Идеальный актив

Эпоха эффективных менеджеров буквально протаранила уютный мир кафедры истории Древнего мира и археологии. Долгие десятилетия эта комната и примыкавшая к ней кладовка, превращённая в лабораторию, были оазисом чудаков и маргиналов, одержимых древними языками, археологическими экспедициями и заумными книгами. Они жили в своём мире, считались людьми странными, но безобидными, и потому никому особенно не мешали.
Карьеру делали на других кафедрах — истории КПСС, научного коммунизма или столь же научного атеизма. В крайнем случае — на кафедре  истории СССР. У них были собственные лаборатории, библиотеки и читальные залы. Возглавляли их заслуженные люди — бывшие военные, партийные функционеры, крупные чиновники. Их покровительство открывало дорогу к диссертации, должности и карьере.
Но думалось лучше всего именно у Кира Великого, как его любя прозвали коллеги и ученики  — человека, писавшего не только научные труды, но и прекрасные стихи.
Впрочем, научной школы он не создал. Для этого Кирилл Владимирович был слишком занят жизнью. Он страстно, как истинный поэт, влюблялся, женился, разводился, и каждый развод превращался в драму, достойную сцены театра драмы и комедии.
Влюблялся он обычно в археологических экспедициях, которые, по его собственному выражению, неизменно сопровождались обильными возлияниями.
Люди дела, особенно будущие менеджеры, часто пеняли ему: слишком много пьёт, слишком часто женится и слишком мало занимается собственно наукой.
Но Кирилл Владимирович плевать хотел на их мнение. Любовь была для него тем факелом, от которого вспыхивало огнём его творчество, когда он и создал свои лучшие стихотворные произведения.
Научной школы он хоть и не создал, зато рядом с ним удивительно хорошо думалось, чувствовалось и работалось. Как лампа в ночи притягивает мотыльков, так и Кир притягивал людей творческих или просто ищущих.
Особенно любили его студенты.
— Можете принести на экзамен хоть всю энциклопедию, — говорил он перед экзаменами. — Читайте, ищите. Мне важно не то, что вы запомнили, а то, что сумели понять.
На семинарах он устраивал настоящую студенческую вольницу.
— Представьте, что вы ничего не знаете об этой эпохе. И вот вам попадает в руки короткий документ. Давайте попробуем понять, каким был мир людей, которые его написали. Чем они жили? Чего боялись? О чём мечтали?
Иногда он мог два часа обсуждать со студентами одну-единственную картину: почему художник выбрал именно эти краски, именно такую композицию, именно этот свет. Он умел любое занятие превратить в праздник мысли.
Потом это время стало легендой. Вспоминали, как к Киру приходили коллеги, чтобы упражняться в остроумии, вставляя в русские слова латинские суффиксы, окончания, а иногда и целые корни.
Перемены начались после назначения деканом Щеётченко, который лично отбирал абитуриентов.
Студенты щётченского помёта растерянно смотрели на древние документы и с откровенным раздражением — на литографии с произведениями искусства.
Им не хотелось ни анализировать, ни понимать.
Они вообще пришли совсем за другим - за дипломом, который позволит им в будущем стать директорами школ, музеев, выставок и, если повезёт, то попасть в районную администрацию.
Кир почувствовал эту перемену. Его коллеги, тоже.
— По-новому нужно жить, по-новому! — всё чаще повторял на учёных советах новый проректор по учебной работе.
Всегда остроумный и язвительный Кир во время этих выступлений угрюмо молчал.
“Почему у вас на кафедре всё по старому?” - однажды обратился к нему проректор на заседании учёного совета
“Мне поздно начинать жить по-новому”, - коротко, как отрезал, ответил Кир.
Новый проректор заткнулся, но все понимали, что этим дело не кончится.
“Видимо, пришло моё время”, - однажды сказал Кир коллегам и последователям. Была в нём театральность, которой он не скрывал. Наоборот, в самые драматические минуты он становился артистом, произнося короткие монологи и держа многозначительные паузы. Так было и в этот раз. Сказав это, Кир выдержал долгую паузу и внимательно посмотрел на присутствующих, будто в зрительный зал.
- А ведь на этот раз, драма обещает стать вполне реальной, - вдруг сказал он.
Все понимали: прежняя жизнь заканчивается. Но надеялись, что это случится не сегодня. Через год. Через два. А может быть, через пять — они успеют ещё дожить своё время.
Не успели.
Через две недели Кира вызвали в ректорат и, сославшись на жалобы студентов, новые директивы министерства и ещё бог знает на что, предложили написать заявление по собственному желанию.
— То есть вы предлагаете мне отыметь самого себя? Я правильно понял? — спросил Кир, глядя на ректора и проректора с ледяным презрением.
Ректор попытался изобразить оскорблённую интеллигентность и театрально всплеснул руками, но получилось неубедительно.
— От вас, Кирилл Владимирович, мы такого не ожидали!
— А чего вы ожидали? Что я облегчу вам жизнь? Нет уж, увольте.
Он поднялся и направился к двери.
— Вам непременно нужен скандал? — бросил вслед проректор.
Кир обернулся.
— Futue te ipsum!
После его ухода начальство долго пыталось перевести брошенную на латыни фразу. А может быть, оно сразу перешло к обсуждению, как поскорее избавиться от «старого пердуна», как они называли его между собой. Этого уже никто не узнает.
Ночью Киру стало плохо. Жена вызвала скорую. Его увезли в реанимацию, где он умер, не приходя в сознание.
На похоронах говорили много. В основном — о научной школе, которую он не создал, и о людях, которых он воспитал. Эти два утверждения почему-то никому не казались противоречивыми.
Со смертью Кира началась эпоха эффективных менеджеров.
Первым делом новые хозяева жизни почему-то взялись именно за кафедру Кира. Её разделили на три самостоятельные: археологии, этнографии и истории Древнего мира.
Вскоре выяснилось, что кафедра — это вовсе не научная школа, не ученики и не традиция. Это ресурс. Университет — тоже ресурс, только более крупный. А ресурсами положено управлять, перераспределять их, оптимизировать и эффективно осваивать. Люди в этой системе имели ценность лишь постольку, поскольку не мешали движению ресурсов или способствовали ему.
После смерти Кир и сам превратился в ресурс, причём весьма ценный. У него неожиданно обнаружилось множество учеников, духовных наследников и ближайших соратников. Они учреждали диссертационные советы, открывали фонды, налаживали международное сотрудничество, выигрывали гранты и при каждом удобном случае ссылались на его имя.
Имя Кира сверкало на конференциях, искрилось на симпозиумах, расцветало в отчётах об обмене опытом и особенно пышно звучало на юбилейных заседаниях. К счастью, памятных дат оказалось почти столько же, сколько дней в календаре.
Особенно преуспел в этом Скобцов, которого за глаза многие называли Кобцом
Каждое своё выступление он неизменно начинал словами:
— Мы с Кириллом Владимировичем...
Однажды, когда Скобцов в очередной раз принялся вспоминать, как они «с Кириллом Владимировичем», Саша — один из самых близких друзей Кира, не выдержал:
— Мы с Кириллом Владимировичем на одном гектаре и срать не садились! Слова Саши прозвучали как выстрел.
В аудитории повисла тяжёлая тишина.
На следующий день Сашу без лишних объяснений отправили в Горловскую экспедицию на неопределённый срок.
— Это ваших рук дело? — прямо спросил он Скобцова.
— Моих, — невозмутимо ответил тот.
— Почему же вы хотя бы не предупредили меня?
— А я не обязан, - надменно заявил Кобец.
Саша некоторое время молча смотрел на него.
— Знаете, когда после университета меня призвали в армию, военком област, не какой-то там профессор, а генерал-майор, пригласил меня к себе и спросил, нет ли у меня причин для отсрочки. Хотя вполне мог этого не делать. Думаете, если вы надели офицерскую рубашку, то теперь выше генерала?
Скобцов побагровел. Военная форма была его давней слабостью, несмотря на то что сам он никогда не служил. На раскопках он неизменно щеголял в офицерской рубашке, заправленной в спортивные штаны.
Это был удар точно в цель. С Кобцом сделалась истерика и до поздней ночи он в тот день пил гораздо больше обычного.
С тех пор Скобцов на раскопках больше не появлялся. Офицерскую рубашку он сменил на дорогие костюмы и галстуки, а полевые экспедиции — на бесконечные перелёты между Москвой, Парижем и Нью-Йорком. Теперь он не раскапывал древности, а подписывал соглашения, учреждал фонды, создавал диссертационные советы, открывал международные программы и бесконечно обменивался опытом.
Чем меньше он занимался археологией, тем быстрее росла его репутация выдающегося археолога.
Звания, ордена и премии сыпались на него одно за другим. В конце концов он искренне уверовал, что академическое звание выше генеральского, а собственная карьера является лучшим доказательством мужества и служения отечественной науке.
Когда Скобцов умер, его похоронили со всеми академическими почестями.
Незаменимых менеджеров, как известно, не бывает. Их к тому времени развелось столько, что при желании из них можно было формировать целые строительные батальоны.
Но место ректора неожиданно занял бухгалтер. Привычный состав учёного совета покрывался холодным потом от одного его вида. В очках-хамелеонах взгляд у него казался ещё более холодным. Как у змеи.
Каким образом он занял место ректора, никто не знал. Да и не понимал. Ведь всё же было хорошо.
Отчётность у нас в полном порядке, - сразу предупредил главбух.
В вопросах образования и науки... — начал было проректор по хозяйственной части.
— Подобьём бабки, — спокойно перебил его ректор, оглядывая немигающим взглядом всех присутствующих.
Он открыл толстую папку и некоторое время молча перелистывал бумаги.
По фондам — полный порядок. По грантам — перевыполнение.- Говорил он монотонно, как дьячок в церкви. -  Международное сотрудничество — выше среднего по стране. Диссертационные советы работают. Обмены идут. Соглашения подписываются. Конференции проводятся. Показатели растут.
Он сделал паузу.
 -  Действительно, по части фондов, грантов, международного сотрудничества, у нас полный ажур.  Возникает закономерный вопрос: в чём проблема?
— Вот именно, — оживился проректор по хозяйственной части. — В чём?
Ректор снял очки и устало посмотрел на присутствующих.
— Проведён аудит нематериальных активов.
Все переглянулись.
— Что показал аудит? — осторожно спросил начальник службы безопасности.
— Мы обнаружили критический дефицит мышления.
Наступила тишина.
— Простите?..
— Мы проверили остатки. Любопытство отсутствует. Воображение списано. Человеческие отношения числятся только на бумаге. Совесть полностью самортизировалась ещё несколько лет назад.
Он снова заглянул в папку.
— Творческая инициатива — ноль целых ноль десятых. Самостоятельная мысль в бухгалтерском учёте не значится вообще.
Кто-то нервно кашлянул.
— Господа, — продолжил ректор, — мы давно уже не университет.
— То есть как?
— А вот так. Мы стали корпорацией, которая производит дипломы. Наука используется как упаковка. Образование — как маркетинговый инструмент. Люди давно перестали быть целью. Они стали ресурсом.
Он снова сделал паузу.
— А любой ресурс имеет неприятное свойство заканчиваться.
В кабинете стало тихо.
— Проще говоря, — сказал ректор, — мы банкроты.
— Но деньги...
— Деньги пока есть. Нет товара.
— Какого товара?
— Мы больше не производим мысль.
Никто не решался заговорить.
Первым нарушил молчание проректор по науке.
— И что же вы предлагаете?
Ректор неожиданно оживился.
— Работать по-новому.
Эта фраза прозвучала почти торжественно.
— По-новому — это значит вернуть творческое начало. Нужно придумывать идеи. Писать стихи. Мыслить. Создавать научные школы.
Начальник отдела кадров осторожно подняла руку.
— Простите... но где мы возьмём нового Кира?
Ректор улыбнулся так, словно ожидал именно этого вопроса.
— Кира искать не нужно.
Он открыл последнюю папку.
— Я уже подготовил проект решения.
Президиум оживился.
— Предлагается учредить Международный инновационный центр имени Кира Великого.
Несколько человек начали записывать.
— Далее. Национальная премия имени Кира Великого.
Все согласно закивали.
— Международный форум «Кир будущего».
Записали.
— Государственный грант «Наследие Кира».
Записали.
— И, наконец...
Он выдержал эффектную паузу.
— Университетская криптовалюта «Kir».
По залу прошёл одобрительный гул.
— Обеспеченная чем? — машинально спросил проректор по финансам.
— Памятью, — спокойно ответил ректор. — Исключительно памятью.
— А памятник?
— Разумеется. Бронзовый. Во весь рост.
— А музей?
— Обязательно.
— Орден?
— В трёх степенях.
— Медаль?
— Само собой.
— Может быть, ещё ежегодные Кировские чтения?
— Великолепная идея.
— И международный рейтинг университетов имени Кира Великого?
— Превосходно!
К концу заседания секретарь уже не успевала записывать новые предложения.
Кир, который при жизни был неудобен всем, после смерти наконец превратился в идеальный актив. Он больше никому не возражал, не спорил, не пил и не влюблялся.
Он больше никого не учил думать.
Он, наконец, стал полезен университету.