Ибо «официальная Церковь» незаменима – только она может быть проводником Благодати Божьей в наш мир. Поэтому её уничтожение приведёт к торжеству не «истинного христианства», а Дьявола. И к превращению нашего мира в самый настоящий Ад на Земле.

К великому сожалению для Сети (и лично для Луция Корнелия Пулла), заблуждения катаров были искренними, а намерения – благими (хоть и из тех, коими вымощена дорога в Ад).

Иными словами, среди них не было ни одного нефилима (впрочем, было бы очень странно, если бы среди них таковые были). Как не было их и среди предтеч катаров – павликиан и богомилов.

А поскольку нефилимов не было, катары и их предтечи, хоть и представляли собой экзистенциальную угрозу и для христианской Церкви, и для всего человечества, находились вне юрисдикции Сети.

Которой оставалось лишь наблюдать за происходящим – и периодически «теребить» (с разной степенью успешности) церковные и светские власти в христианских странах на предмет ликвидации этой зело опасной ереси.

К сожалению, не особо ревностные (скорее даже ленивые) власти почти шесть столетий (!!) не воспринимали этих еретиков с той серьёзностью, с которой следовало бы. В результате ересь распространялась – как на Западе, так и на Востоке христианского мира – если не со скоростью лесного пожара, то всё равно весьма быстро. Недопустимо быстро.

И, в конечном итоге, таки превратилась в действительно экзистенциальную угрозу. Угрозу самому существованию и христианской Церкви, и христианской цивилизации, и вообще всей человеческой цивилизации.

Правда, для этого ереси потребовалось добраться не просто с Востока на Запад, но и из Леванта в Южную Францию (точнее, в Лангедок). Ибо основателем вероучения, которое пять столетий спустя получит название «катаризма» (термин столь же оскорбительный для Добрых Христиан, как и «жид» для евреев) был некий армянин Константин из деревни Мананалис близ города Самосаты, проповедовавший во второй половине VII века от Рождества Христова.

Константин принял имя Сильван, в честь одного из сподвижников Святого Апостола Павла. Этим была заложена традиция среди еретиков называть себя именами сподвижников Павла (во многом поэтому еретиков и называли «павликианами», ибо они ставили Апостола Павла выше других апостолов).

Последнее имело под собой весьма серьёзные основания, ибо именно Святой Апостол Павел стал создателем христианской Церкви как организации. Церкви как западной, так и восточной.

Впрочем, сами еретики себя называли просто христианами, а последователей церквей Византийской империи (т.е. восточного христианства) они именовали «ромеями», считая их отступниками от истинного учения Христа.

Своей основополагающей целью павликиане считали «восстановление исконной чистоты христианства» и «освобождение» Истинной Веры от всех элементов язычества и идолопоклонства (обычное дело для едва ли не всех еретических учений в христианстве).

Правда, при этом, мягко говоря, извращали изложенное в Новом Завете (прежде всего, в евангелиях) христианское вероучение. Причём неслабо так извращали (радикально даже), превращая чисто монотеистическую религию почти что в манихейство.

Ибо согласно христианскому вероучению, в мире имеется лишь одно начало – Господь Бог Всемогущий (а также Всеблагой и Вселюбящий). Который и создал оба мира – и мир «тонкий», духовный, бестелесный, невидимый и неосязаемый – и мир «плотный», материальный, физический, видимый и осязаемый.

Источником Зла в обеих мирах является человеческое грехопадение, отравившее оба мира. Не было бы грехопадения, не было бы и Зла, а один сплошной Эдем. Райский сад (ну, или райские кущи).

Манихейцы же считают, что в мире существует не одно, а два первоначала – и две силы, изначально чужеродные, противоположные, никак не связанные и не имеющие ничего общего — Свет и Тьма. Причём начала практически равносильные.

Согласно учению павликиан, истинный, совершенный Бог имеет прямое отношение только к духовному миру (иными словами, является творцом только мира духовного), а творцом видимого мира является демиург.

Который в представлении павликиан очень близок к Тьме манихеев. Именно поэтому павликиан (как и их преемников – богомилов, катаров, патаренов и т.д.) часто ошибочно считают манихеями, хотя это всё чисто христианские ереси.

Павликиане обвиняли официальную церковь в том, что она не различает эти две сущности, и, фактически, поклоняется демиургу. Сиречь Сатане, ибо, по определению, Сатана есть «противобог», противник Бога… как и демиург у павликиан.

Павликиане придерживались дуалистической антропологии. В их представлении, человеческая природа состоит из двух составляющих: сотворенной демиургом телесной, материальной – и духовной, имеющей божественное происхождение (т.е. сотворённой Господом Богом).

Демиург, «сотворив» человека путём соединения его духовной и телесной сущностей, пытался удержать первого человека в абсолютном (и вечном) рабстве. Что и позволяет отождествлять демиурга павликиан с Дьяволом (Сатаной, Люцифером), ибо Господь Бог уважает свободу человеческой Воли.

Павликиане не считали грехопадение в Эдеме грехом, а наоборот, благом и необходимой предпосылкой для будущего Искупления. Ничего себе «истинное христианство» …

Иисус Христос, согласно учению павликиан, пришёл на Землю в качестве небесного существа, будучи посланцем Высшего мира, и после выполнения Своей земной Миссии, возвратился в Своё небесное обиталище.

Согласно их вероучению, тело Спасителя лишь выглядело как человеческое; на самом же деле оно состояло из некоего «тонкого» вещества, привнесенного из Высшего мира, что дало Назарянину возможность совершить чудеса, описанные в Святых Евангелиях.

Этот павликианский догмат тоже, разумеется, полностью противоречит истинному христианству. Ибо, согласно Святым Евангелиям (и вообще Новому Завету – в частности, посланиям Святого Апостола Павла), у Христа были две природы – божественная и человеческая.

Именно поэтому Он и ел, и пил, и страдал во время бичевания и распятия как обычный человек, да и чисто человеческие эмоции Ему были совершенно не чужды (примеров тому в Святых Евангелиях полным-полно).

Пресвятая Дева Мария (мать Иисуса), по их мнению, послужила лишь каналом, инструментом пришествия Спасителя в этот мир. Поэтому павликиане категорически противились почитанию Марии как Богоматери (ещё одно радикальное расхождение с истинно христианским вероучением).

Павликиане придавали распятию Христа лишь символическое значение: Христос лишь снизошёл из божественного мира в царство демиурга, «пропустив» Себя через него (подобно тому, как вода проходит через почву).

Павликиане не принимали официальной христианской доктрины искупительной жертвы Христа, якобы искупившего Своими страданиями грехи человечества, считая это абсурдом.

На самом деле, никакого абсурда в этом не было и нет. Ибо если бы человеки не нагрешили (не накопили «критическую массу греха»), в страданиях и смерти Христа не было бы никакой необходимости.

А поскольку страдания и смерть Спасителя действительно спасли человечество от самого настоящего Ада, они действительно стали искуплением грехов человеческих. И потому действительно искупительной жертвой.

Павликиане осуждали поклонение кресту как куску дерева, орудию казни злодеев и символу проклятия – однако, почитали крест как геометрическую фигуру, имеющую символическое значение.

Упорно игнорируя тот факт, что христиане кресту не поклоняются от слова совсем. Для них крест – лишь напоминание о спасении человечества путём действительно искупительной жертвы Христа. Которому они и поклоняются.

Да, это было то ещё вселенское шоу, но страдал и умер Назарянин совершенно по-настоящему, погрузившись на трое суток в состояние самой что ни на есть клинической смерти. Клинической, да – но всё же смерти…

Павликиане выступали за восстановление простоты, которая была свойственна апостолам. Они были противниками многочисленных церковных церемоний и ритуалов, что, по их мнению, свидетельствует о духовном упадке Церкви.

Мнение было ошибочным, ибо, на самом деле, никаким упадком здесь и не пахло. Всё бвло ровно наоборот – эти церемонии и ритуалы, а также роскошь и величие церковных одежд, помещений и зданий являлись (и являются) мощными усилителями Благодати Божьей. И потому свидетельствовали об увеличении, а не упадке духовной мощи Церкви.

Павликиане решительно боролись против представлений о магических эффектах от «внешних» церемоний (и напрасно, ибо церемонии и ритуалы давали мощный энергетический – и потому «магический» эффект). Отрицали они и церковные таинства (аналогично).

Еретики отрицали крещение водой, утверждая, что под крещением Христос имел в виду лишь крещение Святым Духом, так как, благодаря своим учениям, Христос Сам стал живой водой для очищения человеческой природы (ещё одно искажение истинного христианства).

Отрицали павликиане и причастие, утверждая, что поедание плоти и крови Христа на самом деле является метафорой, суть которой состоит во вступлении в жизненную связь с Ним посредством принятия Его учения, Его Слова, которые суть Его настоящие тело и кровь. И это радикально противоречит Святым Евангелиям (и потому истинному христианству).

В общем, за какой элемент павликианского вероучения ни возьмись, везде официальная Церковь права, а еретики заблуждаются. Ровно такая же картина и с вероучением преемников павликиан – богомилов и катаров. Да и у других еретиков тоже. У всех без исключения еретиков.

Очевидно, что (по мнению как церковных, так и светских имперских властей) столь радикально противоречившая истинному христианству ересь не имела права на существование в Византийской империи.

Поэтому репрессии со стороны обеих ветвей власти не заставили себя ждать. Тем не менее, ересь павликиан оказалась настолько устойчивой к «внешним воздействиям» (гонениям), что полностью справиться с ней так и не удалось.

Удалось лишь не допустить её превращения в экзистенциальную угрозу восточному христианству (православию). А вот проникновению – и последующему бурному распространению – павликианства (под другими названиями) в Западной Европе помешать, к сожалению, не удалось.

В 684 году византийский император Константин Погонат организовал каретельную экспедицию против павликиан во главе с неким Симеоном. Экспедиция завершилась успешно… почти. Павликиан разгромили и разогнали, а их лидер Константин-Сильван был казнён (сожжён на костре).

Однако захваченные в плен павликиане в большинстве своем не отреклись от своей веры. Во время бесед с ними на Симеона произвела впечатление христианская искренность павликиан. Точнее, полное отсутствие лицемерия, поразившего к тому времени весь организм византийской Церкви.

Причём настолько сильное впечатление, что Симеон возвратился в имперскую столицу, втайне разделяя убеждения павликиан. Будучи не в силах скрывать своих убеждений (ибо человек он явно был честный и порядочный), он вскоре тайно сбежал в Кибоссу, где проживали павликиане.

Где и возглавил еретическое движение (что неудивительно, учитывая его административный и военный опыт), взяв себе, в соответствии с павликианской традицией, имя Тит.

В течение трех лет руководства Симеона в павликианскую секту влилось множество новых сторонников, однако уже в 690 году император Юстиниан II организовал новую карательную экспедицию, в результате которой Тит и многие другие павликиане были схвачены и казнены сожжением на костре.

Среди выживших в этой чистке был некий Павел, который возглавил движение, назначив своим преемником своего старшего сына Гегнезия (Тимофея). Гегнезий активно служил церкви павликиан в течение тридцати лет, а после его смерти его сменил сын Захария, при котором влияние павликиан распространилось за пределы Армении на территорию Малой Азии.

В общем, в данном случае заявление Тертуллиана («кровь мучеников есть семя церкви») оказалось полностью соответствовашим действительности. Ибо репрессии только укрепили ересь и способствовали её распространению.

Репрессии в адрес павликиан возобновились во времена правления императора Льва V Армянина. Он назначил инквизиторов (и у православных таковые имелись) — епископа Фому и аббата Паракондакеса — которым вменялось и наставлять, и возвращать в лоно церкви (покаявшихся), и казнить (упорствующих еретиков).

Жестокость инквизиторов спровоцировала восстание павликиан в городе Циносхора. Повстанцы убили инквизиторов, после чего бежали в Арабский халифат (в то время отличавшийся удивительной по сравнению с христианами веротерпимостью) где основали свою колонию близ Митилены.

Мусульмане дружественно приняли павликиан (как врагов Византийской империи – в будущем многие еретики перейдут на сторону врагов христианских государств и будут сражаться против единоверцев), и даже выделили им для проживания целый город (Аргаум).

В конечном итоге, павликианам даже удалось создать сильное (причём независимое как от Византии, так и от Арабского халифата) еретическое государство. Это государство просуществовало почти полвека – только в 872 году зятю императора Василия I Христофору удалось разбить войско павликиан и захватить его столицу (город Тефрику).

Как это обычно бывает в религиозных войнах, за оккупацией территории последовала беспощадная резня – более ста тысяч павликиан были убиты. Большинство оставшихся в живых бежали в Восточную Армению, лишь немногие ушли в подполье и продолжали придерживаться своей веры (сиречь ереси).

Столетие спустя император Иоанн I Цимисхий вполне обоснованно счёл, что угрозы павликиане более не представляют, а вот пользу империи принести могут очень даже. Поэтому он переселил павликиан из Малой Азии во Фракию для охраны границ империи, гарантировав им полную религиозную свободу.

В результате произошло… в общем, вполне предсказуемое. Еретики благоразумно решили воздержаться от распространения своей веры в Византийской империи (ибо не без оснований опасались, что дело закончится очередной дикой резнёй).

И попытать счастья в соседнем Болгарском царстве. В результате павликианство в Византии постепенно естественным образом сошло на нет (еретики в основном перешли либо в православие, либо в католичество, либо приняли ислам – остались лишь немногие малочисленные общины).

А вот в Болгарии у павликиан получилось. Правда, для этого им пришлось поменять название (они стали именовать себя богомилами по имени основателя болгарской ветви павликиан).

И несколько видоизменить своё вероучение. Которое местами приняло совершенно экзотический (даже по широким местным меркам) характер. Ибо богомилы учили, что на протяжении всего периода Ветхого Завета людьми управляли силы старшего сына Отца Небесного Сатанаила, и насылали на них Всемирный потоп, Вавилонское столпотворение и прочие лютые бедствия.

Согласно их вероучению, Иисус Христос, погибнув на кресте как смертный человек, благодаря Своей Божественной сущности сумел «разбожествить» Сатанаила, который оказался низвергнут в Ад.

И (предсказуемо) довели до логического конца учение павликиан о демиурге – которому катарские Посвящённые дали имя Ялдаваоф. Ибо учили, что материальный мир не может быть творением Божиим, а является делом рук Сатаны. Дьявола. Люцифера. Князя Тьмы. «Тёмного двойника Христа», по терминологии катаров. Иными словами, Антихриста…

Богомилы считали, что люди могут войти в Царствие Небесное только при условии крайнего аскетизма (максимального отказа от всего мирского). Постепенно концепция дуализма (равносильности Доброго и Злого начал) обретала всё большую значимость в представлении богомилов, а представление о Зле смещалась всё больше от падшего ангела к самостоятельному божеству.

В отличие от гонений на павликиан в соседней Византии, преследования богомилов в Болгарии успеха не имели – даже после того, как Болгария была завоёвана Византией. Более того, ересь распространилась в Боснии (там она вообще стала официальной религией, заменив православие) и даже проникла на Русь. Однако гораздо более успешной была экспансия богомилов на Запад – через византийскую Южную Италию.

На Западе последователей этого учения именовали манихеями (некорректно), публиканами, в Италии – патаренами, а в южной Франции – катарами. Именно во Франции ересь распространилась и окрепла настолько, что превратилась в реально экзистенциальную угрозу. И христианской Церкви, и христианской цивилизации, и вообще всей человеческой цивилизации.

И это несмотря на то, что, в отличие от (относительно) терпимого отношения к богомилам на Востоке, католическая Церковь повела весьма решительную и активную борьбу с еретиками. В самом прямом смысле огненную борьбу.

В 1022 году двенадцать каноников Орлеанского кафедрального собора были осуждены за «манихейскую ересь» и сожжены по приказу короля Роберта Благочестивого. Это был первый костёр средневекового христианства. Затем состоялись сожжения еретиков в Тулузе (в 1022 году), Аквитании и Северной Италии («ересь замка Монфорте»), за которыми последовали и другие казни.

Во Фландрии в 1025 году был раскрыт «катарский учитель Гундульф» с несколькими учениками (всех отправили на костёр); о нём говорили, что «происхождением он из Италии». В 1026 году в Сен-Жиле отправлен был на костёр прибывший из Малой Азии катар Пьер де Брюи.

Другие источники того времени говорят о сожжении «публикан» в Шампани и Бургундии, «фифлов» во Фландрии, «патаренов» в Италии, и заявляют об «ужасно мерзких сектах ткачей» (наиболее распространённое занятие еретиков) на Юге Франции, которых иногда называли «альбигойцами».

Не помогло – более того, все эти меры имели эффект едва ли не прямо противоположный ожидаемому. Не в последнюю очередь потому, что еретики переносили муки огня со стойкостью первых христианских мучеников. Что произвело на присутствовавших при казни (т.е., на практически всё взрослое население соответствующих городов) сильнейшее впечатление.

Хуже того, изначально весьма «организационно рыхлое» еретическое движение стало быстрыми темпами превращаться в самую настоящую альтернативную церковь. Европейские катарские общины перевращаются в стройные церковные институции во главе с епископами.

Организатором этого превращения («катарским святым Павлом») стал катарский священник-миссионер Никита – богомильский епископ из Константинополя, который в 1170 году совершил поездку в Западную Европу, чтобы помочь общинам катаров и поделиться опытом восточных церквей, укоренившихся на Востоке (в Византии, Болгарии и Боснии).

Вначале он посетил Ломбардию, затем по приглашению Тулузской катарской церкви отправился в Лангедок, где руководил общим собранием западноевропейских катарских церквей в Сен-Феликс.

В Италии дело обстояло не лучше, чем на юге Франции. Там сформировались аж пять еретических епархий, каждая со своим епископом и своей иерархией: «Церковь Конкореццо» (с центром в Милане), «Церковь Дезенцано» (возле озера Гарда), а также церкви во Флоренции, Сполето и Мантуе.

Учитывая уже имевший место прецедент (в Боснии церковь еретическая пришла на смену церкви официальной), перед Святой Римской-Католической Церковью во весь рост замаячила вполне реальная угроза полного исчезновения.

С соответствующим убийственными последствиями и для христианской, и для всей человеческой цивилизации. Ибо в католической церкви Благодать Божья была (благодаря апостольской преемственности), а в церкви катарской – не было.

Причины столь бурного распространения ереси, как говорится, лежали на поверхности. И дело было здесь вовсе не в искренности и нравственной чистоте катаров (хотя лицемерие, коррупция и моральное разложение официальной церкви достали уже всех – и элиты, и простолюдинов). И уж точно не в равноправии мужчин и женщин.

Всё было гораздо проще и прозаичнее – катары не лезли в мирские дела («кесарю кесарево» и всё такое) и обходились просто невероятно дёшево, ибо катарский клир (в отличие от католического) на деле строго следовал принципу нестяжания.

А католическая Церковь поглощала просто неимоверный объём ресурсов общества. Нужно было срочно что-то предпринимать. Вопреки распространённому заблуждению, католическая Церковь вовсе не жаждала крови еретиков. И потому предпочитала действовать убеждением, а не репрессиями.

Поэтому борьбу с ересью сначала поручили проповедникам (и в некотором роде миссионерам) – цистерцианским монахам. Миссии были отправлены в Тулузу и Альби (центры катаризма) в 1178 и 1181 годах, но миссионеры не пользовались содействием открыто симпатизировавших еретикам местных правителей – и потому практически ничего не добились.

Посланцы папы Иннокентия III — Рауль де Фонтфруад и Пьер де Кастельно — проводили открытые богословские дебаты с «добрыми людьми». Успеха это не принесло, напротив, распространение ереси продолжалось.

На Сицилии против катаров проповедовал в церквях Ангел Кармелит, однако был убит. Убедившись в бесплодности богословских попыток, кастильский каноник Доминик де Гусман (будущий основатель знаменитого ордена доминиканцев) решил перенять для борьбы с ересью методы самих же еретиков.

С 1206 года он начал проповедовать в Лангедоке, соблюдая обеты бедности и нищенствования. Однако и эта проповедь не принесла желаемого результата – ему удалось добиться нескольких десятков возвращений в католицизм (число еретиков исчислялось многими десятками тысяч).

Пришлось применить меры насильственного характера. В 1179 году Третий Латеранский собор католической церкви осудил “катарскую ересь” (вместе с ересью вальденсов).

Веронские декреталии, согласованные между папой и императором Священной Римской империи в 1184 году, явились первыми мерами общеевропейского масштаба против еретиков. Ересь была приравнена к государственному преступлению — «оскорблению величества» по отношению к Богу.

Церковный собор в Нарбонне дал епископам обязательное к выполнению поручение разыскивать “еретиков” и докладывать о них вышестоящим. И, таким образом, создал первую фактическую анти-катарскую инквизицию.

А когда и эти меры (крутые и радикальные даже по тем временам) не принесли желаемого результата (практически никакого положительного результата), католической Церкви пришлось пойти на невиданную доселе операцию.

Объявить внутренний крестовый поход против еретиков. Поход, который войдёт в историю под названием Альбигойских войн.

Как и полагалось в таких случаях, Альбигойский крестовый поход был объявлен специально изданной для этого папской буллой. Булла была издана 10 марта 1208 года, а издал её один из самых выдающихся понтификов в истории Святой Римско-католической Церкви.

Джованни Лотарио граф де Конти, граф де Сеньи, известный всему миру как Иннокентий III. Один из величайших и достойнейших пап (если вообще не величайший и достойнейший) на Святом Престоле.

Взошедший на этот престол – уникальный случай для церковной геронтократии – в тридцать семь лет… А по другим данным (дата его рождения точно не известна) – вообще в тридцать три…

Луций Корнелий Пулл всегда испытывал глубочайшее уважение и восхищение к этому действительно великому государственному деятелю. Для него (и для всей Сети) Иннокентий III с самого начала своего понтификата был Иннокентием Великим. Святым Иннокентием Великим…

Таланты и склад характера молодого графа – выходца из древнего аристократического римского рода вызывали такое всеобщее восхищение, что, решение кардиналов было практически единодушным, и уже на следующее утро после смерти Целестина III молодой кардинал был провозглашен главой Святой Римско-Католической Церкви.

И, следовательно, всего христианского мира. Что он немедленно подтвердил, в считанные годы став самым могущественным правителем Европы и с чисто светской точки зрения.

Несмотря на молодость, на то, что его предшественник Целестин III (из семьи Орсини, по традиции враждующей с Конти) держал его в отдалении от дел, и на то, что он еще не был возведен в сан (да, Лотарио Конти умудрился стать кардиналом, даже не будучи священником – в то время это было ещё возможно),

Именно Иннокентий III дал «зелёный свет» созданию Тевтонского ордена; именно он (хотя и не без участия Сети) безжалостно, калёным железом выжег катарско-альбигойскую ересь, которая в то времени представляла собой вполне себе экзистенциальную угрозу и Святой Церкви, и Европе, и христианской цивилизации… да и вообще всей человеческой цивилизации.

Угрозу похлеще исламской, ибо, в отличие от последователей пророка Мухаммеда, катары (так называемые «добрые люди») были самыми настоящими «волками в овечьей шкуре».

Когда «всем вышеперечисленным» грозила смертельная опасность, искусством этого настоящего вождя Святая Церковь – главный защитник человечества от Сил Зла – приобрела невиданную уже столетия внутреннюю и внешнюю крепость.

Гениальный церковный государственный деятель, он в самом прямом смысле был Волей Божьей призван на историческую сцену в критическую минуту. Редкий христианский первосвященник надевал тиару так рано (геронтократия была правилом, а не исключением), и редкий выступал на историческую сцену более готовым к выполнению столь грандиозной Миссии.

Его избрание Папой Римским было действительно Волей Божьей, ибо в эпоху просто чудовищного упадка морали и нравственности среди иерархов Церкви на Святой Престол непостижимым образом взошёл человек кристально честный – и непоколебимых морально-нравственных (при этом фундаментально христианских) убеждений.

Наряду с решительностью и отвагой он обладал редкой (во все времена) чистотой побуждений, и был (редчайшая редкость в те времена – да и впоследствии) совершенно чуждым каких-либо личных устремлений и честолюбия.

В эпоху, скажем так, подобострастного отношения даже верховных понтификов к сильным (светского) мира сего и, мягко говоря, безразличия к нуждам ширнармасс, существовавших зачастую на грани выживания, для Иннокентия Великого на всем Западе не существовало человека слишком бедного, слишком ничтожного, и, наоборот, властителя слишком влиятельного, чтобы папа не мог его (зачастую весьма жёстко) приструнить…

Лотарио ди Конти учился в Парижском университете, где изучал богословие у учеников знаменитого Гуго Сен-Викторского, и позднее он осыплет привилегиями этот университет, истинным основателем которого наряду с Филиппом Августом его станут (вполне обоснованно) считать.

Но еще он посещал в Болонье, тогдашней столице римского и канонического права, лекции знаменитого канониста Угуччоне Пизанского. Оттуда он и вынес идею верховенства папской власти, которую он реализовывал в течение всего своего понтификата и выразил уже в первом своём публичном выступлении.

Для проповеди, произносимой папой в день избрания на Святой Престол, он избрал следующую фразу из Книги пророка Иеремии: «Смотри, Я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать» (Ие. 1:10).

Что Иннокентий – руками своего крестоносного войска – и делал в Лангедоке всё время своего пребывания на престоле после издания буллы. Однако издал он её лишь после того, как его десятилетние (!!) усилия по возвращению еретиков в лоно матери-Церкви не увенчались успехом.

Даже святому Доминику, отличавшемуся убедительностью и красноречием, не удалось добиться ничего существенного. Ибо катарским вождям активно помогали недовольные официальной Церковью богатые дворяне, и даже некоторые епископы, которых достало катастрофическое моральное разложением (и вообще упадок) Церкви.

В 1204 году папа римский снял этих епископов с их должностей, а вместо них назначил папского легата Пьера де Кастельно, введя прямое папское управление проблемными территориями.

Тот в 1206 году попытался найти поддержку у аристократии Лангедока, которую он пытался убедить начать преследования катаров. Однако местные аристократы кормили легата только и исключительно обещаниями… которые вовсе не собирались выполнять.

Следуя примеру правителя Тулузы – графа Раймунда VI Тулузского (тот ещё скользкий тип, прости Господи). В конце концов легату это предсказуемо надоело и во время встречи с графом 14 января 1208 года Пьер де Кастельно громовым голосом объявил (разумеется, при множественных свидетелях):

«Теперь, граф, я объявляю тебя клятвопреступником. Гнев Божий да разразится над тобой. Я отлучаю тебя от Церкви. На всех землях твоих отныне объявлен интердикт. С этого дня ты враг Бога и людей. Подданные твои освобождены от присяги. А тот, кто свергнет тебя, поступит справедливо, очистив престол, опозоренный еретиком!»

Объявление графа клятвопреступником было совершенно заслуженным, ибо граф был и того хуже – серийным клятвопреступником, нарушившим все без исключения клятвы, данные им Святой Церкви.

А именно такое наказание – неизбежным, ибо Раймонд просто вынудил легата к оному, «загнав в угол» чрезвычайного и полномочного посланца папы Римского. И потому всё это (и прочие многочисленные беды) принёс себе сам.

Однако гордыня графа (самый тяжкий из смертных грехов, между прочим) была настолько безбрежной, что во всех бедах он винил кого угодно, только не себя самого. А поскольку лучше всего личность графа описывает его любимая фраза: «этот мир точно создан Дьяволом – ничего не получается, как я хочу!», неудивительно, что он настолько рассвирепел, что совершенно «потерял берега».

Заорав в бешенстве: «Повесить негодяя!» Имея в виду, разумеется, папского легата. «Именем святого посланничества моего» – ответил легат с яростным вдохновением, «я запрещаю поднимать руку на помазанника Господня!»

Это несколько остудило горячие головы, уже было готовые выполнить приказ графа. К сожалению ненадолго – уже на следующий день выяснится, что минутная потеря Раймондом контроля над собой приведёт к просто чудовищной катастрофе. И для графа, и для Тулузы, и для всего Лангедока… и особенно для катаров (причём по всей Европе).

Раймонд еще продолжал грозить легату, когда тот гордо вышел из залы. После чего имел неосторожность (как вскоре выяснилось, убийственную неосторожность) заметить, что наглец-легат не выйдет живым из его владений.

Аббат Сен-Жильский, консулы (главы городской исполнительной власти) и даже многие влиятельные граждане приняли все меры, чтобы утихомирить страсти. К сожалению для всего Лангедока, не помогло.

Разумеется, граф был слишком осторожен (точнее, обладал достаточно сильным инстинктом самосохранения), чтобы отдать прямой приказ ликвидировать легата. Ибо это однозначно гарантировало вторжение во владения Раймонда настолько колоссальной армии, что устоять перед ней у графского ополчения не было никакой возможности.

К сожалению, восприятие реальности есть единственная реальность – поэтому нашлось достаточно отморозков, которые восприняли угрозы графа в адрес легата как прямой приказ покончить с последним. Ликвидировать его физически.

Однако легату дали спокойно выехать из города. Он торопился перебраться через Рону (река, на берегах которой стоит Тулуза), чтобы доставить отчёт о полном провале своей миссии лично Иннокентию III.

До этого дня убийство папского легата было делом настолько немыслимым, что не случалось ни разу – де-факто легат обладал абсолютной «дипломатической неприкосновенностью», которую уважали даже враги Церкви.

Уважали по причине сугубо прагматичной – убийство легата считалось достаточным casus belli – законным основание для крестового похода. А такая радость не была нужна никому. Вообще. Совсем.

К сожалению для la belle Languedoc, тулузские отморозки настолько осатанели (в самом прямом смысле слова), что о последствиях своего теракта – если называть вещи своими именами – не подумали категорически.

Утром на другой день после отлучения графа, 15 января 1208 года, Пьер де Кастельно подъехал к переправе через Рону, где отслужил короткую мессу. К сожалению, ему и в голову не пришло обеспечить себе вооружённую охрану.

Хотя в Тулузе было достаточно добрых католиков, готовых защитить посланника Святого Престола с оружием в руках… и даже еретиков, которым совсем не улыбалось стать жертвами крестового похода – неизбежного в случае насильственной смерти посланника Викария Христа.

Однако убеждённость в неприкосновенности папского легата – что бы тот ни говорил и не делал – была настолько сильной, что брат Пьер чувствовал себя в полной безопасности. Как очень скоро выяснилось, это была большая ошибка. Очень большая ошибка. В самом прямом смысле самоубийственная ошибка.

У берега реки стояла лодка; в ней находились двое гребцов. Поскольку легат имел право на любую помощь добрых католиков, Пьер де Кастельно решительно направился к плавсредсву.

«Если вы не еретики и не иудеи» – заявил он, садясь в лодку, «то не откажетесь дать убежище проповеднику Святого Евангелия, который бежит от неправедного гонения». Легат уже занес ногу в лодку, когда один из «гребцов» поднялся, словно желая помочь ему… и одним ударом кинжала свалил легата с ног. Смертельный удар попал Пьеру де Кастельно прямо в сердце. Несколько взмахов весел – и убийцы были в безопасности; лодка скрылась за поворотом реки.

Обливаясь кровью, легат на руках своих спутников (его сопровождали несколько монахов), произнёс, едва шевеля губами, чисто христианскую фразу: “да простит их Господь, как я их прощаю“. Он успел передать еще несколько наставлений тем, кого он оставил в этом грешном мире и тихо скончался со словами предсмертной молитвы на устах.

Раймонд Тулузский был в ярости (и это ещё очень мягко сказано), ибо прекрасно понимал, какие последствия ожидают его и его подданных. Однако сделать единственный шаг, который мог бы спасти графство Тулузское (и вообще весь Лангедок) от разрушительного крестового похода, не рискнул.

Ибо спасти его могли лишь быстрое (молниеносное даже) выявление, арест и публичная (и максимально жестокая) казнь убийц легата. А это было слишком рискованно – граф запросто мог последовать за легатом в мир иной. Аналогичным образом.

Ближайший помощник легата, аббат Арно Амори (будущий духовный лидер крестового похода), немедленно доложил о произошедшем Иннокентию (присовокупив неизбежные в той ситуации слухи о том, что приказ убить легата отдал лично граф Раймонд).

Крестовый поход против легато-убийц, еретиков-катаров и лично графа Тулузского стал неизбежным – вне зависимости от желания или нежелания Иннокентия. Ибо неприкосновенность папского легата была делом свято узаконившимся.

Ею определялось все могущество, все влияние Святого престола на мир. Поэтому не отреагировать на это убийство «как положено» (а положено было только крестовым походом, и никак иначе) означало совершить политическое самоубийство. И для папы Иннокентия, и для Святого Престола, и для все Святой Римско-Католической Церкви.

На тщательную подготовку крестового похода (и объявлявшей его буллы) ушло два месяца. Десятого марта провансальским епископам и всему католическому миру возвестилась воля Иннокентия:

«Мы услышали ужасную весть, которой принуждены были поверить лишь вследствие общей печали, овладевшей всей Церковью. Мы узнали, что брат Петр де-Кастельно, блаженной памяти монах и священник, муж добродетельный между всеми людьми, знаменитый своей жизнью, знанием, славой, предназначенный вместе с другими к евангельской проповеди мира и к утверждению веры в Окситанской провинции, – узнали, что этот труженик, достославно исполнявший обязанности, возложенные на него, и не перестававший работать, на благо Святой Церкви, умерщвлен.”

Описав со всеми подробностями это убийство, булла продолжала:

«Хотя несчастное общество заблудших провансальцев не заслуживает, при всем желании своем, того, чтобы на нем запечатлелось мученичество брата Петра, мы все-таки склонны думать, что он смертью своей хотел искупить души, дабы не погибла вся страна, которая, терзаемая ересью, могла бы только кровью мученика исцелиться от своего заблуждения.

Такова была, и вечная заслуга Иисуса Христа, такова и чудодейственная тайна Спасителя, который, будучи видимо побежден на земле, в сущности, торжествует той благостью, в силу которой Он, умирая, разрушил смерть, продолжая давать своим слугам торжество над победителями, некогда поражаемыми.

Семя пшеницы, упавшее на землю, но не взросшее, остается одиноким, а исчезнувшее дает обильные плоды. И потому, пребывая уверенными, что плод от этого обильного посева должен произрасти в Церкви Христовой…

…и в тоже время не теряя надежды на то, сколь великая потеря будет для Церкви в пролитии крови, и сколь великий успех обещал Господь его проповеди в стране, за которую мученик пал, мы сами рачительнейше приказываем нашим почтенным братьям, епископам и их суфраганам известить по их диоцезам…

… что отныне убийцу слуги Господня, а вместе и тех, кто помогал его ужасному преступлению, делом, словом и помышлением, тем более его укрывателей и защитников, именем Всемогущего Бога, Отца, Сына и Святого Духа, властью блаженных апостолов Петра и Павла и нашей, – считать всех таковых отступниками и пораженными анафемой.

Отныне церковному интердикту подлежит всякое место, где покажется убийца или какой-либо из его соучастников. Об этом епископы и все духовенство должны объявлять по воскресениям и по праздникам утром при звоне колоколов и при зажжённых факелах, пока отлученный не осознает преступление и не склонится к Церкви римской.

Мы приказываем им, епископам, вместе с тем объявить безопасное отпущение грехов именем Бога и его наместникa тем, кто одушевлены или ревностью к вере Христовой, или местью за кров праведника, вoпиющей oт земли к небу; а также и тем, кто мужественно опояшется и вооружится на зачумленных нападающих на веру и истину.

Труд, начатый ими, да будет для них искуплением грехов, за которые, они должны были принести Господу сокрушение своего сердца и искреннее покаяние. Мы пребываем уверенными, что зачумленные провансальцы [сиречь еретики-катары] думали не только отнять у нас паству нашу, но и совершенно сокрушить нас самих и что не удовольствуясь изощрением ругательств на погибель душ христианских, они простирают руки даже на сокрушение телес, будучи таким образом развратителями одних и убийцами других.

Что же касается вышеупомянутого графа, то, хотя он уже с давних пор поражен ножем анафемы по причине многочисленных и великих преступлений его, о которых рассказывать здесь было бы слишком долго, но, поскольку, на основании достоверных свидетельств, он оказывается виновным в смерти святого человека.

Не одним лишь тем, что грозил публично умертвить его и подготовил засаду, но еще и потому, что убийцу подвижника принял под свое покровительство, наградив его большими дарами, повелеваем архиепископам и епископам торжественно объявить его преданным анафеме…»

На самом деле, никаких доказательств причастности графа к убийству легата не было. А глава Тайной Инквизиции знал доподлинно, что все изложенные в булле обвинения графа по этому делу – липа чистейшей воды. Которую не примет ни один суд – ни светский, ни церковный.

Однако это уже не имело никакого значения – для объявления крестового похода было вполне достаточно, что Раймонд (а) публично угрожал легату; и (б) допустил его убийство на своей территории.

Булла продолжала:

«И так как, следуя каноническим постановлениям Святых Отцов, вера не должна быть хранима для того, кто не хранит ее для Бога, то сказанного графа отлучить от общения с верными и, желая скорее удалять от него, чем привязывать к нему, властью апостольской приказываем объявить освобожденными всех тех, кто связаны с этим графом клятвами верности, общности, союза и другими подобными причинами.

И предоставляем всякому католику не только преследовать его, но даже занять и держать его земли и домены с соблюдением прав его государя – сюзерена, дабы этими средствами завершить очищение от ереси, силой и умением, земли, которая но сей день была позорно повреждаема и попираема злодейством сказанного графа; ибо не будет несправедливым, если руки всех поднимутся на того, кто сам на всех поднимал свои руки…»

Это было чёткое, ясное (яснее некуда) и недвусмысленное объявление крестового похода против графа на всех его территориях. Однако мало было объявить крестовый поход – и даже собрать колоссальную армию крестоносцев.

Нужно было, чтобы поход этот завершился успешно. А с этим были очень и очень серьёзные проблемы. Вопреки распространённому заблуждению, религиозные войны (а Альбигойский крестовый поход был именно такой войной) ведутся и выигрываются – или проигрываются – в первую очередь вовсе не на материальном поле брани.

А на поле брани духовном – в так называемом «тонком мире». Мире невидимом и неосязаемом, но не менее реальном, чем мир материальный. И воюют в первую очередь не армии материальные – из плоти и крови, а армии духовные. Иными словами, эгрегоры – коллективные души противоборствующих сторон.

И побеждает не та сторона, у которой более мощная (и/или даже умелая) материальная армия, а та, у которой мощнее её эгрегор. Поэтому для победы над еретиками-катарами было необходимо, чтобы эгрегор армии крестоносцев был мощнее (точнее, пассионарнее) эгрегора армии еретиков.

К сожалению, в начале марта 1208 года, когда Иннокентий III объявил (и правильно сделал) крестовый поход против еретиков-катаров, имела место прямо обратная ситуация.

Ибо в Святой Римско-Католической Церкви коррупция, моральное разложение, и общий духовный упадок достигли просто катастрофических размеров, а вот в церкви катаров всё обстояло ровно наоборот.

Аскетизм – страшная сила, особенно в сочетании с религиозным фанатизмом. И тот, и другой в «официальной» Церкви становились всё слабее и слабее с каждым месяцем (если не вообще с каждым днём) – а у катаров, наоборот, только набирали силу.

Официальная Церковь всё более и более отдалялась от Бога – источника необходимых живительных энергий; а катары, наоборот, поддерживали весьма тесную (и с каждым днём всё более тесную) связь с их божествами.

И с тем, которого они воспринимали как Бога Света, и с тем, кого они воспринимали как Бога Тьмы (ибо последнего считали равносильным первому). И с тем, кого они считали Иисусом Христом.

На самом деле всё это были иллюзии – катары поклонялись совсем другим сущностям. Как, собственно, и предупреждали Евангелия, требуя проверки соответствия богов (и прочих сущностей) критериям Нового Завета.

Боги и сущности церкви официальной этим критериям соответствовали, а вот боги церкви катарской – категорически нет. Поэтому на самом деле катары поклонялись Дьяволу и его бестелесным слугам – а в обмен получали просто колоссальный объём духовных (пассионарных) энергий.

Дабы обеспечить постоянный приток необходимых пассионарных энергий в крестоносное войско, папа Иннокентий III (своевременно поставленный в известность о реальной духовно-военной ситуации), назначил легатом Святого Престола ближайшего сподвижника убиенного Пьера да Кастельно, аббата Сито (родины ордена цистерцианцев) Арно Амори.

Ещё в мае 1204 года, повинуясь приказу Иннокентия, Арнольд прибыл в Тулузу, чтобы поддержать уже присутствовавших там Пьера де Кастельно и Рауля из Фонфруада. Вместе с ними он расследовал дела о симонии (и прочих церковных преступлениях епископов и священников) и альбигойской ереси.

Он присутствовал при публичном (и весьма скандальном) отлучении от церкви Раймонда VI Тулузского. А когда на следующий день брат Пьер был убит неизвестными лицами (личность убийц установить так и не удалось), именно Арно Амори отправил папе Иннокентию письмо, в котором обвинил в смерти легата графа Тулузского (без каких-либо доказательств, кроме высказанных в гневе публичных угроз) и попросил объявить Крестовый поход против него.

Поэтому, строго говоря, именно Арно Амори стал главным вдохновителем (а впоследствии – и организатором, и даже духовным лидером) Альбигойского крестового похода. Было совершенно очевидно, что аббат Сито с самого начала своей миссии в Тулузе искал повод убедить (или вынудить) Иннокентия объявить крестовый поход против еретиков. И, наконец, нашёл… впрочем, к этому дело неизбежно шло уже давно.

Иннокентий III предоставил Арно Амори формально широчайшие полномочия (на деле он должен был во всём советоваться с отцом Антонием). Аббат Сито немедленно призвал к походу всех феодалов северной Франции; по его требованию все, кто мог бы принять крест, но не сделал этого, должны были лишиться права «пить вино, есть за столом по утрам и вечерам, одеваться в ткани пеньковые и льняные».

Что превратило крестовый поход из традиционно добровольного в чисто принудительное мероприятие. Вообще говоря, не самая лучшая идея, но в данном случае она сработала. Причём очень даже неплохо сработала.

Раймонду Тулузскому, который попросил примирения, Арно Амори предсказуемо отказал. Ибо граф и не хотел, и просто не мог выполнить главные условия Церкви – найти и жестоко покарать убийц папского легата и истребить катарскую ересь на подконтрольных графу территориях.

Начало крестового похода оказалось чрезвычайно успешным… пожалуй, даже невероятно успешным для папского воинства. Добровольно-принудительные меры Арно Амори позволили в короткие сроки собрать более чем десятитысячную армию (точнее, папский экспедиционный корпус). Отправной точкой крестового похода стал Лион.

В июне граф Тулузский, наконец, осознал серьёзность намерений папы, легата и их армии – и угрозы, нависшей над графом и его подданными. Поэтому он клятвенно пообещал папе начать военные действия против катаров.

Для снятия отлучения этого оказалось достаточно… а вот для прекращения крестового похода, разумеется, нет. Ибо до того граф нарушил все без исключения обещания, данные Святой Церкви – и не было никаких оснований считать, что на этот раз всё будет по-другому.

Крестоносцы подошли к Монпелье. Земли Раймонда-Роже Транкавеля (виконта Альби, Амбьяле и Безье и вассала графа Тулузского), оказались под угрозой разорения. Ибо стратегия «выжженой земли» была стандартной практикой – причём не только крестовых походов, а вообще многих войн.

Как и Раймонд Тулузский, виконт попытался договориться с крестоносцами, но и ему отказали даже во встрече. Он поспешил назад к Каркассону, чтобы подготовить город к обороне. В июле крестоносцы захватили маленькую деревушку Севье и подступили к своей первой крупной цели – городу Безье.

Где и произошло самое настоящее чудо. Военное чудо. Город был очень хорошо укреплён, гарнизон многочисленный, хорошо вооружённый и умелый; пути снабжения провиантом из-за особенностей местности перекрыть было невозможно; источники воды внутри города были практически неисчерпаемы… в общем, Безье мог выдержать не то, что многомесячную, а чуть ли не бесконечно долгую осаду.

Что автоматически гарантировало неудачу всего крестового похода. Ибо по церковному закону обязательства крестоносца участвовать в походе (неважно, добровольно или по принуждению) заканчивались через сорок дней после вступления в ряды папского воинства.

Учитывая, что крестовый поход против единоверцев (в отличие от похода против мусульман) особого энтузиазма не вызывал, через сорок дней после начала поход неизбежно прекратился бы.

Так и не достигнув своей цели – ибо взять Безье даже за сорок дней было невозможно… а не взять тоже (оставить в тылу столь крупный и хорошо вооружённый гарнизон было бы чистой воды самоубийством).

Осаждённые всё это прекрасно знали и поэтому повели себя с осаждающими, мягко говоря, нагло. В ответ на совершенно разумное требование выдать чуть более двухсот еретиков (катаров, среди которых затесалось несколько вальденсов) и жить спокойно, горожане наотрез отказались.

Католический епископ Безье, всячески стремившийся избежать кровопролития между единоверцами, предложил катарам добровольно покинуть город. Осаждающие гарантировали свободный выход из города, ибо это выполняло условие крестоносцев – очистку территории от еретиков.

Однако катары упёрлись – а горожане сочли недостойным изгнание из города «добрых христиан». Да и вообще были уверены в том, что сорок дней город продержится точно, а после этого армия крестоносцев просто развалится – ибо истечёт срок обязательного участия в крестовом походе.

Однако Судьба распорядилась по-другому. На следующий день после провала переговоров (точнее, категорического отказа горожан выполнить условия крестоносцев), епископ, его приближённые и всего несколько катаров покинули Безье, а осаждающие занялись обустройством осадного лагеря.

В это время группа вооруженных горожан совершила поступок, не имеющий никакого рационального объяснения. Ибо это было чистейшее самоубийство – и для них, и для гарнизона, и для всего города.

Самоубийцы открыли ворота и совершили вылазку, атаковав осаждавших… причём не просто осаждавших, а наёмников-рутьеров. Отморозков, которые вполне могли напугать и самого Дьявола.

Неудивительно, что рутьеры, которые никогда не щадили ни себя, ни противника, ни попавших под руку гражданских лиц, в считанные минуты наголову разгромили… точнее, истребили их поголовно. После чего бросились занимать городские стены и улицы, ибо ворота осаждённые так и не успели закрыть.

Почуяв, что совершенно неожиданная победа близка, к рутьерам присоединились и рыцари-крестоносцы. Именно в этот момент папский легат Арно Амори и якобы произнес приснопамятную фразу «C;dite eos! Novit enim Dominus qui sunt eius».

Убивайте всех! Господь на том свете отберёт своих.

Именно так, по слухам, Арно Амори ответил на вопрос предводителя рыцарей-крестоносцев, как отличить еретиков от добрых католиков. И, таким образом, вошёл в историю как один из самых отъявленных злодеев.

На самом же деле, папский легат этой фразы, конечно же, не произносил. И вопрос такой ему никто не задавал – никому это даже в голову бы не пришло. Ибо полностью противоречило законам штурма города в любой средневековой войне.

В которой осаждающие сначала предлагают осаждённым сдаться – как правило, на весьма почётных и необременительных условиях. Зачастую, просто присягнуть новому сюзерену – и жить как жили.

В случае отказа всем не желающим сражаться предлагают выйти из города и отправиться… да куда душе угодно, на самом деле. Взяв с собой всё, что смогут унести и увезти. Воинам позволяют сохранить личное оружие.

А вот когда начинается штурм, каждый оставшийся в городе считается врагом, которого надлежит убить (кстати, кресты и другие знаки нашивали спереди, сзади и сбоку именно чтобы отличить своих от чужих).

Убить потому, что в уличном бою можно запросто схлопотать кинжал в бок или камнем по голове от кого угодно. Хоть от женщины, хоть от ребёнка, ибо свой город защищают все – от мала до велика, без различия пола.

Жители Безье явно сражались до последнего – только так можно объяснить, что истреблено было практически всё население города. А потом началась уже междоусобица – между рутьерами и рыцарями, которые никак не могли поделить добычу. В результате Безье обезлюдел и был разрушен до основания (потерпевшие поражение в сражении с рыцарями рутьеры в гневе сожгли город).

Падение Безье оказало просто ошеломляющее психологическое воздействие на лангедокцев (причём мгновенный захват города едва ли не большее, чем последующая жуткая резня и разрушение города).

Поэтому практически все населённые пункты на пути крестоносцев к Каркассону – столице земель виконта Роже Тренкавеля – предпочли капитулировать на условиях победителей.

Первого августа 1209 года войско крестоносцев подошло к Каркассону. Где произошло второе чудо Альбигойского крестового похода. Виконт Тренкавель сначала хотел воспользоваться неизбежным в первый день осады хаосом в стане осаждавших и, сделав вылазку, нанести по ним сокрушительный удар (благо сил для этого хватало вполне).

Однако его соратник Пьер Роже де Кабаре, памятуя о катастрофе в Безье, выступил против этого решения. Виконт внял доводам соратника… и совершил первую грандиозную ошибку.

Ибо ситуация при Каркассоне радикально отличалась от ситуации в Безье – и потому вылазка была бы достаточно успешной, чтобы задержать крестоносцев под стенами Каркассона гораздо более, чем на оставшиеся до окончания крестового похода двадцать с небольшим дней. Тренкавель это понимал, но почему-то не рискнул (хотя, вообще говоря, был военачальник рисковый весьма).

Через день, третьего августа, он совершает ещё одну совершенно необъяснимую ошибку. Позволяет крестоносцам практически без боя занять левый берег реки Ода, перекрыв Каркассону водоснабжение.

Что гарантирует падение города уже в ближайшие дни – поэтому виконт должен был бы бросить все свои силы на защиту левобережья. Однако он не просто не бросил – вообще не стал препятствовать крестоносцам. Никак.

Последствия были столь же предсказуемыми, сколь и катастрофическими. Но это станет понятным лишь через десять дней, а пока в происходящее пытается вмешаться король Педро II Арагонский, вассалом которого является виконт Тренкавель. На чьей стороне вмешаться? Да на своей, конечно – на чьей же ещё…

Ибо король Арагона был, мягко говоря, совсем не в восторге от армии, вторгнувшейся на в некотором роде его территорию. И потому, стремясь вернуть всё на круги своя (в смысле, крестоносцев по домам), решил выступить посредником между воюющими сторонами.

Что было, мягко говоря, неумно, ибо конфликт между виконтом и крестоносцами был непримиримым. Крестоносцы требовали от Тренкавеля ликвидировать катарскую ересь на его территории, а он и не хотел, и не мог этого сделать – ибо слишком уж эта ересь там укоренилась.

Поэтому у короля предсказуемо ничего не получилось. Сначала Тренкавель вообще отказался даже разговаривать о капитуляции, потребовав, чтобы Педро защищал его как своего вассала.

На что король Арагона резонно возразил, что он обязан это делать лишь в гражданских конфликтах – а не в конфликте вассала с Церковью. И указал на то, что виконт не выполнил обещания, данного Церкви – покончить с ересью на своих территориях. И потому не имеет права ни на какую поддержку.

Поняв, что помощи от арагонцев он не получит, Тренкавель попросил сюзерена договориться с противником о капитуляции на почётных условиях. Но здесь упёрся уже легат – фактически командарм крестоносцев.

Арно Амори согласился лишь гарантировать свободу Тренкавелю и одиннадцати его рыцарям – в тех условиях вполне ожидаемое предложение. Вместо того, чтобы согласиться, виконт заявил, что он лучше погибнет со своим народом (сиречь с еретиками), чем примет такой позор.

Совершенно необъяснимое решение, ибо тем самым виконт де-факто заявил о своей поддержке катарской ереси (формально его вообще можно было теперь считать еретиком – с соответствующими убийственными последствиями).

Ничего не добившись, король шестого августа отправился домой, а крестоносцы уже на следующий день приступили к штурму Каркассона. Атаковав пригород города Кастеллар.

Одни из них забрасывают ров вязанками хвороста, а другие проникают по ним в Кастеллар под градом камней, арбалетных болтов и стрел. Крупные потери заставляют их (временно) отступить.

Тогда крестоносцы устанавливают осадные машины и начинают обстрел пригорода тяжёлыми камнями. В конце концов они пробивают брешь в стене и вторгаются в Кастеллар. Защитники оттесняются обратно в Каркассон, пытаются контратаковать подкреплением из города, но безрезультатно. Пригород взят.

В последующие дни нехватка воды начинает ощущаться в городе. Ибо колодцы пересохли, а берег реки контролировался крестоносцами. Используя эту катастрофическую для города ситуацию, 14 августа посланник крестоносцев отправляется в город, чтобы предложить переговоры о капитуляции.

Виконт соглашается отправится на переговоры в лагерь крестоносцев… и тем самым совершает ещё одну катастрофическую ошибку. Ибо его уже официально считают еретиком – а на еретиков не распространяются гарантии безопасности.

Поэтому его просто… бесцеремонно берут в заложники (у еретиков никаких прав нет и быть не может). Капитуляция становится неизбежной и уже на следующий день горожане сдаются. Каркассон пал за две недели.

15 августа все жители Каркассона должны были покинуть (и покинули) город, надев только свою одежду («в одних сорочках и портках») и оставив все имущество, в том числе оружие и лошадей.

После взятия города Арно Амори не освободил Транкавеля, а бросил его в тюрьму. Некоторые рыцари в разговорах между собой возмущались против «недостойного» обращения с виконтом, но никто не осмелился в открытую противостоять легату.

По совершенно понятной причине – виконт считался еретиком, а на еретиков не распространяются права рыцарей и аристократов (точнее, еретики их автоматически лишаются). Спустя всего три месяца Тренкавель умер в тюрьме – вероятнее всего, от дизентерии (увы, обычное дело в те времена).

А затем легат принял просто блестящее кадровое решение (надо отметить, не без влияния Луция Корнелия Пулла). Добровольно сложил с себя полномочия военного лидера крестового похода – и предложил избрать новым лидером графа Симона де Монфора.

Решение было блестящим потому, что граф был просто идеальной кандидатурой. Крестоносец с большим стажем – впрочем, в то время это было скорее правилом, чем исключением. Ибо у многих воинов-профессионалов (в его родной Франции почти поголовно), в то время была такая же потребность в участии в крестовых походах, как у мусульман в паломничестве в Мекку.

Всё последнее десятилетие XII века Симон де Монфор сражался с сарацинами в Святой земле. Однако всеобщее уважение и славу безукоризненного «человека чести» и образцового рыцаря он снискал не победами над мусульманами (хотя их было немало), а тем, что категорически отказался участвовать в штурме и разграблении Зары – христианского города на территории современной Хорватии.

В Зару крестоносцев отправил (посулив им щедрое вознаграждение) дож Венеции Энрико Дандоло, желая таким образом использовать крестовый поход для расправы с конкурентами в торговле.

Что было не такой уж и редкостью, учитывая, что в то время значительную часть крестового воинства – горожан, простого люда и даже рыцарей – составляли те, кто, крепко нагрешив, жаждал Божьего прощения… ну и те, кто, запутавшись в долгах, спасался от кредиторов.

Однако граф Симон де Монфор был сделан совершенно из другого теста. Он ещё до принятия креста славился католической ревностью, безумной храбростью, редким (хоть и несколько своеобразным) благочестием и доходившим до болезненности религиозным фанатизмом.

«Скажи мне кто твой друг – и я скажу, кто ты». Близким (если не ближайшим) другом Симона де Монфора был святой Доминик – основатель ордена доминиканцев (инквизиторов – «Псов Господних» – помимо всего прочего). Так что, как говорится, делайте выводы…

По меткому выражению историка того времени, граф де Монфор был самым настоящим «атлетом веры». Которые даже в так называемые «века веры» – время почти тотального господства католических идеалов –встречались очень и очень редко.

Граф производил впечатление… да практически на всех, на самом деле – как на соратников, так и на неприятеля – своей величественной наружностью, гордым взором и редкой физической силой даже для того «железного века».

Отличался он и редкостной даже для того времени личной храбростью и верностью своим соратникам («сам погибай – а товарища выручай» это про него на все сто).

Во время осады Каркассона, когда штурмовали бастион Кастеллар и крестоносцы вынуждены были отходить, он (один!!) под градом стрел и камней, преследуемый воинами противника, бесстрашно прыгнул в ров, чтобы вытащить раненого рыцаря-крестоносца. И вытащил. После чего ему отсалютовали даже его враги…

И современники, и историки единодушно признавали его безмерную личную храбрость и колоссальный авторитет, замешанный на страхе и восхищении, которым он пользовался даже среди врагов.

Этот человек один стоил целой армии (что он не раз доказал во время Альбигойских войн). Он живым вошел в легенду: бич Божий, он сумел с численно ничтожными силами подняться до уровня диктатора Окситании, при одном упоминании имени которого склоняли головы даже враги.

В нем поражала способность быть, казалось, одновременно повсюду; молниеносная быстрота решений, расчетливая дерзость атак. Его неистовая доблесть и самоотверженность, казалось, превосходили границы возможного.

Так было во время осады Каркассона, так было при форсировании Гаронны у Мюре, когда он плавал с берега на берег разлившейся реки, сопровождая пехоту крестоносцев, и проведет так много дней, пока не переправится последний пехотинец, и только после этого присоединится к основной части армии.

Как и у (практически) всякого великого воина и полководца, его отношение к христианскому Богу (которому он служил верой и правдой всю свою жизнь) было… да как к вполне земному царю. Отношения с которым подчинялись определённому «кодексу чести» … с обеих сторон.

Симон де Монфор действительно считал себя солдатом Христа, и, свято веруя в это, частенько обвинял Бога в неблагодарности или нерадивости, если ему сопутствовала неудача.

Не чурался он и совершенно обыденной в то крайне негуманное время жестокости. В 1210 году, после взятия городе Брама, неожиданно продержавшегося три дня, он, захватив гарнизон численностью около ста человек, приказал выколоть им глаза, отрезать носы и верхнюю губу.

Один глаз оставили лишь поводырю, и граф де Монфор повелел ему вести колонну в соседний город Кабарет, дабы посеять ужас среди защитников этого замка. Симон де Монфор не изобрел законов войны; изувечение пленных было в средние века испытанным средством устрашения противника. Ибо мертвые недвижны, и о них скоро забывают. Зато вид человека с выколотыми глазами и отрезанным носом может самых храбрых заставить похолодеть от ужаса.

Управлял оккупированными землями он аналогичными методами (тоже довольно обычное дело в те жестокие времена). Грабеж, резня, поджоги, систематическое уничтожение посевов, виноградников и стад — все эти старые как мир приемы военной тактики Симон де Монфор широко применял на контролируемых им территориях. Похоже, что именно такая разрушительная политика и помогла ему долго продержаться в Лангедоке.

Какие почести ждали его во Франции — невозможно ни описать, ни поверить. Во всех городах, замках и селениях, где он появлялся, его встречала процессия жителей – мирян и священнослужителей. Религиозное благоговение публики перед ним достигло такого накала, что каждый, кому удалось лишь прикоснуться к его одежде, чувствовал себя счастливым.

Он не был официально канонизирован Церковью – слишком уж не-христианскими были его методы – но для народа Франции он был самым настоящим святым. Святым Симоном де Монфором…

Как и подобает святому, он совершил самое настоящее чудо. В 1213 году он разгромил… да что там разгромил, практически уничтожил союзное войско испанского короля Педро II Арагонского и альбигойского лидера графа Раймонда Тулузского в битве при Мюре. Педро был убит в бою.

Эта битва оказалась, по сути, решающим сражением Альбигойского крестового похода. Благодаря блестящим тактическим решениям (и просто невероятной, на грани безумия смелости) Монфору удалось наголову разбить многократно превосходившие по численности вражеские силы, при этом изначально находясь в крайне невыгодной позиции.

После этой победы успех крестового похода был предрешён, хотя военные действия продолжались ещё два года. Только в 1215 году крестоносцам удалось захватить Тулузу. Граф Раймонд и его сын был вынужден бежать в Англию.

С отказавшимися вернуться в католичество поступили как положено – то есть, крайне жестоко. В Минерве Арно Амори (духовный лидером  крестоносцев) добился добровольной сдачи замка и выдачи всех еретиков-альбигойцев, которым была обещана жизнь при условии их перехода в католичество.

Однако из ста пятидесяти альбигойцев на это согласились только три женщины, прочих легат приказал (точнее, был вынужден) сжечь заживо – в «генеральной репетиции» будущего костра Монсегюра.

Ещё более жестоко поступили с защитниками Лавора и находившимися там катарами. Восемьдесят взятых в плен рыцарей были повешены (стандартное наказание за нарушение данной ими клятвы), а несколько сорвавшихся с виселиц безжалостно зарублены мечами.

Триста катаров, отказавшиеся отречься от своей веры, были сожжены заживо. Хозяйку замка Лавор Героду бросили в колодец и завалили камнями. Справедливости ради надо отметить, что и противники крестоносцев вели себя аналогично, зверски убивая и калеча (до последнего человека) всех взятых в плен.

Так, в конце апреля 1211 года граф Раймонд-Роже Фуа перехватил колонну немецких крестоносцев, идущих на помощь Монфору, разбил её у деревни Монжи (при полной поддержке местного населения) и истребил до последнего человека. В мае Монфор взял реванш, после чего разрушил деревню убив всех жителей, от мала до велика, и вывесил трупы на дверях их домов в отместку за эту резню.

Однако до полной победы над катарской ересью было ещё далеко. Даже очень далеко. Ибо крестовый поход завершился, крестоносцы вернулись домой, и у Симона де Монфора, который стал официальным правителем оккупированных папским воинством территорий, стало слишком мало сил для контроля за оными.

Чем немедленно и воспользовались беглые графы Тулузские. В апреле 1216 года Раймонд VI вместе с сыном, будущим Раймондом VII, вернулись из эмиграции в свои земли и вскоре собрали в недовольных городах внушительную повстанческую армию.

В мае был осажден Бокер, павший через три месяца. Французский гарнизон укрылся в цитадели; в июне на помощь городу пришёл Симон де Монфор, но отбить его не смог и в августе снял осаду. К тому времени Тулуза восстала, но Монфору удалось подавить восстание.

Однако уже в сентябре 1217 года Раймонд VI, собрав впечатляющие военные силы, подошёл к Тулузе, немедленно снова восставшей против оккупантов и с радостью открывшей ему городские ворота.

Граф де Монфор, находившийся в области Фуа, срочно вернулся и осадил город, но 25 июня 1218 года во время осады был убит прямым попаданием в голову камня из катапульты. Его сын Амори был вынужден снять осаду.

Долгие восемь лет Тулузу и окрестности никто не беспокоил, но в конечном итоге новый граф Раймонд (который VII) предсказуемо доигрался. Его, как в своё время его отца, отлучили от церкви – причём ровно за то же самое. В данном случае яблоко от яблони действительно.

Однако на этот раз Церковь не повторила предыдущих ошибок. Папа не стал объявлять крестовый поход, ибо было уже понятно, что таким образом ересь не одолеть. Вместо этого он обратился за помощью напрямую к королю Франции Людовику VIII – который и возглавил новый де-факто крестовый поход.

Королевской армии укреплённые города и замки окситанцев сдавались без сопротивления (ибо точно себе дороже). Лишь Авиньон ожесточённо сопротивлялся в течение более трёх месяцев, чтобы наконец в сентябре окончательно капитулировать.

Людовик VIII неожиданно скончался в ноябре 1226 года, и на троне оказался его малолетний сын Людовик IX. Однако это окситанцев не спасло, ибо в дело вмешалась ревностнейшая католичка – Бланка Кастильская. Регентша Франции.

Она быстро взяла святое дело в свои не по-женски крепкие руки, после чего судьба Окситании была предрешена. В 1227 году пал Ла-Бесед, а в 1228 году её армия осадила Тулузу, но не смогла её взять и лишь разорила окрестности. Однако силы окситанцев уже иссякли, и в 1229 году Раймонд VII был вынужден подписать с французской короной унизительный договор в Мо (пригороде Парижа).

Земли Окситании перешли во владение французской короны, которой катары уже надоели настолько, что король предоставил Церкви полную свободу действий в деле искоренения ереси. А чтобы облегчить ей жизнь, лишили светских властителей – защитников катаров – и власти, и титулов, и земель, и имущества.

Однако ересь была ещё далеко не разгромлена. Общины катаров укрылись в подполье и оставались всё ещё очень многочисленными. Для защиты от репрессий они организовали тайную сеть сопротивления, основанную на общественной и семейной солидарности.

Лидеры катарских Церквей Тулузы, Аженуа и Разес обратились к владельцу небольшой укреплённой деревни на горе Монсегюр де Перейлю с просьбой разрешить устроить там «престол и средоточие Церкви». Катарской церкви.

Де Перейль предсказуемо согласился (ибо был убеждённым катаром), и с 1232 по 1243 год из монашеских домов Монсегюра во внешний мир регулярно посылались катарские миссии для подпольных проповедей и совершения подпольных таинств. Католической Церкви всё это окончательно надоело – и она приняла радикальные меры. Создав первую в истории официальную Инквизицию.

Точнее, доведя до логического конца процесс формирования инквизиционных структур католической Церкви, начатый более чем за шесть десятилетий до того. Впервые слово «инквизиция» в том смысле, в котором оно станет общеизвестным, было произнесено (и зафиксировано на бумаге) на Турском соборе 1163 года.

Подробные правила розыска, наказания и вообще преследования еретиков были установлены двадцать два года спустя – Веронским синодом 1185 года. Эти правила обязывали епископов как можно чаще проверять свои епархии на предмет наличия еретиков.

А также назначать уважаемых мирян, которые оказывали бы им содействие в розыске еретиков и предании их епископскому суду; светским властям предписывалось оказывать поддержку епископам под страхом церковных наказаний – вплоть до отлучения от церкви.

За год до этого папа Луций III своей буллой Ad abolendam («Об отмене») впервые дал чёткое определение основным ересям (в частности, катарской и вальденской) и определил основные меры, которые должны быть приняты для искоренения этих (и других) ересей.

В 1199 году папа Иннокентий III (кто бы сомневался) создал первую фактическую «странствующую инквизицию». Он уполномочил двух цистерцианских монахов, Гюи и Ренье, объездить, в качестве папских легатов, диоцезы южной Франции и Испании для искоренения ереси вальденсов и катаров.

Этим его указом фактически создавалась новая ветвь духовной власти, наделённая особыми полномочиями функции и почти независимая от епископов.

Фактическими инквизиторами были и Пьер де Кастельно и два его спутника – Рольф де Фонтевро и Арно Амори. Для первого это предприятие закончилось фатально – он был убит.

Следующим шагом стало создание епархиальной («епископской») инквизиции. В 1229 году Тулузский собор (и снова кто бы сомневался) постановил, чтобы каждый епископ назначал одного священника и одно или более светских лиц для розыска, наказания и преследования еретиков в пределах соответствующей епархии.

Собор установил весьма жёсткие (местами даже жестокие) правила этого процесса – увы, это была печальная необходимость, учитывая угрозу, которую представляла для Церкви и вообще для всей цивилизации катарская ересь.

Правила эти были следующими. Инквизитор-священник и его помощники обходят и осматривают все дома, погреба, чердаки — словом, все подозрительные места, где могли бы укрыться еретики.

Если таковые будут обнаружены, о них надлежит донести епископу, сеньору данной территории и сенешалю (главному судебному чиновнику) и действовать согласно их решению.

Такие же облавы предписано проводить сеньорам и аббатам в домах, селениях и в особенности в лесах. Если кто-либо приютит еретика на своей земле, он тут же этой земли лишается, а его самого предают суду сеньора.

Даже если его контакты с еретиками не доказаны, сеньор подпадает под статью закона, если обнаруженные на его территории еретики слишком многочисленны. Дом, где найдут еретика, следует сжечь, а землю, на которой дом стоит, конфисковать.

Сенешаль, выказавший нерадение в розыске еретиков, лишается имущества и места. Наказать еретика или сочувствующего можно, впрочем только после решения местного епископа или церковного судьи. Каждый сеньор волен произвести розыск еретиков и на чужой земле, и местные сенешали (точнее, их сотрудники) обязаны ему помогать.

Еретик, отошедший от ереси добровольно, объявляется прощённым, однако должен сменить жилище, нашить на грудь и спину кресты, отличающиеся по цвету от одежды, не может исполнять никаких общественных должностей и допускается к подписанию документов только после того, как папа или его легат специальным указом восстановят его в правах.

Еретик, который вернулся в католическую веру не по доброй воле, а из страха смерти, должен быть посажен епископом в тюрьму. Те же, кому перейдет его имущество, должны позаботиться о его содержании, а неимущих должна содержать епархия.

Все мужчины старше четырнадцати и женщины старше двенадцати лет обязаны отречься от ереси, поклясться в верности истинной Церкви и обещать доносить на еретиков и на всех, кто с ними общается. Все жители прихода поименно произносят эту клятву перед епископом или его доверенным лицом.

Отсутствовавшие должны присягнуть в течение пятнадцати дней по возвращении. Если же они этого не сделали, что легко проверить по спискам имен, то попадают под подозрение в ереси. Клятва должна обновляться каждые два года.

Лица обоего пола, достигшие совершеннолетия, обязаны трижды в год исповедаться у своего кюре или у другого священника с разрешения своего кюре. Если пастырь не вызывает к себе особым распоряжением, то исповедаться надлежит на Рождество, на Пасху и на Пятидесятницу.

Уклоняющиеся от исповеди навлекают на себя подозрение в ереси. Главам семейств предписывается присутствовать на воскресных и праздничных мессах под страхом штрафа в двенадцать денье. Извинить отсутствие на мессе может лишь болезнь или другая уважительная причина.

Проблема была в том, что вышеперечисленные «ответственные лица» были гораздо теснее связаны с населением (т.е., во многом с теми же еретиками). И потому умело саботировали предписание Тулузского собора. Как, собственно, и практически всё население.

Чтобы справится с этим повальным и повсеместным саботажем, два года спустя, в 1231 году, весьма энергичный папа Григорий XI своей буллой передал инквизиционные (сиречь следственные по делам еретиков) функции доминиканскому и (в меньшей степени) францисканскому орденам.

Что было совершенно разумно – ибо, не будучи связанными (в отличие от епископов) ни личными, ни общественными узами с населением соответствующей местности, эти «новые инквизиторы» могли действовать исключительно в интересах Святого Престола (т.е. Церкви в целом). И не давать пощады еретикам.

Ещё два года спустя – 20 апреля 1233 года – папа Григорий IX сделал очередной логичный шаг. Создал постоянно действующие инквизиционные трибуналы – как стационарные, так и «странствующие». И сразу же отправил и те, и другие на самую проблемную территорию. В Лангедок – на территорию катаров.

Григорий IX впервые предусмотрел создание подразделения церковных сановников, призванных заниматься исключительно инквизицией, носить официальное звание инквизиторов и подчиняться напрямую папе.

Эта мера была по-своему революционной, поскольку ставила — в пределах исполнения одной функции, разумеется, — простого монаха на одну ступеньку с епископом и даже в какой-то мере его над епископом приподнимало.

Исключительные права инквизитора не позволяли епископу ни отлучать его от Церкви, ни отстранять временно от должности, ни опротестовывать его решений, кроме как по специальному указанию папы. В результате власть этих «папских комиссаров» стала практически неограниченной. А они не замедлили использовать эту власть для «окончательного решения катарского вопроса». Полного уничтожения катарской ереси по всему Лангедоку.

За два года Инквизиции удалось то, чего не удалось достичь всем прочим за четверть века. Практически полностью уничтожить катарскую ересь в Альби, Нарбонне и Тулузе – а во всех прочих местах значительно уменьшить численность еретиков и загнать их в глубокое подполье.

Однако всё чуть было снова не рухнуло. Ибо неутомимый граф Раймунд VII Тулузский, попытался избавиться от кабальных условий Парижского договора. Для этого он вступил в военный союз против французского короля с королём Англии и некоторыми другим противниками французской короны.

В мае 1242 года граф склонил рыцарей из Монсегюра к карательной операции против странствующего трибунала Инквизиции, находившегося тогда в Авиньоне. Он считал, что это послужит сигналом к всеобщему восстанию в Окситании.

Инквизиторы были убиты, их реестры уничтожены, а население взялось за оружие. Но поражение союзников графа (французы оказались то ли сильнее, то ли просто удачливее) заставило Раймонда просить мира. Монсегюр остался без защиты и в 1243 году был осаждён войсками короля Франции.

Почти через год после начала осады Монсегюр был сдан и 16 марта 1244 года около двухсот монахов и монахинь Добрых Мужчин и Добрых Женщин – а также около двадцати светских людей, добровольно присоединившихся к ним, были сожжены вместе со своими епископами.

Костёр Монсегюра положил конец не только катаризму как организованной религии в Окситании (т.е. катарской церкви), но и надеждам графа Тулузского на независимость от короля Франции.

Единственным местом, где могли укрыться чудом уцелевшие катары, оставался замок Керибюс на самом юге Франции. Однако в 1255 году его хозяин Чаберт де Барбейра (к тому времени уже формально «добрый католик») был вынужден сдать замок королю Франции. Оставшиеся в замке уже очень немногочисленные катары были вынуждены бежать.

К концу XIII века катаризм в Окситании (теперь уже неорганизованный) полностью прекратил своё существования. Единичные попытки его восстановления успеха не имели.

Наиболее успешной (если вообще можно было говорить о каком-либо успехе), была так называемая «попытка катарской реконкисты» или «Реконкистой братьев Оже».

В 1299 году Пейре Отье, бывший нотариус из Акс ле Терме, близкий к графу Роже-Бернару де Фуа возглавил маленькую группу Добрых Людей. Чудом спасшихся от Святой Инквизиции и непреклонных в своей решимости восстановить церковь катаров на их прежних территориях.

Среди них был родной брат Пейре Гийом Отье и сын Пейре Жаум. Используя свои семейные и дружеские связи, а также остатки бывшего катарского подполья, они смогли, в течение многих лет, раздувать пламя катаризма от Кверси до Пиренеев среди приверженцев катарской веры, которых было ещё достаточно много.

«Реконкиста братьев Отье» продолжалась десять лет. И закончилась полным провалом – ибо Святая Инквизиция, к тому времени уже безраздельно господствовавшая в Окситании, одного за другим выловила, осудила и сожгла всех подпольных проповедников-катаров.

Жаума и Гийома Отье сожгли в Каркассоне в 1309 году, Амиеля де Перля и Пейре Отье в Тулузе в 1310 году. Единственным, кому удалось бежать в Каталонию, был Гийом Белибаст.

Обманутый двойным агентом, он был схвачен и сожжён в Виллеруж-Терменез в 1321 году по приказу архиепископа Нарбонны. Это событие считается концом катарской церкви в Европе – и катаризма как вероучения. Тем более, что были уничтожены практически все без исключения священные книги катаров.

Сохранились лишь пять – два богословских трактата (один из которых носит название «Книга о двух началах») и три «ритуала» (описания чина катарской литургии). Все эти книги были найдены лишь в ХХ веке и к тому времени никакой опасности для человечества уже не представляли.

А вот в то время, в том месте (и, самое главное, в том количестве) представляли. Очень даже представляли. Ибо писаний катаров было не просто много, а очень много – и все они должны были быть (и были) безжалостно уничтожены.

Уничтожены потому, что каждое, абсолютно каждое письменное творение еретиков-катаров было магической книгой. Гримуаром – либо первого, либо второго рода.

Гримуары первого рода использовались катарскими священнослужителями (и только ими) для общения – точнее, для работы – с могущественными бестелесными, невидимыми, духовными сущностями. А гримуары второго рода – для обращения в катарскую веру и для укрепления веры уже обращённых (как мирян, так и Совершенных).

И потому являлись мощным оружием духовной войны катаров со Святой Римско-Католической Церковью. Войны, которую Церкви необходимо было выиграть, чтобы одержать победу в войне с ересью в материальном мире.

А самый лучший способ выиграть войну – это лишить противника его оружия (особенно столь мощного и эффективного, как гримуары). Поэтому все без исключения религиозные книги катаров должны были быть уничтожены. И были уничтожены. Поэтому мы очень мало знаем о катарах.

Известно, что в катарской Церкви существовало два уровня посвящения (впрочем, как и в католической, и в православной, да и вообще в большинстве религий). Священство (клир) и миряне.

Как и у католиков и у православных, у катаров были епископы (однако не было ни папы, ни патриарха – катарское вероучение не подразумевало наличие Главы Церкви). Но епископство не было отдельным уровнем посвящения, а лишь чисто административной должностью.

Миряне-катары (credentes – «верующие») не были обязаны отречься от своих прежних католических привычек или привязанностей, но они обязаны были признать духовный авторитет катарских наставников (perfecti – «Совершенных»).

Катарский клир соединял в себе смешанные функции священников и монахов (по православной терминологии, все катарские Совершенные были иеромонахами). К клиру причислялись как мужчины, так и женщины (в отличие от католической Церкви, в катарской имело место быть гендерное равноправие).

Подобно католическим священникам, катарские Совершенные проповедовали, обеспечивали ритуал спасения душ и отпущение грехов. Подобно монахам, они жили в общинах (за исключением многочисленных странствующих миссионеров), соблюдали посты, воздержания и ритуальные часы молитв.

Однако это была лишь видимая посторонним (и подавляющему большинству катаров) часть катарской Церкви. Ибо, как и любая полуподпольная церковь (полуподпольная вынужденно – принадлежность к катарскому клиру по церковному закону гарантировала попадание на костёр), церковь катаров имела и тайную составляющую.

Третью ступень Посвящения – Хранителей Веры. Эти «самые совершенные из совершенных» отвечали за сохранность магических книг и предметов (любая работающая религия – а катарская религия работала очень даже – обязательно имеет магическую составляющую).

Книг и предметов, с помощью которых можно возродить религию (возможно, в ином обличье) даже после того, как она будет (вроде бы) полностью уничтожена гонителями.

С предметом было более понятно – это (почти) точно была богато инкрустированная драгоценными камнями статуэтка голубя. Почти что официального символа катарской церкви. Этакая «катарская менора» … ну или «катарская звезда Давида».

С магическими книгами всё было гораздо сложнее. Ибо даже приблизительно не было известно, ни что это за книги, ни даже их количество. Наиболее разумном предположение (основанное на обнаруженных экземплярах «Книги о двух началах») состояло в том, что книг этих было две.

«Книга о светлом начале» и «Книга о тёмном начале». Ибо катаризм был дуалистической (хоть и формально христианской) религией, в которой Добро и Зло, Свет и Тьма, Светлое и Тёмное начала были практически равносильны.

Разумеется, названия эти (данные лично Луцием Корнелием Пуллом) были условными. Ибо как эти книги назывались на самом деле (если, конечно, они вообще существовали), не знал никто, кроме катарских Хранителей Веры.

«Книга о светлом начале», даже если она и существовала, нисколько не беспокоила инквизиторов… да, собственно, вообще никого не беспокоила. Ибо в христианстве таких книг аж семьдесят три – 27 в Новом Завете и 46 в завете Ветхом. И ничего – сплошная польза…

Беспокоила его совсем другая книга – «Книга о тёмном начале» (в том, что она существует, почти нет сомнений). Причём не столько эта книга (хотя и она тоже), сколько книга, на основе которой она была (почти наверняка) написана.

Книга Молоха. Великий Карфагенский Гримуар. Согласно канонической версии, написанная неизвестным автором под диктовку самого Дьявола (понятно, что после такого «достижения» автора ожидала в высшей степени незавидная судьба – и в этом, и в загробном мире).

У этой книги была одна-единственная цель. И потому она содержала хоть и завуалированные (иначе их вряд ли кто-то выполнит), но однозначно ориентированные инструкции. Как открыть Врата Ада.

Иными словами, как пробить «с этой стороны» («с той стороны» это сделать принципиально невозможно) защитную стену между нашим миром и самым настоящим Адом. Областью Абсолютного Зла. Чтобы впустить это Зло в наш мир и превратить его в настоящий Ад на Земле.

Есть версия, что книг, которыми владели катарские Хранители Веры, было на самом деле не две, а три. «Книга о светлом начале» (написанная на основе Нового Завета и нескольких христианский апокрифов); «Книга о тёмном начале» (написанная на основе Книги Молоха) … и сам Великий Карфагенский Гримуар.

В последнем он был уверен потому, что уж больно «остаточная аура» Монсегюра ощущалась как остаточные ауры (после разрушения) Карфагена и Иерусалимского Храма.

Даже после того, как и храм в Иерусалиме, и Монсегюр были даже не окроплены, а чуть ли не залиты колоссальным количеством святой воды. И уж слишком была похожа на правду версия о «путешествиях» Книги Молоха за последние два тысячелетия. Согласно этой версии, Книга Молоха была написана (точнее, создана) около 800 года до Рождества Христова – практически сразу же после основания Карфагена.

Конечная цель книги состояла в том, чтобы превратить Карфаген в достаточно энергетически мощное государство… а затем открыть на его территории Врата Ада. Портал в царство Абсолютного Зла.

Не получилось – помешала победоносная римская армия (и лично Сципион Африканский). Более того, в 146 году до Рождества Христова римляне наглухо заблокировали потенциальный портал в Ад – сожгли город, руины разрушили, территорию перепахали и засыпали солью.

Однако Книгу Молоха нефилимам удалось спасти (или же она изначально была создана в нескольких экземплярах). А через двести лет врагам рода человеческого представилась следующая возможность для открытия портала в Ад – и Книга Молоха оказалась в Иерусалиме.

Ибо, судя по всему, для введения в действие Книги Молоха необходимо наличие достаточно мощного эгрегора. Как минимум, не-христианского, а желательно – анти-христианского.

Последнего Книге Молоха пришлось ждать целых два столетия. Однако она всё же дождалась благоприятных условий для «второй попытки». Отвергнув Христа, избранный Богом (отсюда и энергетическая мощь эгрегора) еврейский народ дал возможность Дьяволу совершить рейдерский (пиратский) захват своего эгрегора.

С помощью которого (и Книги Молоха, разумеется) можно было попытаться открыть Врата в Ад… в Иерусалимском храме. Если быть более точным, то во Втором храме.

И снова не получилось. Великое иудейское восстание закончилось предсказуемо – гибелью шестисот тысяч евреев, разрушением Иерусалима и Второго Храма… и вообще Великой иудейской катастрофой.

Который (в смысле храм) был обильно полит святой водой – как и некоторые другие ключевые объекты Иерусалима. А последующие Иудейские войны – и их в высшей степени плачевные результаты для еврейского эгрегора – гарантировали, что повторения такой попытки с этим эгрегором не будет. Никогда.

Третья попытка была предпринята ещё спустя полтысячелетия. Там, правда, дело не заладилось сразу – мусульмане оказались слишком дружественны к христианству (ибо считали христиан в некоторой степени братскими «людьми книги», а Иисуса – вообще едва ли не первым пророком после Мухаммеда) и слишком недружественными – к Дьяволу.

Которого последователи «пророка» Мухаммеда называют Иблисом (или аш-Шайтаном – Сатаной) и всячески с ним борются (пресловутый джихад – это в первую очередь именно об этой борьбе). Какие уж тут врата в Ад…

А вот (хоть и формально христианский) дуализм катаров нефилимам их хозяину Дьяволу подошёл очень даже. Ибо через общение с весьма уважаемым катарами Демиурга (на самом деле, Дьявола-Сатану-Люцифера) и соответствующую «Книгу о тёмном начале», созданную на основе Книги Молоха, действительно можно было попытаться открыть портал в Ад.

Которым, судя по всему, должен был стать «укреплённый пункт Монсегюр». Однако снова не вышло – помешала доблестная (без иронии) армия французского короля Людовика IX. Получившего совершенно заслуженное прозвище «Святой» – в первую очередь за то, что (хотя и неосознанно) не позволил катарам (скорее всего, тоже неосознанно), открыть Врата Ада.

По приказу которого весь Монсегюр был залит святой водой, после того, как он перешёл под контроль королевской армии… и очистительным пламенем костра Монсегюра (к сожалению, слуг Дьявола, пусть и неосознанных, необходимо было ликвидировать именно так).

В этом костре, видимо, погибли все катарские Хранители Веры… кроме одного, оставшегося безымянным для окружающего мира. Который (с двумя сопровождающими-охранниками) тайно покинул Монсегюр, унеся с собой в том числе и Книгу Молоха. Которая всплывёт пока совершенно неясно где и когда.