На борту Бегущей. 8. Страна мечтателей

Нигде ещё не встречали нас столь торжественно. Я даже сначала подумал, что такая помпезная встреча предназначается какому-то другому кораблю, идущему за нами следом, но нет, наше судно было единственным, которое входило в акваторию порта. Залпами салюта и фейерверками, похоже, здесь встречали все заходящие суда, поскольку на берегу была предусмотрена соответствующая зона, специально предназначенная для чествований, а гостей, судя по количеству кораблей у причалов, здесь случалось немного.
Капитан и команда предпочли остаться на «Бегущей», и всё церемониальное действо производилось для меня одного.
Пожалуй, найдётся немало тех, кого может смутить подобный приём. Однако если воспринять этот жест встречающих как необходимость принимающей стороны, то можно вообще не почувствовать на себе никакого психологического давления. Напротив, должны испытывать напряжение все те, кто выстраивается перед тобою в официальные чинные ряды, это они должны быть поглощены заботой о красоте строя и беспокоиться о согласованности своих действий. А от тебя требуется лишь важно пройти мимо, продемонстрировав и подтвердив тем самым всем присутствующим их безусловную состоятельность и общественное значение.
Но вот чего я совсем не ожидал, так это приставленного ко мне обязательного сопровождающего. Наличие чужой воли лишает меня не только возможности всё внимательно рассмотреть, но и, собственно, ограничивает саму свободу выбора.
Провожатый был немногословен и чрезвычайно сдержан. Он провёл меня по празднично оформленным улицам к огромной площадке перед каким-то административным зданием, рядом с которым была установлена открытая сцена с прекрасно оборудованным подиумом и удобной зрительской зоной.
По пути на каждом шагу были развешаны праздничные флаги и транспаранты, а также громоздились красочно оформленные стенды, посвящённые разным видам трудовой деятельности. Похоже, в этот день, равно как и предыдущий, в городе был праздник, однако никаких нарядно одетых горожан я так и не приметил. Зато я увидел немало тех, кто был в рабочей одежде и непосредственно занят делом. Они с недоумением оглядывали меня, наверное, изумляясь моей беспечной праздности и вальяжной походке. Впрочем, такое поведение встреченных нами людей было вполне объяснимо, поскольку на одном из транспарантов я рассмотрел надпись такого содержания: «Там, где работа – смело туда. Праздники наши во славу труда!»
Лозунг мне очень понравился, и я испытывал некоторое смущение от своего бездельного вида. Извиняло меня лишь то, что нигде, ни в одном из списочных составов работников, не была упомнута моя фамилия. Но если бы поступило директивное указание включить меня в план проведения тех или иных мероприятий, я безропотно взял бы лопату и присоединился к празднующему люду.
Тем временем мой сопровождающий усадил меня в первом ряду перед сценой и сам сел рядом. Вскоре на сцене показался конферансье и, поприветствовав нас, объявил первое отделение спектакля «Каждый – коллективу, коллектив – каждому!»
Тотчас за сценой что-то загрохотало, и оттуда выкатилась четырёхъярусная пирамида из людей в спортивных костюмах, на вершине которой стоял ребёнок с открытым учебником в руках. Музыка заиграла, но не сразу. Пронзительно взвизгнули трубы, и отчаянно забил барабан. Эти ли нестройные звуки смутили артистов, или ненадёжные ролики под акробатами дали слабину, но пирамида шумно обрушилась, оставив в целости только своё основание из шести крепких мужчин. Один из них ловко подхватил ребёнка с книгой, и торжественно поднял его над головой. Можно было подумать, что всё это так и задумывалось изобретательным режиссёром, если бы пирамида не стала отстраиваться вновь, а выбежавшие из-за кулис рабочие сцены не стали бы мудрить над подвижной платформой, на которую громоздились артисты.
Но вот пирамида опять предстала в своём жизнеутверждающем великолепии, и чтобы ещё ярче продемонстрировать её сиятельное величие, рабочие сцены вручили артистам нижнего яруса киркомотыги и большие совковые лопаты. Теперь пирамида смотрелась устойчиво, ребёнок наверху увлечённо листал учебник, а вся пирамида, описав полуокружность по самому краю сценического подиума, под бравурную музыку тарелок, барабанов и медных труб исчезла за массивной портальной стойкой.
Очевидно, не ожидая аплодисментов от единственных двоих присутствующих, конферансье сам горячо порукоплескал артистам, затем взял микрофон и чинно обратился к зрительному залу:
«Только что вы могли воочию наблюдать скоординированную и хорошо слаженную связку поколений, занятых не абы чем, а искренней, товарищеской поддержкой», – конферансье победно вскинул руки и внимательно оглядел пустые зрительные ряды.
– А, вы заметили? – кивнул он кому-то невидимому. – И дело ведь не только в вашей наблюдательности, а вот ещё в чём. Как вы полагаете, зачем человеку дан столь длительный период взросления? Хотя здесь я намерено оговариваюсь, ибо в большей степени отношу это к обществу, как целостному организму со сложной внутренней организацией. Что? Что вы говорите? – конферансье сделал вид, что прислушивается к залу и, как будто приняв разъяснение от несуществующего выскочки, радостно продолжил.
– Вы очень интересно и верно рассуждаете! Конечно, и человек устроен ой как архисложно! И мы, подчас, понятное дело, недоумеваем – зачем? А затем, чтобы были обналичены все причины и следствия, связанные с его ролевой моделью, проанализированы все причины допущенных проб и ошибок и сформирована новое поле возможностей, свободное от прежних заблуждений, от которых не застрахована ни одна многозначная и метафункциональная система. Только речь сейчас совсем не об этом. Вот как вы полагаете, что способно упорядочить и приспособить под благое дело многоэлементный ансамбль подобных или квазиподобных структур?
Конферансье замер, немного наклонился вперёд и мягко приставил свою ладонь к уху.
– Силовое воздействие, говорите, – встрепенулся вопрошающий, хотя никакого ответа не могло быть получено от пустого зала. ¬– Но я же уже отмечал, что человек, а нас, прежде всего, интересует именно он, устроен исключительно непросто, и вы, полагаю, не будете против этого возражать. А его реакция на грубое силовое воздействие не всегда предсказуема. Поэтому желательно, чтобы природа внешних сил оставалась непознанной, либо вообще отрицался сам принцип силового влияния. Например, до сих пор не умолкают споры о пронизывающей всё и вся тёмной материи. Нет ни единого достоверного факта, доказывающего её существование, но при этом что-то же не даёт разбегаться галактикам и искривляет пути света! Не исключено, что мы вообще здесь имеем чистый образчик непрямого, опосредованного воздействия.
– Нет, нет и ещё раз нет! – опять не согласился конферансье со своим невидимым оппонентом. – Ваш тезис о неспопоставимости структурной сложности галактики и человеческого существа я решительно отвергаю. Мозг человека – самое совершенное творение Мироздания. Человек сам должен уверовать в то, что всё им совершаемое причастно к его воле и обусловлено внутренним целеполаганием.
Он зашагал по сцене туда-сюда, и свободу его перемещения ограничивал только болтающийся под ногами микрофонный шнур, о который он старался не спотыкаться, перекладывая капсюль микрофона из одной руки в другую.
– А вот посмотрите, – конферансье вдруг остановился и начертил ладонью в воздухе какую-то замысловатую фигуру. – Возьмём для наглядности стеклянную трубку и проанализируем, как там ведут себя молекулы газа. Понятное дело – ведут они там себя как попало. Хорошо ли это? Правильно, не хорошо. С такими молекулами каши не сваришь. А вот, если взбодрим мы наши молекулы огоньком или того получше – рентгеном! Что мы тогда увидим? Увидим, как сбросив с себя груз всего электронно-отрицательного и став примерно-положительными, прежние некоммуникабельные молекулы перейдут в иное, возбуждённое состояние, почувствуя общность интересов, так сказать, и двинутся туда, куда нужно, согласно направленности наведённого поля.
При этих словах конферансье, как сумел, разыграл сценку перехода в возбуждённое состояние, постепенно ускоряя махи руками и превращая неспешную ходьбу в отчаянную маршировку. Затем он успокоился и вновь сделал вид, что прислушивается к залу.
– Да почему ж это невозможно принять! – подскочил притворщик, словно ухватил чью-то интересную мысль из находящегося с ним в контакте переполненного зрительного зала. – В деле сохранения чувства вовлечённости в динамику общего процесса мелочей не бывает! Понятно, что в бодром и приподнятом состоянии нельзя пребывать долго. Душевный подъём, увы, имеет весьма ограниченный потенциал. Стоит честно признать, что задача поддержания энтузиазма не из лёгких, однако я не стал бы ставить её в один ряд с идеей создания вечного двигателя.
Конферансье опять сделал ладонь ракушкой и приложил её к уху:
– Красота, говорите, поможет? А почему бы и нет! Мир она не спасёт, но отчего ж не прибегнуть к такому замечательному средству воздействия.
Конферансье резко выпрямился и повернул голову туда, куда недавно закатилась человеческая пирамида. Неизвестно, что он там хотел высмотреть, но свою театральную паузу он выдержал блестяще, создав у меня ощущение неминуемой развязки. И она не заставила себя ждать. Конферансье больше не смотрел в пустой зал, отвечая на беззвучные реплики воображаемых зрителей, а повернулся к нам, двоим, и очень тихо сказал доверительным тоном, глядя мне прямо в глаза:
– Вот так, с ответом на невольное замечание о красоте, мы и подошли в итоге к нашему второму отделению, целиком посвященному этому удивительному предмету. Слышал мнение, что без красоты можно прекрасно обходиться в быту. А вы что думаете об этом? Вы согласны?
Я криво пожал плечами, а на лице моего сопровождающего не дрогнул ни единый мускул.
– Не знаете? Ну, тогда посмотрим, как на этот вопрос ответят нам артисты своим сценическим действом! – конферансье хлопнул в ладоши, и на сцену выбежало несколько человек в рабочей одежде. В руках у них были мастерки и лопаты, которыми они поразительно синхронно выводили замысловатые фигуры, и было в этих движениях нечто магически притягательное. Артистическая труппа не допускала ни единой помарки и действовала так, словно была единым организмом, которым управлял повелительный коллективный разум. Вскоре я вообще утратил способность замечать в артистах какие-либо индивидуальные различия и всецело погрузился в иллюзорный плоскостной мир, когда всё пространство сузилось до размеров сцены, а единственными действенными переменными были скорость и ритм, создающие сложную хореографическую картину. Не могу с уверенностью утверждать, но, пожалуй, с самых первых минут этой танцевальной пантомимы в моём сознании стали возникать удивительные образы, калейдоскопически сменяющие друг друга. Они были похожи на узорчатые фракталы, разбегающиеся под шум удаляющихся поездов, оставляя мне щемящее чувство сопричастности к этому невозвратному перемещению, отчего у меня возникало неосознанное желание так же плавно и бесповоротно отправиться за ними вслед.
Момента, когда артисты удалились за сцену, я не почувствовал. Из глубочайшего погружения в увиденное меня вывел конферансье, обратившийся уже лично ко мне, а не к пустому залу, забыв про свою прежнюю манеру отвечать на фиктивные реплики от воображаемых зрителей.
– Не удивлюсь, если второе отделение заставило думать вас о числовых множествах, как о фундаментальных основах природного многообразия.
– Ваши артисты, действительно, показали образчик высокого искусства. А искусство, прежде всего, обращено не к разуму, а к чувству. Однако мысли о превращении количества в качество и становление слитного множества из ограниченного количества элементов, действительно, невольно приходят в голову.
–  Да, конечно, режиссёр творчески обыграл идею спектакля: «Каждый – коллективу, коллектив – каждому!» Но дело тут даже не в режиссёрских изысках и мастерстве исполнителей, а в самом используемом интрументарии. Надеюсь, каждый из нас задумывался о том, что же движет нашими делами и поступками, и что заставляет нас выбирать цели и к ним стремиться. Думаю, ответов тут может быть получено великое множество. Но разброс мнений не должен никого вводить в заблуждение, ибо важнейшее слово уже произнесено моими простодушными оппонентами и это слово – множество. Да-да, числовое множество! Получите и распишитесь!
– Но позвольте, это как-то не ново… Такой взгляд на природу вещей существует с самых древнейших времён, вспомним пифагорейцев и их последователей. Добавьте сюда ещё пресловутую «музыку сфер», и как говорится, ищите десять отличий.
– Какую конкретно роль отводили пифагорейцы числу, доподлинно неизвестно. Вряд ли они всю гармонию мира сводили к простой арифметике. По-видимому, числа имели дополнительные измерения, чтобы быть своеобразными алгоритмами управления. Материальная основа Вселенной зиждется на принципах самоподобия, выраженного во фрактальных формах, которые прекрасно описываются числом. Вспомните хотя бы множество Мандельброта. Неслучайно его графическое отображение называют «отпечатком Бога», поскольку все природные воплощения имеют вид фракталов, которые издревле занимают умы учёных. Над устроением Мироздания и ролью числа в нём ломали головы не только пифагорейцы, числу отдавали дань и древние индусы. Две тысячи лет тому назад в одной из индуистских сутр была описана фрактальная природа реальности, обозначенная там как сеть Индры.
– Сознание отчего-то противится такой суховатой математической логике. Всё, что я наблюдаю вокруг себя, подчиняется, скорее, эмоции, нежели чистому разуму. Но и утверждать, что разумному началу не отведено достойного места, я бы не стал тоже. Мне кажется, что упомянутый вами «отпечаток Бога» обязательно должен иметь ещё и чувственное измерение.
– Вот именно! Итак, с помощью нематематической, а формальной логики, мы подошли к такому загадочному явлению, как декоративность. Вот уж где невозможно разделить сущность и кажимость, органическое единство которых с блеском продемонстрировали наши артисты.
– Но декоративность лишь качественное слагаемое искусства, сугубо формальное решение сути.
– Слагаемое! – конферансье театрально развёл руками, а затем крепко сцепил ладони. – Искусство только способ лучше понимать жизнь. Жизнь, а не придуманная реальность, должна интересовать нас больше всего! И если искусство представляет вам некий ирреальный взгляд на привычные вещи, это лишь для того, чтобы лучше в них разобраться! Я предложил вам подумать о декоративности не как об отвлечённой категории, а как о насущной данности. Велико ли различие между формой и содержанием, если взять, к примеру, нас с вами? А если рассматривать общество в целом? Что здесь подвижно, а что неизменно, что поддаётся внешнему влиянию, и через какое воздействие? Вот что главное.
– Не хотите ли вы сказать, что уже докопались до сути и теперь готовы предложить под неё соразмерную форму?
– Вовсе нет. Мы предполагаем, что форма способна сорганизовать суть, и не желаем ждать, пока последняя определит для себя наиболее эффективное облечение. А какую форму способно породить неведомое содержание? Или же, напротив, – ведомое, изначально заложенное в нас дикой первобытной природой.
– Это нерешаемая задача, в которой большое количество неизвестных, как в части формы, так и, собственно, в плане содержания, благодаря чему возможен сбой или неверные выводы.
– Здесь вы правы. Однако каждая итерация приближает нас к цели, поскольку при очередной ошибке одним неизвестным становится меньше. Но приходится признавать, что у скептиков в этом отношении резонов больше, – конферансье жестом руки обвёл пустоту зала, чтобы обозначить легионы всех пессимистов, несогласных с теорией итерационного развития. – И как знать, возможно, для всякого загадочного неизвестного ещё даже не найдены слова, и мы, просто, не в состоянии уразуметь – что это и почему. И может быть, третье, заключительное отделение, сможет чуть-чуть приподнять полог над этой величайшей тайной!
Надо сказать, что третье отделение началось необычно. На сцену вышел человек, очень просто одетый и, как мне показалось, точно в такой же рубашке, в какую был одет я. Человек повернулся к залу спиной и начал декламировать отрывок из поэмы Владимира Маяковского:

Единица! –
           Кому она нужна?!
Голос единицы
           тоньше писка.
Кто её услышит?..

Эти стихи я хорошо знал, поэтому не вслушивался в слова, обращая своё внимание только на его голос, который мне был отчего-то знаком. В поведении моего спутника я тоже заметил разительную перемену: его полная безучастность к происходящему сменилась заинтересованностью, и он, не отрываясь, смотрел на артиста, а на его лице появилось что-то напоминающее улыбку. Конферансье тоже не ушёл за кулисы, а занял пустой край сцены. Он не сводил глаз с декламатора и кивал ему головой всякий раз, когда тот делал многозначительную паузу.
Наконец, артист закончил чтение и обернулся. Я обомлел, поскольку узнал в нём себя. Было похоже, что в декламаторе разглядели себя и мой сопровождающий, и остановившийся на краю сцены конферансье. Иначе как можно было объяснить их эмоциональную реакцию, когда артист стал лицом к залу? Ведь невозможно представить, чтобы моё появление на сцене и даже выразительное чтение поэмы великого поэта смогло кого-нибудь так впечатлить и растрогать.
Артист поклонился каждому из нас в отдельности и уселся на стул перед микрофоном.
– Что-то объяснять проживающим здесь я считаю излишним, но вот нашим гостям могу уделить несколько минут своего рабочего времени. Какие у вас будут ко мне вопросы?
Такой интерактивный подход был для меня неожиданным. Да и разговаривать с самим собой я вообще-то привык без свидетелей, хотя в данном случае, это было нечто иное, совсем не похожее на привычный внутренний диалог. 
– Тема спектакля была заявлена как «Каждый – коллективу, коллектив – каждому!» Поэтому слово «своего» в вашем обращении мне показалось удивительным и неуместным. Не правильнее ли было употребить слово «нашего», исходя из той посылки, что всё у вас здесь общее, коллективистское, так сказать.
– Не вижу в этом проблемы. Пусть так. Мы не делим имущество на своё и чужое, и время в этом отношении не исключение. Каждый решает сам как ему быть вовлечённым в общий процесс созидания и сколько времени уделять коллективу, никоим образом не вычленяя себя из общей массы трудящихся.
– А если я вовсе не хочу трудиться?
– Пусть так. Каждый имеет право на отдых.
– Да вы меня не поняли. Я вообще не желаю работать, ни в коллективе, ни отдельно от него!
– Это как, – и вправду не понял меня артист, даже немного привстав со стула. – Вы хотите сказать, что у вас не существует потребности трудиться? Так же не может быть!
– Ещё как может! – радостно объявил я. – Особенно, когда никто не заставляет вас это делать.
– Вот как? Но такое бывает лишь при личностном растождествлении, когда человек теряет связь с коллективом и индивидуалистически обособляется. Но это исключительно редкий случай и страшный недуг! Неужели вы страдаете от этой болезни?
– Да нет, мне всегда тяжело болтаться без дела, – вопрос сильно задел меня за живое, напомнив мне о моём вынужденном бездействии. – Но люди-то все разные!
– Ну и что с того? Мы никому не ставим на вид, если его вклад не столь значителен, как мог бы быть, поскольку каждый полагает достижения других своими. И не столь важно, чем вы заняты, ибо у нас одно общее дело, и единица тождественна всему коллективу.
Я, наконец, понял, отчего у артиста было моё лицо. Здесь личности как таковой просто не существует, и равенство понимается не по принципу прав и обязанностей, а в его абсолютном значении, когда нет ни моего, ни твоего, ни чужого, когда всё одинаково принимается – как труд учёного, так и мастерство рабочего. А достижения каждого принадлежат всему коллективу, отчего никто не чувствует себя ущербным или обделённым. На память пришла простенькая песенка с назойливой мелодией и таким же припевом: «Я – это ты, ты – это я …»
– Скажите, а вот другие, присутствующие в зале, тоже слушают наш диалог?
– Нет-нет, – усмехнулся артист, – с ними ведётся совершенно иной разговор. Вам вряд ли будет он интересен. Сдаётся мне, что вы упускаете из виду проблему понимания, а она здесь имеет центральное значение.
Я задумался над этими словами артиста. «Каждый – коллективу, коллектив – каждому!» По-видимому, обязательства коллектива перед его членами тут являются неким императивом, не позволяющим общности людей распадаться на независимые составляющие, отвечая известному правилу нерасторжимого целого, когда это целое превосходит сумму его частей. Наверное, когда человеческое эго растворяется в гармонично устроенном коллективе, внутренняя природа человека способна уступать по значению приобретённой культуре, и качество этого доминирования целиком определяется последней. Несложно предположить, что в этом удивительном сообществе люди действительно имеют высокий образовательный статус, ибо нельзя допустить, что обременённому знаниями и умениями индивиду не нашлось бы места в согласном коллективе, естественной целью которого является востребованность и состоятельность каждого.
– Вы, безусловно, правы, – отвечал я артисту. – Но проблема понимания важна не только для вас, всем прочим также желательно как понимание, так и обыкновенное, человеческое взаимопонимание. Я пока не ещё не всё понял, как вы живёте и чему служите, но уверен, что буду думать обо всём этом. Тем более что очень многое я увидел и услышал со сцены. Хочу услышать от вас какую-либо рекомендацию мне напоследок?
– Предписываю вам мечтать. Мечтать о лучшем будущем, которого вы все, безусловно, достойны. Иначе зачем человек так прихотливо устроен, ведь нет ничего в целой Вселенной, что может сравниться с людьми по сложности сотворения и по возможности менять вокруг себя мир. Поэтому – мечтать и понимать о чём мечтать и зачем.
После этих слов артиста из-за кулис с разных сторон показался занавес, и конферансье занял своё привычное место по центру сцены. Теперь он был молчалив и собран. Конферансье низко поклонился залу и с достоинством удалился. А из динамиков грянул знакомый мотив и незабываемые слова:

В буднях великих строек,
В весёлом грохоте, в огнях и звонах,
Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна учёных!..

Я смотрел на удаляющийся от меня берег, на огни и фейерверки, запущенные провожающими в нашу честь. Какая удивительная страна, размышлял я, и безумно жалел, что мне не суждено быть её жителем… Однако мне было заявлено мечтать.

Моя мечта – моряк-скиталец...
Вспеняя бурный океан,
Не раз причаливал страдалец
Ко пристаням волшебных стран.
Не раз чарующие взоры
Сулили счастье моряку,
Но волн изменчивые горы
Вновь к океану-старику
Руль направляли у голландца,
И с местью тайною в глазах
Пускался он в морские танцы
На сумасшедших парусах…

Но, в конце концов, никто же не решил пока парадокс Эвбулида: когда совокупность единичных элементов может почитаться состоявшимся целым. Возможно, необязательно такая совокупность должна образовывать счётное множество со значительным количеством составляющих её частей. И нескольких единомышленников вокруг себя будет достаточно, чтобы получить гражданство только что покинутой нами страны. Важно создать внутри новоиспечённой группы среду понимания и совершенного равенства. «Каждый – коллективу, коллектив – каждому!»