Gogol-mogol

Gogol-mogol

Снился ночью Гоголь. Гуляли по Риму кутаясь в партикулярные платья, на Campo de' Fiori целовали ноги Джордано Бруно. Расставаясь, Николай сунул мне в руки исписанные салфетки, сумрачно хмыкнул и сухо шепотом сказал: - Опубликуй милый друг. - Где ?!-спросил его я. - Да хоть в богомерзском ВКонтакте, да и на проза. ру скинь....

Старопоместный помещик Б. ехал в местечко.

Ехал он с утра, не торопясь, как едут люди, у которых нет ни особенной нужды спешить, ни силы изменить что-либо в установленном порядке вещей. И потому дорога его была не столько движением, сколько продолжением обыкновенной жизни, только вынесенной в поле, под небо и ветер.

Бричка его катилась тихо, с однообразным поскрипыванием, как будто сама старалась не нарушить тишины вокруг. Колёса мягко уходили в пыль дороги и вновь возвращались из неё, оставляя за собою след, который тотчас же начинал исчезать, словно и не было никакого проезда.

Лошадь шла смирно, без охоты, но и без явного недовольства, как существо, давно примирившееся с тем, что её путь не принадлежит ей самой. И помещик, глядя на неё, думал с какой-то странной, почти незаметной грустью, что и он сам, пожалуй, движется не по собственной воле, а по привычке, которая сильнее воли.

Сидел он в бричке неловко, боком, подперевшись, и временами закрывал глаза — не от сна, но от усталости, которая приходит не от одного дня, а от многих лет, сложенных тихо и незаметно.

Дело, по которому он ехал в местечко, было неважное, почти мелкое. И он сам это знал. Можно было бы и не ехать, и отложить, и вовсе оставить, — и не случилось бы от того никакой беды. Но была в нём какая-то внутренняя необходимость, неясная и упрямая: раз положено — значит, надобно исполнить.

И от этого на душе становилось не легче.

Вспоминался ему сосед, с которым у него тянулась давняя тяжба о земле. Сосед был человек настойчивый, цепкий, и в споре своём не столько искал правды, сколько не желал уступать. И потому тяжба их не имела конца: сегодня решалась одна сторона, завтра всплывала другая, а послезавтра всё возвращалось на прежнее место, как будто сама земля не соглашалась быть разделённой между людьми.

Иногда помещику казалось, что спор их давно уже вышел за пределы земли и касается чего-то иного — спокойствия, покоя, самой возможности жить без внутреннего напряжения. Но мысль эта не задерживалась в нём надолго, ибо была тяжела и неясна.

Он закрывал глаза, и ему представлялось, будто всё это дело непременно устроится: суд решит справедливо, бумаги придут в порядок, сосед смягчится, и можно будет жить тихо, не разъезжая по этим дорогам и не возвращаясь к одному и тому же.

Но вместе с тем, в глубине души, без слов и доказательств, жило другое чувство — спокойное и печальное: не устроится так просто человеческая жизнь, и не потому, что люди злы, а потому, что такова её природа — всегда с разладом, всегда с незавершённостью.

Дорога была ровная.

По сторонам лежали поля, уже начинавшие терять свой летний цвет, и в этой бледности было что-то тихое, предосеннее, хотя день ещё держался крепко и светло. Всё вокруг стояло в покое, и от этого покоя ещё яснее слышалась внутренняя тревога человека.

И вдруг бричка остановилась.

Не по беде и не по случайности, а как останавливаются вещи, которым надо на мгновение прекратить своё движение, не объясняя причин.

Кучер, не оборачиваясь, сказал:

— Барин… я отойду.

И сошёл.

И стало ещё тише.

Помещик не сразу вышел. Посидел, как сидят люди, не решающиеся нарушить даже такую остановку, которая уже сама собой случилась. Потом сошёл и он.

Сел у дороги.

Земля была тёплая, и в этой теплоте было что-то успокаивающее и тяжёлое, как память о прошедшем дне.

Солнце клонилось к вечеру медленно и ровно, без всякой торопливости, как будто не спешило ни к концу, ни к началу.

И тогда в нём всплыло иное время.

Банкет у вице-губернатора.

Не как радость, но как далёкое, почти чужое воспоминание, где всё было легче, чем ныне: разговоры, голоса, французская речь, дамы, свет, ощущение, что жизнь ещё впереди и ещё возможно переменится к лучшему.

Он вспомнил себя там — не счастливым, но живым, ещё не уставшим от повторения одного и того же.

И тихо усмехнулся.

Но усмешка эта не удержалась.

Ибо в ту же минуту он почувствовал, что ушло не только то время, но и само ожидание перемены, которое тогда казалось естественным.

Сумерки темнели.

Лошадь стояла спокойно.

Кучер вернулся, как уходил, и не сказал ни слова.

И поехали далее.

И дорога снова потекла своим обычным ходом, будто ничего и не прерывалось.

---

А на другой день, уже в имении, случилось малое, но решающее.

Когда помещик вошёл в дом, ему подали письмо.

Письмо было из уездного суда.

И в нём значилось, что дело его с соседом решено.

Не в его пользу.

Решение это было вынесено ещё до его поездки, и только по медленности канцелярской дошло оно ныне, когда сам он уже вернулся, будто подтверждая своим опозданием всю ненужность его дороги.

Он долго стоял с письмом в руке.

И не перечитывал его, ибо всё было ясно.

И странным образом не было в нём ни удивления, ни возмущения.

Только тихое понимание, что дорога, по которой он ехал с таким внутренним беспокойством, была, может быть, вовсе не дорогой к решению, а лишь медленным движением навстречу уже состоявшемуся исходу.

Он аккуратно сложил письмо.

И сел.

И долго сидел так, не снимая шапки, словно ещё не вполне вернулся из той поездки, которая уже давно закончилась.

А вечером, проходя мимо двора, он увидел бричку.

Она стояла неподвижно.

И ему показалось на мгновение, что она всё ещё куда-то едет — тихо, упорно, без него, по той самой дороге, где человек всегда приезжает позже, чем нужно.