А жизнь продолжается. Гл. 31 - 39

31.   Сухопарый Дрын, русоволосый Ждан и Белян, в низко надвинутой на лоб шапке, пошли к погребу. С трудом мальчики открыли крышку. Тать заглянул вниз: темно и глубоко.
– Давайте, сморчки, бегите за светильником. Будете пособлять мне. Нет, стойте. Ты, вихрастый, беги, а ты, в колпаке, стой со мной. Что у вас там схоронено-то?
– Да нас, дяденька, туда не пущали, мы только брали, что нам снизу подавали, и приносили к столу или к очагу. Там лесенка глубоко идёт.
– Ладно, стой пока. Сейчас огонь высеку, фитилёк в светильнике запалю, а уж потом оба полезете вниз, мне подавать станете, а уж я относить сам буду.
Холодным могильным духом пахнуло их погреба. Испугался Дрын и темноты и глубины. А мальчикам того и надо было. Белян, спустившись, сразу же снял и положил свою шапку на туесок у лесенки, подвинул пустую кадушку, освободил заслонку лаза, запалил огонь в стоящем на кадке масляном светильнике, чуть пригнулся и исчез в подземном проходе. А, Ждан, закрыв заслонку и поставив на место кадушку,  стал подносить к лестнице бочонки и туески, а потом по одному поднимать их наверх. Тать, довольный, что так ловко придумал не спускаться самому, не спеша относил бочонки на длинный стол. Трюхайло и Ворон пошли за Илейкой в стайку, Бобёр с другими татями – по избам, а Хорь исподлобья наблюдал за двором и за тем, что приносит на стол Дрын.
Напряжённая густая тишина повисла над избами. Даже Дружка, переставший лаять и рваться с привязи по приказу Илейки, молча стоял у будки, скаля зубы и сердито глядя на чужаков во дворе, словно ждал приказа наброситься на них. В тревожном ожидании застыла вся природа.

32. В нешироком подземном проходе, укреплённом дубовыми столбами, стоящими близко друг к другу и перекрытыми лежащими на них досками, было холодно и темно. Маленький огонёк плошки с фитилём, что несмело теплился в руке Беляна, только слегка освещал коридор, по которому, пригнувшись, пробирался мальчик. Но впереди чувствовалось небольшое движение воздуха. Это предусмотрительный Пётр прочистил проход перед поездкой на сеножати. А монах Серафим, выбравшись из него, приоткрыл заслонку лаза, чтобы ребятам было проще и быстрее попасть наружу. Когда задумали строить погреб, на тайном совете было решено прокопать и подземный ход в лес, чтобы можно было при опасности спастись из огороженного частоколом жилья. После того, как поставили в большую яму деревянный сруб, проделали в нём продыхи, подкоп вели не из него в лес, а, наоборот, из леса в погреб. Много земли приходилось вытаскивать наружу. Незаметно этого сделать было нельзя. Вот и пришлось рассчитать, куда копать. Работали по ночам парами: Третьяк и Пётр, Бирюк и Скворец. Прокл был на подмене. Иногда приходил помогать Серафим. За годы общения с насельниками выселок инок считал их своими братьям, чувствовал ответственность за тех, кого далёким декабрьским днём привёл в монастырь.
Сердце Беляна гулко стучало, ему казалось, что этот стук слышен и наверху. Нет, страха у него не было, было только огромное желание: побыстрее сообщить своим  о нападении татей. Выбравшись наружу, отрок прикрыл старым пеньком с торчащими корнями лаз, задул огонь, поставил у корней дерева плошку, чуть присыпал её старыми иголками сосны, запомнил место и, вдохнув побольше воздуха, бросился бежать в сторону реки, по направлению к Бычку, к покосам. «Успеть, успеть, успеть», – стучало в его голове.
 
33.    День выдался солнечным. Скошенная трава быстро подсыхала. А та, что со вчерашнего укоса лежала в валках, уже была собрана в добротные высокие стога. На закате женщины ворошили валки, мальчики на кониках свозили копёнки для новых стогов. Красава и Настёна готовили вечернюю похлёбку, когда вдруг услышали издалека доносившийся звук:  «А-а-а-»!
– Милава, беги быстрее, собирай всех, беда пришла, – выдохнула Настёна. А Красава бросила поварёшку в котёл и тоже кинулась туда, где работали мужики.
Эту недобрую весть ждали. Быстро забрали из шалашей оружие, взнуздали коней. Красава крикнула Третьяку: «Я с тобой!». Он помог девушке вскочить на лошадь впереди себя. И все помчались навстречу Беляну. Бирюк первый увидел его, ловко подхватил задыхающегося парнишку на своего коня.
– Когда? – После полудня.
 – Кто? – Тати.
– Сколько их?
– Десять. С дубинами. У двух палицы. У двух – кистени. Но нас не тронули. Дедушка Илейка, как и велели, пошёл рухлядь считать и отдавать, а Ждан из погреба туеса поднимает вверх. Он то в моей шапке вылезает, то без неё. А рубахи и порты мы надели одинаковые, чтоб нас нельзя было различить, – выдохнул Белян и потерял сознание. Сильной рукой Бирюк придержал парнишку.
– Ништо, парень, справимся. А ты – настоящий мужик, воин.
Бирюк, Скворец, Третьяк с Красавой, Пётр и Прокл погоняли коней вдоль Старицы Оки. У поворота реки девушка спрыгнула и спряталась в кустах вербы. На поясе у Красавы была приторочена праща.

34.    А в это время Серафим уже вёл иноков из монастыря на подмогу. Но не стали монахи  приближаться к жилью. Они остановились недалеко от него, у огромной поваленной сосны с торчащими корнями. Была договорённость с Бирюком, что оба отряда должны соединиться, и только тогда проникнуть не в ворота, а через подземный проход в погреб. Когда конники остановились рядом, привязали своих скакунов, по команде Бирюка сначала монахи с вилами окружили ограду выселок, чтоб никто из татей не ушёл в лес или на реку, а потом малая дружина по одному должна пробраться в погреб. Беляна положили на мох у сосны. Мальчонка пришёл в себя, но был ещё слаб. Третьяк приказал брату сторожить коней, вдруг кто из лихих людей сбежит и воспользуется скакунами.
   Ждан услышал неясный звук в проходе, подошёл к кадушке, тихо окликнул:
– Дяденька Бирюк?
– Свои, сынок, Только тихо. Отодвинь кадку, я заслонку открою. Теперь не подавай виду. Тот, которому ты передаёшь припас, отошёл? Хорошо, чуть замешкайся наверху, осмотрись, передай ему кладь свою, спустись и мне сообщи, кто из татей где находится. Не выдай свою радость, надо сначала спасти деда и наши припасы. Соберись. С Богом, иди, сынок.
По одному пробирались в погреб мужики, на ощупь, без огня. Даже дышать шумно боялись. Понимали, что только внезапность и слаженные действия принесут успех.
–  Ну, почто замешкался? –  недовольно проворчал Дрын.
– Да вот, дяденька, тут щуки солёные в бочонке, тяжёлые. Пока на каждую приступочку поставил, так и припозднился.
– Ладно, давай сюды бочонок-то, сам отнесу да обскажу, что в нём, атаману.
Пока долговязый тать объяснял Хорю про щук, Ждан быстро осмотрел подворье: из ворот выходил толстяк Трюхайло с тяжёлым мешком на спине, видно, понёс к реке. У стола Бобёр, обросший нечёсаными пегими волосами, накладывал корчажки во второй мешок, а атаман процарапывал на бересте, какие припасы отправляет: не доверял главный тать своим подельничкам. Из стайки Илейка и Ворон несли небольшие липовки с мёдом. Из избы Скворца доносились ругань, грубый смех и крики: разбойники забавлялись, грабя добро старосты выселок. Паренёк быстро спустился в погреб, кратко всё обсказал Бирюку.
– Теперь возьми лёгкий туесок с ягодами, поднимись из погреба и чуть посторонись: мы поставим с другой стороны запасную лесенку, будем по ней вылезать и прятаться по углам, а ты сделай вид, что просыпал ягоду из плошки, пытаешься её собирать. На нас не смотри, только делай своё дело и тихонько хнычь: нечаянно, мол, уронил. А как начнётся заваруха, мигом сигай в погреб и спрячься за этой кадушкой. Всё, начали!
Неслышно, и быстро, словно грациозные кошки, Тетьяк, Прокл и Бирюк выбрались из погреба и попрятались: один за крыльцом, другой – за срубом колодца, а третий – за летним очагом. Следом поднялись Скворец и Пётр. Они должны были отбить Илейку.
 Лёгкий свист раздался из-за крыльца дома Третьяка. Сразу же три предвечерние тени метнулись к длинному столу, за которым сидел Хорь и вёл свои записи. Тати были так уверены, что они в безопасности, а насельники далеко, и поэтому не выставили дозора, да и за грабежом  потеряли бдительность. Бирюк метнул в голову атаману свою боевую палицу, голова разбойника упала на стол, из раны хлынула тёмно-красной струёй кровь. Не дав опомниться Дрыну, напрыгнул на него и скрутил руки долговязому татю Третьяк. Прокл припёр двери в избы большими бревнами, лежавшими недалеко от крыльца. А Пётр и Скворец с двух сторон подбежали к Ворону и Илейке. Воин ударил разбойника в ухо, а староста сильными руками рванул к себе старика, поднял его и унёс за крыльцо  дома.
– Спокойно, дед, свои, свои. Посиди пока тут, никуда не вылезай. Мы быстро управимся. Всё ты с отроками сделал верно, честь тебе и хвала. Я скоро.
Старик в знак благодарности на мгновение припал к плечу воина, глухо всхлипнул и присел за крыльцом.
Сложнее было управиться с разбойниками, которые грабили домА.  Не поняв, что происходит в ограде, они сначала попытались открыть запертую снаружи дверь, кричали своим подельникам, потом, испугавшись, решили спрятаться в подполе, закрыв сначала входную дверь на обычную вертушку. Но, обрадованный спасением, Илейка подсказал Скворцу, как надобно выкурить татей из подпола:
– А дымарь-то у меня на что? Пока пусть посидят в «полоне», я труту накладу, да огонёк разведу. А там уж такой дымок им, супостатам, надую, сами наверх полезут, задам им жару-пожару!

35.  Монахом на берегу пришлось спасать припасы, часть которых воры уже погрузили в долблёнки. Трюхайло ещё нёс свой мешок, когда услышал одинокие вскрики. Подумал, что Хорь разозлился на неповоротливость деда или парнишек и «попотчевал» их тяжёлой плёткой. Сизоносый опустил свой мешок на песок у куста вербы, развернулся, чтобы посмотреть, что произошло, и тут прямо ему в лоб прилетел округлый камень и сбил татя с ног. Из-за самого высокого дерева, росшего выше прибрежных кустов, внезапно выскочила девушка в льняном сарафане. Подол её одежды справа был подоткнут за узорчатый тканый пояс, волосы на лбу скреплены красным повяслом, а в руках она держала пращу, из которой и выпустила камень. Красава, а это была она, с трудом перевернула толстяка на живот, завернула ему руки на спину и связала их прочной верёвицей для копёнок. Пока Трюхайло приходил в себя, к нему подбежали два монаха, спутали ноги, заткнули тряпицей рот и приказали лежать тихо, не то проткнут вилами его надутое пузо.
Пять лодок-долблёнок покачивались на лёгкой Окской волне, носами уткнувшись в песок. Три из них были нагружены ворованными в выселок припасами. У двух других прохаживался низкорослый щуплый сторож с татарской саблей на боку, поджидая новые мешки с добычей. Услышав шум и возню за кустами, Заяц, так звали сторожа, окликнул подельника:
– Трюхайло, ты что там мешкаешь, тащи мешок, надо то темноты всё уложить. Ну, где запропастилси-то?
– Иди, подмогни, мешок порвался, – прокричал за сизоносого один из монахов.
Не ожидая никакого подвоха, Заяц, сплёвывая и негромко ругаясь на неповоротливость подельника, зашагал к кустам. Иноки сбили его с ног рукоятями вил, а Красава ловко связала руки и ноги, заткнула  рот тряпицей. Пойманных татей положили рядом, потом монахи стали переправлять две гружёные лодки не к Оке, где скрывались разбойники, а вдоль старицы в сторону Бычка. Красава осталась сторожить пленников.

36. Ворон, лежавший на траве без присмотра, очнулся после удара в голову, почувствовав резкий запах свежей травы. Боясь пошевелиться, медленно осмотрелся.
Разбитая голова атамана лежала на столе в луже тёмной крови, туловище обмякло. Одна рука замерла, прикрыв бересту, вторая безжизненно свисала. Кажись, уже не дышит. Из двух изб сначала доносились крики, потом стихли. Дед, быстро нажимая на «гармошку» дымаря, пускал сизый дым в разорванное оконце. Третьяк и Прокл с палицами в руках обходили избы, проверяя, не спрятался ли кто в них. Скворец читал записи атамана, смотрел, что украдено. Выждав момент, когда его никто не мог видеть, Ворон быстро перекатился к срубу колодца, потом  к погребу. Голова гудела, но жизнь спасать нужно. Перелез в погреб, спустился по лестнице. Увидев испуганное лицо Ждана, спрятавшегося за кадушкой, быстро подскочил к мальчику, зажал ему рот:
 – Попробуй, пискни, шею враз сверну, как курёнку. Показывай, где подземный ход! И не мотай головой, оторву. Ну! Ах ты, щенок,
Не желаешь! Да я сам вижу, вот он, воздухом-то свежим тянет. Пойдёшь впереди меня. Если стража стоит, перережу тебе глотку. Поди, испужаются, пропустят и тебя и меня. Тихо иди. Молчи!
Серафим (а это он привёл иноков на подмогу насельникам и сторожил выход), увидев испуганные глаза отрока и разбойничий нож у горла паренька, вынужден был пропустить татя.
 – Не бойся, отрок, жди. Спасём.
Ворон зло усмехнулся, и,  прикрываясь мальчиком, быстро скрылся в лесу, уводя с собой Ждана. Впереди, на небольшой опушке, мелькнул синий сарафан. В ту сторону толкал Ворон паренька и спешил сам.

37. Красава, сторожившая связанных татей на берегу, сняла с Зайца пояс с татарской саблей, завязала его на себе. Удивлённо вскинула соболиные брови: а ничего, как будто, так и надо!
 – Лежи, лежи, дяденька. Не всё тебе махать сабелькой-то, я тоже потихоньку училась, когда Ждан и Белян науку ратную проходили у Бирюка. И у тебя, пузатенький, поищу, где припрятал ножичек. Да не трясись ты так, как квашня. За сапог спрятал? Сапожок-то мягкий, ещё порежешься невзначай, так не обессудь, заберу. И мне спокойнее, и тебе ни к чему.
Сверху, с горы, послышался сдавленный вскрик. Красава отскочила в сторону, но брошенный в неё нож слегка задел ей плечо. Запрятавшись поглубже в кусты, зажав небольшую рану рукой, девушка притаилась, вглядываясь в спуск. Впереди, семеня лаптями, спускалась Казя в синем сарафане. За ней, держа одной рукой за шею Ждана, толкая мальчика вперёд, с перекошенным от злости лицом, спешил Ворон.
– Держи щенка, пойду девку поищу, пока далеко не убегла.
Красава прошептала:
– Ну, что ж, тать поганый, хоть и стемнело почти, да я-то тебя вижу лучше, чем ты меня, – правой рукой собью твою злыдню-помощницу, освобожу паренька. А уж там как Бог даст. Ждан беги, – крикнула она.
Казя на мгновение от неожиданности ослабила руку, мальчик вырвался, пригнулся и резко побежал в сторону выселок. А молодая воительница здоровой рукой из пращи метнула камень в помощницу татя, попала ей в грудь. Ворон от такой наглости девчонки чуть замешкался, завертел головой, но этого было достаточно, чтобы Красава и к нему применила своё оружие, а сама помчалась вверх, прячась попеременно за стволами деревьев. Сердце девушки так сильно колотилось, что она ощущала его не в груди, а в горле. И только теперь почувствовала, что рана начала саднить.
Последний отблеск вечернего солнца спрятался за кромкой горизонта, отбирая у татей надежду догнать беглецов. Недовольная Казя, «завинив» во всём мужа, начала вразумлять его:
– Вот, упустил щенка, теперь неча гнаться за ними, давай быстрее в долблёнку, да поспешим в тайную твою пещеру. Там  добра много напрятано, нам с тобой куда как хватит. Подельничков-то твоих теперь всех в выселках похватали, они уж за этим добром и не сунутся. А мы припрячем каменья-то да золотишко, пойдём убогими странниками во Владимир, аль в сам Новегород. А уж там и заживём, торговлю свою откроем.
– Стой, Казя, а ктой-то тут в кустах мычит? Ба, да это Трюхайло и Заяц связанные валяются. Ну, что, разрезать им путы-то?
– Никак с глузду ты съехал, белены объелся? Нам твои подельнички, то же, что путы, да и делиться придётся. Режь им глотки. Ну, почто встал, как оглобля у ограды? Давай сюда тесак, сама прикончу дураков -  негораздков.
Грешная душа Зайца тут же отлетела, и вскрикнуть не успел. А вот Трюхайлу с одного раза жестокосердная баба не смогла отправить на тот свет, пришлось с ругательствами повторить попытку.
Много поубивал и пограбил Ворон за последние годы, сам был беспощаден, но от сожительницы такого жестокосердия даже он не ожидал. Крякнув, побрёл разбойник к долблёнкам, спокойно качающимся на речной воде. Уселся в ту, что была нагружена ворованным добром, взял вёсла в руки, дождался, когда жена оттолкнёт лодку от берега и сама запрыгнет в неё, и с силой принялся грести в сторону Оки.
В высоком ночном небе удивлённый месяц, ярко освещавший землю, озадаченно глядел вниз, не понимая, отчего там, на далёкой Земле, копошатся эти непонятные человечки, ссорятся и мирятся, спасают и убивают, и никак не поймут, что главное в жизни – это тишина и мир.

38. А на сеножатях у Бычка в это время женщины и дети садились вечерять после напряжённого дня. Только одну лошадку, Савраску, оставили им мужчины для своза копёнок. И то потому, что должна была вот-вот ожеребиться. Все выселки ждали это событие, кони в хозяйстве главные помощники, самые умные и надёжные. Втору и Рюме пришлось смётывать стога. Работа самая тяжёлая, мужицкая, но они упрямо её делали, так как понимали, что настала и их пора быть взрослыми. Всей работой командовала Настёна, и женщины слушались её, старались побольше сгрести сена в валки, привезти к стогам, подать вилами наверх отрокам. Даже малые дети странниц помогали ворошить траву, чтоб быстрее просыхала. Поэтому и припозднились, вечеряли, когда выглянул рогатый месяц, когда ребятишки уже засыпали за едой, а работники и работницы, превозмогая боль во всём теле, хлебали луговую кашу и благодарили Бога за завершение очень нужного и важного дела. Зимой по первопутку на санях начнут перевозить сено из стогов в выселки, а пока эти огромные «куличики» из сухой травы будут стоять в лугах, добирать в себя летнее тепло и сушь, радовать людей: на зиму главный запас сделан.
– Слава  Господу, помог нам управиться скоро. Поутру разберём шалаши, погрузим скарб и деток на телегу и потихоньку тронемся в путь, до дому. Как-то там наши мужики повоевали с татями? – проговорила Настёна, – а где же весь вечер, да и сейчас, прячется Казя? Кто видел её и когда?
– Ты, Настёна, не беспокойся о ней, часто она отлучалась и у нас, да и сегодня после полудня мы её не видали, – ответила старая Ненила, – Давайте укладываться почивать. Да дозорных надобно выставить. Я начну сторожить, а уж потом станем будить друг дружку. С Богом, покойной ночи всем.

39. В это же время Бирюк с благодарностью отправлял монастырских помощников восвояси. Пойманных в домах татей привязали к коновязи, спутав им ноги и руки, заткнули рты. Сторожить их вызвались Пётр и Белян, а рано поутру решили повезти разбойников к князю, чтобы правил над ними суд справедливый. Староста Скворец подсчитывал запасы продуктов. Уставший, но довольный успешным завершением дела, Илейка, неожиданно в одном из лиходеев узнал вора, грабившего борти, принадлежащие выселкам. По Рязанским законам подобных грабителей лишали жизни. Но отдать приказ должен сам князь. Как поступит Ингварь, выяснится только после суда над татями. Летняя ночь принесла прохладу и отдых, после всех трудных событий. Но эти события не закончились: в калитку постучал сначала запыхавшийся Ждан. Его быстро догнала Красава. Девушка была бледна. Её рана, хоть и небольшая, видимо, засорилась и  саднила.
– Дедушка Илейка, помоги мне, ты все травы знаешь, я буду терпеть.
 – Ох, Красавушка, не мешкай, пойдём к колодцу, сперва промоем плечо-то, а уж потом я узу приложу, дам тебе отвару, чтоб не болело.
 Студёная вода колодца сначала «зажгла» боль, потом немного заглушила её. В светёлке старик дал Красаве выпить маковой водицы, вложил в рот чистую липовую палочку.
– Зажми зубами её, как будет сильно невмоготу, жми сильнее, боль заглушишь. Ну, потерпи, лапушка моя, потерпи. Сейчас узой ранку почищу. Сжимай туже палочку, сжимай. Вот и добре. А теперь подорожником закрою, да льняной тряпочкой завяжу. И макова вода в сон начинает тебя клонить, спи, моя хорошая, спи. А я рядом посижу, посторожу сон твой.
Забылась девушка странным сном, немного поспала, боль слегка утихла, но жар ещё не спал. Старик дал ей настой, велел пить малыми глоточками. А на голову прикладывал молодые капустные листья. Вбирая в себя жар, эти листики превращались в сухие тряпочки, освежая лоб и лицо.
– Дедусь, как же теперь быть-то, мы на берегу оставили двух связанных татей. А Казя да её муж-Ворон у лодок остались, уйдут ведь на Оку.
– И, милая, не печаль свою головку. Что Господь решит, то и будет. Послушай лучше, какой сказ тебе поведаю. Ты про дев-воительниц, поляниц, слыхала ль? Их ещё в старину мазовняне называли.