НОЧЬ. Часть третья. Книга

НОЧЬ
Часть третья. КНИГА
 
Не всю систему. Только путь.
Рабочая авторская редакция
 Часть третья. КНИГА
На коленях у меня Толстая книга.
Огонь передо мной горит слишком ровно. Настоящий огонь так не умеет. Настоящий огонь спорит с воздухом, щёлкает смолой, вздрагивает от сквозняка, то жадно вытягивается вверх, то вдруг опадает, будто устал. А этот стоит неподвижно и аккуратно, словно кто-то поставил его сюда не греть, а освещать сцену.
Я не помню, как сел в кресло.
Не помню, кто положил книгу мне на колени.
Не помню, почему руки пахнут дождём, хотя рядом камин.
У порога, свернувшись калачиком, спит пёс. На столике стоит кружка с чаем. Рядом очки. В комнате тепло, но холодный липкий пот снова проступает на лбу.
Маруся сидит на краю стола. Чёрная, с белой грудкой и рыжими прядками. Смотрит не на меня.
На книгу.
— Ну что? — спрашиваю я. — Теперь ты тоже будешь делать вид, что всё понимаешь?
Кошка медленно моргает.
Книга раскрывается сама.
Первая страница пустая.
Потом на ней появляется строка:
Внешний наблюдатель уже однажды помог.
Теперь НОЧЬ тоже знает о нём.

Я читаю.
И чувствую, как где-то внутри становится холоднее.
Если вы открыли эту историю с третьей части, не спешите искать объяснение. Здесь оно тоже не приходит первым. Здесь сначала приходит НОЧЬ. Потом дождь. Потом вопрос: как я тут оказался? Потом человек начинает вспоминать, что уже был здесь. Или почти здесь. Или не он, а кто-то очень похожий на него.
В первой НОЧИ был лес.
Мелкий дождик. Старое покосившееся дерево. Севший смартфон. Мокрая сумка. “Макбук”, завёрнутый в тряпку и полиэтиленовый пакет. И странные переходы: пляж, вино, девушка, имя которой потерялось в голове; экзамен; камин; Толстая книга; утро, которое оказалось не совсем утром.
Во второй НОЧИ была Беловка.
Дом, семья, озеро, Дровяник, Надгреб, беседка, светящееся дерево, чёрная кошка Маруся и старший Григорий.
Старший Григорий.
Так я его называл, потому что не знал, как назвать иначе. Он выглядел старше меня, усталее меня, злее меня и честнее меня. Он появлялся мокрым, с синеватыми губами, словно та первая НОЧЬ так и не отпустила его из дождя. Сначала я думал, что это враг. Потом — что будущий я. Теперь уже не уверен.
Книга переворачивает страницу.
На ней появляется рисунок.
Камин.
Кресло.
Пёс у порога.
Маруся на кровати.
Света с пледом в руках.
И два Григория.
Один спит.
Другой сидит рядом с открытыми глазами и держит Толстую книгу так, будто держит дверь.
Под рисунком написано:
Он не старше.
Он остался.
Я перестаю дышать.
Камин гаснет на секунду.
За моей спиной раздаётся голос:
— Наконец-то.
Я медленно оборачиваюсь.
Он стоит у стены.
Мокрый.
Синий.
Уставший.
Тот, кого я называл старшим.
— Ты не будущий я, — говорю я.
Он смотрит на книгу.
— Нет.
— Ты тот, кто не уснул?
— Я тот, кто дочитал.
— Что?
Он усмехается.
— Ты закрыл глаза у камина. Хотел, чтобы Света забрала книгу, накрыла пледом, утром был чай, работа, жизнь, всё как у людей. А я остался с открытыми глазами. Кто-то должен был помнить страницу, которую ты проспал.
Книга снова переворачивает страницу.
Один Григорий проснулся.
Второй остался в НОЧИ.
С тех пор они оба спасают одних и тех же людей, но разными способами.
Я смотрю на него и впервые понимаю: он не пришёл забрать мою жизнь.
Он держал то, что я не мог вынести.
— Почему ты не сказал?
— Ты бы не поверил.
— А сейчас?
Он смотрит мне прямо в глаза.
— Сейчас уже поздно не верить.
Телефон на столике загорается.
Сообщение от Александра:
Пап, если книга показала “Оставшегося”, не спорь с ним. Он не враг. Но и не верь ему полностью. Он помнит больше, чем может выдержать человек.
Следом сообщение от Кати:
Григорий Игоревич, старший Григорий — это не лишний человек. Это незавершённая часть Вас.
Я читаю.
Старший Григорий тоже читает.
— Умная девочка, — говорит он.
— Катя со мной на Вы.
— Значит, умная вдвойне.
Книга темнеет.
На странице появляется Беловка сверху.
Серая брусчатка вокруг бани, Дровяника, беседки. Озеро. Светящееся дерево у воды. Огромный кованый мангал. Надгреб. Дровяник с панорамными окнами. Чёрный Voyah Александра рядом с ним. Матовое покрытие кузова не отражает ни гирлянды, ни луну, ни старое дерево, которого ещё не должно быть на площадке.
Поверх рисунка вспыхивает надпись:
При отключении питания Беловка потеряет привязку.
— Что значит “потеряет привязку”? — спрашиваю я.
Старший Григорий резко поднимает голову.
— Уже началось.
— Что?
Он делает шаг ко мне.
— Не читай дальше. Беги.
— Куда?
— В Беловку.
— Мы же в Беловке.
— Нет. Пока мы в книге. А книга показывает аварию с задержкой.
Телефон в моей руке вдруг начинает вибрировать так сильно, что чуть не выпадает.
Экран вспыхивает.
Не сообщение.
Звонок.
Александр.
Я принимаю.
Вместо голоса — треск, крик, шум дождя и резкий мат Лёши откуда-то издалека.
Потом Саша:
— Пап! Если слышишь — не открывай сумку! И не трогай дерево! Беловка пропадает с карт! У нас вырубило...
Связь обрывается.
Камин тухнет.
Комната падает вниз.
Не в темноту.
В дождь.
; ; ;
НОЧЬ. Я оказываюсь на серой брусчатке и сразу падаю на одно колено.
Не успеваю даже понять, где верх, где низ. Холод бьёт в ладони, мокрый камень сдирает кожу, дождь хлещет в лицо. Вокруг Беловка, но она выглядит так, будто её только что вытащили из воды и бросили в чужую ночь.
Гирлянды гаснут одна за другой.
Беседка проваливается в темноту.
Кованый фонарь на площадке моргает, вспыхивает белым и глохнет.
Светящееся дерево у озера раздувается ярким, болезненным светом, будто пытается удержать на себе весь участок, и вдруг тоже гаснет.
Из Дровяника вылетает синий свет — не ровный, а рваный, как молния внутри стеклянной коробки.
— Пап! — кричит Александр из-за панорамного окна. — Не стой там!
Я поднимаюсь.
Тело тяжёлое, мокрое, неповоротливое, живое. Колено болит. Значит, это не совсем сон. Или сон, который научился делать боль убедительной.
Рядом из темноты выходит старший Григорий.
Он не падает.
Он будто уже знал, куда его выбросит.
— В Дровяник! — говорит он. — Быстро!
— Что происходит?
— То, что книга показала слишком поздно.
Со стороны Надгреба доносится стук клавиатуры, скрип мышки по коврику и голос Лёши:
— Да вы издеваетесь?! У меня всё лагануло! Саша, если это ты, я тебя сейчас...
Дальше фраза становится неприличной, громкой и такой живой, что на секунду мне становится легче.
Потом облегчение обрывается.
Потому что посреди площадки, там, где должен стоять кованый фонарь, проступает старое покосившееся дерево.
То самое.
Из первой НОЧИ.
Под ним лежит мокрая сумка.
Та самая.
С “Макбуком”, завёрнутым в тряпку и полиэтиленовый пакет.
Я делаю шаг к ней почти автоматически.
Старший Григорий хватает меня за плечо.
Сильно.
Больно.
— Не сейчас!
— Там ноутбук.
— Там вход. И если войдёшь через него, книга снова разделит нас.
Я дёргаюсь.
— Отпусти.
— Нет.
Мы стоим под дождём, два Григория, один младше, другой старше, оба мокрые, оба злые, оба упрямые, оба готовые броситься в опасность, только каждый — по своей причине.
И в этот момент смартфон в моей руке оживает.
Фиолетовый круг.
Алиса.
— Подтверждение, — говорит она. — Объект “сумка” является ложным интерфейсом.
Катя из Дровяника голосом Алисы добавляет:
— Перевожу: Григорий Игоревич, не трогайте мокрую ностальгию.
Я застываю.
Из Дровяника выбегает Света с ноутбуком в руках.
— Катя права! — кричит она. — И если ты сейчас опять пойдёшь спасать прошлое один, я тебе потом лично составлю смету ущерба по всем разделам!
Дождь бьёт по лицу.
Где-то со стороны озера вдруг доносится прибой.
Не плеск воды.
Не ветер.
Прибой.
Морской.
Невозможный.
С ним приходит запах соли, мокрой гальки, сладких фруктов, красного сухого вина и той самой пляжной ночи, где девушка была красивой настолько, что я забыл её имя.
Света замирает.
— Пляж, — говорит она тихо.
— Ты помнишь? — спрашиваю я.
Она смотрит на меня так, что лучше бы ударила.
— Я помню, что ты превратил меня в красивую сцену. А теперь будь добр вернуть меня обратно живой.
Я хочу ответить.
Не успеваю.
Из Дровяника кричит Саша:
— Пап! Беловки нет!
— Что значит нет?
— Ни в Google, ни в Яндексе, ни по координатам, ни по адресу! Спутник показывает лес! Навигатор не строит маршрут! Поиск делает вид, что этого места не существовало!
На площадку выходит Галина Алексеевна.
Для меня — мама.
Для Саши и Лёши — бабушка.
В халате, тёплой кофте, с фонариком в руке и таким лицом, с каким не обсуждают чудеса, а устраняют аварию.
— Гриша, — говорит она спокойно. — Философию потом. Сначала питание. Потом связь. Потом люди. Потом объяснения.
— Мам...
— Сон не требует резервного питания. А если требует — относись к нему как к объекту первой категории.
Саша в панике показывает телефон.
— Бабушка, основное питание упало. УПС держит минуты две. Если потеряем контур, папу выбросит. И его тоже.
Он кивает на старшего Григория.
Галина Алексеевна светит фонариком в сторону Дровяника, потом на погасшие гирлянды, потом на озеро, потом на чёрный матовый Voyah Александра.
— Машина.
— Voyah? — Саша будто не сразу понимает.
— Да. У тебя гибрид. Электрическая часть есть. Батарея есть. Инвертор есть?
— Есть.
— Значит, хватит смотреть, как дом исчезает. Будем возвращать его в учёт. Саша, кабель. Катя, свет. Света, следи за нагрузкой, чтобы они не подключили всё подряд. Гриша, тащи тяжёлое. Ты у нас спортивный.
— Спортивный, но толстый, — бормочу я.
— Значит, устойчивый, — отрезает мама. — Работаем.
; ; ;
НОЧЬ. Мы выбегаем ко двору.
Дождь бьёт по лицу, но одновременно от озера тянет тёплым солёным ветром. Под ногами серая брусчатка Беловки, но в щелях между камнями уже проступает мелкая морская галька. Где-то за Дровяником стрекочут цикады. У погасшего фонаря стоит старое дерево, и с его веток капает вода из той самой первой НОЧИ.
Беловка распадается не на части.
На воспоминания.
Катя подсвечивает багажник айфоном.
— Где кабель? — спрашивает она у Александра.
— Слева в органайзере.
— Тут три кабеля.
— Толстый.
— Они все толстые.
— Самый толстый.
Катя достаёт нужный, смотрит на него и голосом Алисы произносит:
— Кабель визуально похож на самый толстый. Вероятность того, что Александр снова ничего не подписал, — девяносто девять процентов.
Алиса сразу отвечает:
— Подтверждаю. Маркировка отсутствует.
— Спасибо, Алиса, — говорит Катя уже своим голосом. — Хоть кто-то в этом доме меня поддерживает.
— Катя! — возмущается Саша. — Не начинай.
— Я не начинаю. Я улучшаю аварийную документацию.
Несмотря на холод, дождь, дерево из первой НОЧИ и ползущую со стороны Надгреба темноту, я усмехаюсь.
— Саша, подписывай кабели.
— Пап, не сейчас.
Галина Алексеевна спокойно добавляет:
— Как раз сейчас. В аварии неподписанный кабель — это не кабель, а загадка с последствиями.
Катя вдруг перестаёт улыбаться.
Она смотрит на погасший Дровяник, на чёрный Voyah, на мокрую брусчатку, на светящееся дерево, которое с трудом держит Беловку в реальности, и говорит уже без шутки:
— Не всю систему. Только путь. Если сейчас попытаться запитать всё, не выдержит ни машина, ни петля, ни Саша. Нам нужно оставить Григорию Игоревичу коридор. Один живой коридор.
Саша замирает с кабелем в руках.
Эта фраза попадает точнее любого расчёта.
Он смотрит на Катю сначала растерянно, потом с уважением, потом коротко улыбается.
— Катюндель, ты молодец, — тихо говорит он.
Катя на секунду смущается, но тут же голосом Алисы отвечает:
— Благодарю. Похвала принята. Рекомендую продолжить спасение мира.
Алиса после короткой паузы добавляет:
— Рекомендация совпадает с текущим приоритетом.
Саша уже подключает кабель.
— Всё, не отвлекай. Сохраняем путь.
В этот момент мой смартфон вибрирует.
На экране появляется белая строка:
Внешний наблюдатель, вернитесь на 741 печатный знак выше. Найдите фразу, где спасение перестало быть одиночным. Удержите её.

Я читаю вслух:
— семьсот сорок один печатный знак?
Саша даже не поднимает головы.
— Пап, не считай. Не ты должен.
— А кто?
— Тот, кто снаружи.
Катя голосом Алисы произносит:
— Уточнение. Если текущий наблюдатель не вернулся на 741 печатный знак выше, но другой наблюдатель уже удержал фразу, система всё равно получит ответ.
— Другой? — спрашиваю я.
Алиса отвечает:
— Подтверждаю. В петле допускается помощь наблюдателя, находящегося вне текущего чтения.
Света тихо говорит:
— То есть кто-то уже прочитал за нас?
— Или прочитает, — отвечает Саша. — Для петли это почти одно и то же.
Я смотрю в темноту.
Туда, где никого нет.
И всё равно кажется, что кто-то действительно остановился, вернулся на 741 печатный знак выше и удержал нужную фразу.
Телефон снова вспыхивает.
Спасибо. Фраза принята.

Ниже появляется она:
Не всю систему. Только путь.

Внутри Voyah тихо щёлкает электроника.
Панель загорается.
Оживает инвертор.
Потом в Дровянике включается первый монитор.
На нём проступают слова:
РЕЗЕРВНЫЙ КОНТУР ЗАПУЩЕН.

Галина Алексеевна коротко кивает:
— Вот. Теперь похоже на работу.
Катя голосом Алисы произносит:
— Срочная новость. Семья временно признана распределённой системой защиты.
Алиса отвечает:
— Подтверждаю. С поправкой: временно нестабильной.
— Нестабильной, но живой, — говорит Света.
И в этот момент я почти верю, что это реальность.
Почти.
Потому что сон не должен знать слово “инвертор”. Сон не должен считать нагрузку. Сон не должен заставлять болеть колено после падения на мешки с грунтом. Сон не должен пахнуть мокрой брусчаткой, солёным морем, углём от мангала, старой сумкой и горячим чаем одновременно.
Но кто сказал, что сон, которому восемь лет не дают закончиться, всё ещё обычный?
Я сжимаю кулаки.
— Реальность или сон — всё равно, — говорю я. — Пока здесь мои близкие, я действую как в реальности.
Старший Григорий смотрит на меня и впервые не возражает.
; ; ;
НОЧЬ. Пруд оживает.
Сначала кажется, что это ветер. По воде идёт рябь, круги расходятся от берега, отражение светящегося дерева дрожит и ломается. Потом из глубины поднимаются рыбы.
Карпы.
Караси.
Кои.
Они всплывают медленно, десятками, словно кто-то снизу позвал их к поверхности. Красные, белые, золотые, серые, чёрные с оранжевыми пятнами. В темноте они похожи на живые буквы, выпущенные из древней азбуки.
— Что они делают? — спрашивает Света.
Саша поворачивает один из мониторов к окну.
— Камера пруда включилась.
Катя подходит ближе.
— Они не хаотично плавают.
Рыбы делятся на два круга.
Один круг идёт по часовой стрелке.
Другой — против.
Мы со старшим смотрим на воду.
И оба понимаем.
Это про нас.
Круги движутся быстрее. Потом одна золотая кои выходит из своего круга, другая — из второго, и обе идут навстречу. За ними ещё две. Потом ещё.
Два круга начинают сливаться.
Не ломаясь.
Не уничтожая друг друга.
Не выбирая главный.
Они смешиваются и превращаются в один большой медленный знак, похожий на сердце, которое наконец вспомнило правильный ритм.
Алиса говорит:
— Обнаружен визуальный паттерн. Интерпретация: объединение потоков без потери элементов.
Катя голосом Алисы добавляет:
— Срочная новость. Рыбы рекомендуют не убивать ни одного Григория.
Алиса отвечает:
— Формулировка упрощена, но соответствует направлению анализа.
Из Надгреба доносится голос Лёши:
— Рыбы топ! Я говорил, что у нас пруд умнее чата!
И тут заквакивают лягушки.
Сначала одна.
Потом другая.
Потом целый хор у камышей.
Коротко. Длинно. Пауза. Коротко. Длинно. Длинно. Снова пауза.
Саша замирает.
— Подождите.
Катя смотрит на него.
— Если ты сейчас скажешь, что лягушки пишут код, я поверю, но устало.
Алиса отвечает первой:
— Обнаружен акустический паттерн. Возможная кодировка: азбука Морзе.
Я медленно поворачиваюсь к пруду.
— Лягушки передают Морзе?
— Да.
Старший Григорий хмуро говорит:
— Конечно. Почему бы и нет. У нас тут только рыбы с инженерным образованием отсутствовали.
Галина Алексеевна строго смотрит на него:
— Не мешай природе работать.
Алиса продолжает:
— Расшифровка: С-Л-И-Я-Н-И-Е.
Все замолкают.
Даже Лёша в Надгребе.
Даже Саша перестаёт печатать.
Даже старший Григорий перестаёт язвить.
Пруд светится. Рыбы медленно ходят одним кругом. Лягушки стихли, будто передали всё, что должны были.
Я смотрю на старшего.
— Ну что?
Он выдыхает.
— Даже лягушки против меня.
— Не против. За нас.
Старший молчит.
Потом говорит:
— Нас не должно быть двое.
— Знаю.
— Один из нас лишний.
— Нет.
Он резко смотрит на меня.
— Не начинай красиво.
— Не красиво. Точно. Лишнего нет. Есть разделённое.
Света подходит ближе.
Она смотрит сначала на меня, потом на него.
— Вы оба мои, — говорит она. — Один вернулся ко мне утром. Другой всё это время держал ночь, чтобы это утро вообще могло быть. Я не буду выбирать между вами. Но и жить с двумя Григориями не буду. Собирайтесь обратно.
Старший закрывает глаза.
— Это может нас сломать.
— Может, — говорит Света. — Но по отдельности вы уже ломались.
Галина Алексеевна добавляет:
— Объединение контуров делается не рывком. Сначала синхронизация. Потом нагрузка. Потом проверка. И не геройствовать.
Саша:
— Пап, я запущу merge-режим. Но без перезаписи. Никого не удаляем.
Катя:
— Григорий Игоревич, Вы не выбираете, кто из Вас настоящий. Вы возвращаете себе недостающую часть.
Старший смотрит на меня.
— А если ты не выдержишь?
Я отвечаю:
— Тогда выдержим вместе.
; ; ;
НОЧЬ. Из тени за Надгребом выползает что-то чёрное.
Не та большая тень, которую Лёша ловил меткой. Меньше. Хитрее. Она движется не к Дровянику, не к нам, не к пруду.
К клубнике.
К садовому Антошке.
Антошка стоит у грядок в гавайской рубашке. Обычное пугало. Нелепое, яркое, с вечной улыбкой, поставленное отпугивать птиц от клубники. Днём оно выглядит смешно. Сейчас, в тревожной НОЧИ, оно выглядит почти героически.
— Что это? — спрашивает Света.
Алиса отвечает:
— Ложный наблюдатель.
— И что ему надо от Антошки?
— Он не может определить, является ли объект живым участником петли.
Катя голосом Алисы говорит:
— Садовый Антошка временно признан подозрительным субъектом.
Алиса:
— Подтверждаю.
Тень обходит Антошку слева.
Антошка, конечно, не шевелится.
Но его гавайская рубашка, мокрая от дождя, вдруг вспыхивает ярким пятном в темноте. Не магически. Просто отражает свет Voyah и светящегося дерева. Этого хватает.
Тень дёргается и отступает.
Галина Алексеевна довольно произносит:
— Вот. Пугало должно пугать. Неважно кого.
Лёша из Надгреба орёт:
— Антошка MVP!
Саша, не отрываясь от экрана:
— Записываю: садовый объект сработал как шумовая приманка.
Катя:
— Потом не забудь внести Антошку в систему защиты.
— Уже внёс.
— Катюндель, ты молодец, — добавляет он. — И Антошка тоже.
Катя голосом Алисы произносит:
— Похвала принята. Антошка уведомлён выражением лица.
Я почти смеюсь.
Почти.
Потому что именно в этот момент над Беловкой появляется звук.
Не лягушки.
Не коптер из моей памяти.
Другой.
Далёкий, высокий, металлический.
Все поднимают головы.
Над тёмным лесом идёт беспилотник.
Настоящий.
Не символ. Не картинка из петли. Не чёрная точка над BMW в закрытом узле. У этого звука есть направление, скорость, чужая воля. Он не висит, как вопрос. Он летит, как приказ.
— Это петля? — спрашиваю я.
Алиса отвечает не сразу.
— Событие не распознано как повторяющееся.
— То есть?
Саша резко говорит:
— Это внешнее.
Галина Алексеевна смотрит в небо так спокойно, будто внутри неё включился старый, давно не использованный режим.
— Всем в дом. Быстро.
Но мы не успеваем двинуться.
Вдалеке вспыхивает небо.
Сначала белым.
Потом оранжевым.
Потом до Беловки докатывается глухой удар.
Не рядом.
Далеко.
За лесом.
Но настоящий. Такой, который не похож ни на гром, ни на сон, ни на литературный эффект.
Беспилотник исчезает из звука.
Потом где-то далеко рассыпается эхо.
ПВО.
Несколько секунд никто не говорит.
Даже НОЧЬ будто задержала дыхание.
Алиса тихо произносит:
— Внешняя угроза нейтрализована. Событие не принадлежит петле.
— Почему? — спрашиваю я.
— Оно не повторилось.
Галина Алексеевна добавляет:
— Вот это, Гриша, реальность. Сон может придумать страх. Петля может повторить страх. А внешняя обстановка приходит без твоего разрешения.
Я хочу поверить.
Очень хочу.
Но где-то внутри всё равно шевелится мысль: а если сон уже научился приходить без разрешения?
Я не говорю этого вслух.
Потому что рядом Света, Саша, Катя, Лёша, мама, старший я, Маруся, рыбы, лягушки, Антошка, чёрный Voyah, Беловка и небо, в котором только что внешний мир напомнил: реальность существует даже тогда, когда НОЧЬ пытается всё присвоить.
Саша вдруг говорит:
— Пап.
— Что?
— Беловка появилась на карте.
Я резко поворачиваюсь.
— Где?
Он смотрит на монитор.
Лицо странное.
Не радостное.
— В двух местах.
Мы подходим ближе.
На экране две точки.
Одна — здесь. Настоящая Беловка: озеро, Дровяник, Надгреб, беседка, баня, двор.
Вторая — там, где её не должно быть.
У старого покосившегося дерева.
В первой НОЧИ.
Старший Григорий медленно встаёт.
— Она нашла оригинал, — говорит он.
— Оригинал чего? — спрашиваю я.
Он смотрит на меня.
— Первой страницы.
Телефон в моей руке гаснет.
Потом включается снова.
На экране появляется строка:
Внешний наблюдатель, не выбирайте, какая Беловка настоящая. Пока существуют две, живы обе.

Саша резко говорит:
— Стоп.
— Что?
— Это может быть не наша команда.
Катя подходит ближе.
— Почему?
— Потому что НОЧЬ уже знает про наблюдателя. Она может подделывать подсказки.
На экране появляется новая строка:
Внешний наблюдатель, выберите одну Беловку. Две быть не должно.

Саша почти кричит:
— Вот! Вот это подделка! Мы никогда не просим выбирать одну реальность.
Алексей из Надгреба орёт:
— Не кликайте! Это фейковая кнопка!
Катя голосом Алисы произносит:
— Срочная новость. Если вам предлагают выбрать, кого стереть, это, скорее всего, плохой интерфейс.
Алиса отвечает:
— Подтверждаю.
На экране появляется новая строка.
Не белая.
Не красная.
Не синяя.
Чёрная.
Такая чёрная, что буквы будто не светятся, а вырезаны в самом экране.
Внешний наблюдатель, если вы помните первую строку первой части, не произносите её.

Я читаю и чувствую, как холод возвращается.
— Почему? — спрашиваю я.
Алиса отвечает не сразу.
Её фиолетовый круг гаснет, потом вспыхивает снова.
— Произнесённая первая строка запускает новый круг.
— А если не произносить?
Пауза.
— Внутреннее произнесение тоже считается.
Я не понимаю.
Потом понимаю.
И от этого становится хуже.
Первая строка уже звучит.
Не у меня.
Не у старшего Григория.
Не в Дровянике.
Не в Надгребе.
Не в Беловке.
Она звучит там, где её только что вспомнили.
НОЧЬ. У меня широко открыты глаза...
Я зажмуриваюсь.
— Нет.
Старший Григорий сжимает моё плечо.
— Слышишь?
— Да.
— Значит, наблюдатель уже внутри глубже, чем мы думали.
Саша резко начинает печатать.
— Пап, у нас новый процесс!
— Где?
— Не в Беловке.
— А где?
Он медленно поднимает глаза от монитора.
— В тексте.
На экране открывается документ второй части.
Сам.
Без команды.
Курсор мигает в самом конце.
Последняя строка, которую мы помнили, была простой:
Продолжение следует...

Но теперь перед ней появляются новые слова.
Буква за буквой.
Медленно.
Уверенно.
Так печатает не человек.
Так печатает то, что уже знает, чем всё закончится.
Петля начала читать дальше.
Строка замирает.
Потом стирается.
И вместо неё появляется другая:
Петля начала писать раньше.
Саша бледнеет.
— Нет...
— Что? — спрашивает Света.
Он смотрит не на нас.
На дату в свойствах файла.
— Она пошла не вперёд.
— А куда? — спрашивает Галина Алексеевна.
Саша поворачивает монитор.
На экране:
24.10.2018
06:59
До первой строки оставалась одна минута.
Старший Григорий тихо говорит:
— Она нашла место, где нас ещё не двое.
Я смотрю на две Беловки на карте.
Одна — здесь.
Вторая — у старого покосившегося дерева.
Обе пульсируют всё быстрее.
Маруся вдруг вскакивает и шипит не на дерево, не на Надгреб, не на тень у клубники.
Она шипит на книгу.
Толстая книга лежит на мокрой брусчатке у моих ног.
Я не помню, чтобы приносил её из комнаты.
Она раскрыта на пустой странице.
Пустой — только секунду.
Потом на ней появляется запись:
Если первая строка будет написана заново, вторая часть станет сном, третья — черновиком, а Беловка — ошибкой памяти.
Света сжимает мою руку.
— Гриша...
Старший Григорий берёт меня за вторую руку.
Не как враг.
Не как тень.
Как часть меня, которая наконец перестала стоять отдельно.
— Теперь точно вместе, — говорит он.
Саша кричит из Дровяника:
— Пап, не давайте ей начать с “У меня”! Если начнёт с “У меня”, она снова разделит вас!
Катя добавляет:
— Григорий Игоревич, начните не с себя!
Алиса говорит:
— Рекомендация: заменить первое лицо единственного числа.
Лёша из Надгреба орёт:
— Пап, пиши “У нас”! Быстро!
Галина Алексеевна командует:
— Не спорить. Писать.
Я смотрю на страницу.
Рука сама тянется к книге.
Две Беловки на карте начинают дрожать.
Курсор на экране 2018 года мигает всё быстрее.
06:59:57.
06:59:58.
06:59:59.
Я успеваю написать только два слова.
У нас...
Книга захлопывается.
Светящееся дерево вспыхивает так ярко, что Беловка исчезает в белом свете.
А когда свет гаснет, на экране остаётся одна строка:
Продолжение следует...