Пятенский сшытак. Шора. Часть 2

Пятенский сшытак: Шора / Юрий Базыкин

Часть 2. Тёря

…А-а, Андрейка, поспел ты к самому початку. Садись, садись, малый, раскладывай паперки да макай перо. Слухай пильно, да не моги лезть с расспросами: спужаешь мыслю — пойдёт байка иным боком, а то и колом станет.

Спрытный ты больно,брате, только спрыть свою трымай в хомуте, помалкивай да не елозь. Запиши наперво: что расскажу я — то и так каждому ведомо. И не то чтоб по Пятенке, а и до самой Ильи.

Спроси хоть кого из ильянских про Чуню-грамотея, да про то, как он в Шору ходил — ответствуют, что слыхали, мол. Ну а будут запираться — сбрешут, собачьи дети, и Бог им судья.

Я уж тут подрассказал про Чуню малость-мальскую, сознакомил его с людями. Так уж мять куделю не буду. Ну, пиши, Андрейка, пиши!..

А вы не слыхали про нашего Чуню? Видать, спознились к моей байке. Знавал я дедов вековых — те приходили, под кажное слово моё трясли бородами. А спроси о чём — так опять трясут да роты разявивши стоят.

Уж потом я распознал, что они глухотой маялись. Коли и с вами что такое, то Андрейкова писанина в помочь вам. Так о чём я, стало быть? Ах да! Про Чуню зачинали…

Тимохину хату, где Чуня примаком жил, и зараз сыскать не грех. Коли будете зашедши до нас в Пятенку, то уж лучше вам прямить с Овнюков лесом. Сдалёк видать Пысков маёнток. Минайте его по боку и, ежели не месить вам грязь, то до Пятенки доберётесь.

Першая хата Катюшина, а за ней и моя. Спросите Яшку Брыля — кажный вам покажет, где я обретаюсь. Ну а потом плотами, плотами ажно до студни. Бабы там хороводятся, пока сонейко по небу выгуливает.

И упаси Господь вас, брате, зачепить наших баб. Наговорят такого, что не разберёшься! Вы им про Чуню, а они вам про то, как бондарь Никанор гор;дами повадился в Грунин хлев у ейной коровы молока сдоить на дурницу!

Кабы не покаштовать дули, от студни гляньте на погост. Прямёхонько на вас глянет хата косая, на бок трошки. Так вот это не Тимохина хата. Это кума моего хата — Михася Глины.

Туда и ступайте. Он вам и обскажет, где Чуня жил. Михась — он мужик свойский, справный, хоть и рыжий. Жонка Михасёва — Матрёна — живёт за им нибы в раю.

Посчастило бабе с мужиком. Любо глянуть на нашего Михася, хоть и не анёл, хоть и рыжий. Ну да разве то, что он охоч до бражки да придурковат — что ж за беда?

Опять же Чуня. Бедовый, ой, бедовый! Говорить об ём тяжко, аж всё снутри спотыкается. Ну раз уж завёл байку, не в отворотки ж пускаться. Ты, пиши, малый, пиши!.. Ох и славная у твоего батьки клеть, Андрейка! На дворе спекота, а тут холодок.

...Сбыл, значитца, Чуня кобылу за так да за дули смак. Вертается домой: очи в подлогу, вину чует.

Старый Тимоха, как спознал про то, что кобылу без гроша увели, слёг в одночасье. Гэля дитя к себе притулила, слезьми умывается.

Спужался мужик, что баба не голосит, а втихую мается. А ввечеру примолкла Гэля, свечку запалила да к иконке. Шепчет Матери Божьей, кресты на себя кладёт, просит.

Ночка прошла, раница в окна пялится, а Гэля всё об том же. Только когда малец её заворушился, пискнул на печи, она вздохнула и поднялась.

Погоршело ей на другой день к ночи. В хате свет, а работы нет. Тимоха жаркий лежит, ледь дыхает — лоб что горшок из печи. Гэля на полатях стогнет помалу, с лица — что молоко.

Чуня взялся было господарить, да нечем — ни курёнка, ни парсючка. Одна живая душа на дворе, и та собака приблудная. Васютка, Гэлин сынок, хнычет, кушать просит. А в хате вся еда — студёная вода.

Своей-то родни по Пятенке нетути, вот и пошёл Чуня по Гэлиной — подмоги спрашивать. Заглянул к Тёре, ейному брату, погуторил с ним про Погремушку, про хворобу Гэлину, про Васька обголодавшего. Тёря, тот норовом спыльчивый, кулачищи, что твои жернова. Намял он Чуне не только бока, но и, прости Господи, по плеши прошёлся.

Однако ж как стало смеркаться, наведался Тёря в батькову хату сам: молочка принёс, хлебца трошки. Да не один был, привёл знахарку — старую Окулиху. Обсмотрела та хворых и говорит:
— Дивная хворь, неведомая. Подсобить оно можно, отыщутся у меня про них силушки, а вот сдюжить да спогнать нежить эту, то одному боженьке знамо как.

— Без греха-то жили, — кручинится Тёря. — Про что их так одолела туга-нежить?

— Кто ж его ведает? — ответствует Окулиха. — Хворым не завсегда через грех бываешь. А ну как обудить Господь задумал силушку в ближних Гэлевых? Во скорби и спознаёт скорбящий себя.

Засобирался Тёря, подобрал портки:
— Шепочи, Окулиха, гони хворь с недужных, покуль не прибрал их боженька, а я завтра раницою буду у тебя. Коли что надумаю ночкой — скажу, а и ты, шептуха, не моги таить про себя как сеструню с батей поднять на ноги.

Напослед накормил Тёря племяша Васятку, одел наскоро, свёл с собой: на людях да при тёплой печке очуняет малец, подсилкуется.

Что зашёптывала Окулиха, какие говоры плела, с каких трав взварами поила Тимоху с Гэлей, даруйте старому, то мне неведомо. Знать при силе была ведунья тою ночкою — одно говорю верно — отступила хворь, да только отошла недалече.

Зашёл Тёря спозаранку, видит — лежат батя с сеструней по лавкам, будто спят. Покойно спят — ни жару в них, ни стогнов. С лица белы да тихи. Травно в хате пахнет, густо.

Отвела Окулиха Тёрю в сенцы и в ухо:
— Спать будут долгонько, а ты не боись. А делай вот что — забей двух курей: одну чёрную, другую белую — с тебя не убудет. Курей снеси сюда, а я уж тут покуль поживу, постерегу, подкормлю их. Догляд им нужон.

— А подымутся они когда? — непокоится Тёря.

— Про то не скажу. Ты покамест делай — что говорю да Чуню сыщи. Держи его при себе — оно всяко бывает — авось сгодится, — призадумалась Окулиха, глянула Тёре в лицо пильно так и в хату.

Сделал Тёря всё по-знахаркиному, а неймётся. Потерянный стал, неладно снутри, сердечко сдалёк беду чует. Бывало зайдёт на дню в батькову хату, станет в пороге — шикает на него Окулиха, прочь гонит. Звестное дело, не сунься промеж разумных, каб дураком не быть.

А тут и весна льнёт молодой девкой жарко, приветно. Положишь землицы со жменю на плешь — теплынь, ажно в носу свербит. Буяет травушка на пажитях — кормится скотинка на выпасе, радостно ей. В гор;де зелено! Только б черёмховый холод обминуть, а там и летушко.

Деньки пошли такие, что Тёря дома ни ногой — за сохой до темна ходит. Пора приспела!

Как-то ночкой в оконце к Тёре стук. Тёря зир во двор, а там Окулиха, схуднелая, пальцем манит. Вышел.

— Ну как?

Бабуля возвела очи, глянул в них Тёря — и ажно шатнуло его. Нибы чёрное небо были те очи — тьма и есть — ни живинки, ни сутешения. И не говорит Окулиха, а нибы шипит:
— Погоршело им, Тёря, а праз них и мне. Не стрымала я нежить поганую, и нынче мой черёд подмоги спрашивать. Без туги обреталась, звала-вопрошала как быть, и был мне сон. Сроки настали — в Шору идти надоть, за Гиблые Гати. Поспешай Тёря — только в этом и спас. В Шору!

Как прослышал мужик об Гатях — с лица сошёл, ноги, что хлебный мякиш. Колотун напал такой, что страх на Тёрю и глянуть, а старуха знай своё шепочет:
— Сыскать там надобно Олехо, лесунова брата. Ведает он всем силам целебным, и уж коли ему не сдюжить, то погибель нам всем и Страшный суд ещё до Купалы.

— Кому ж идти? — сполохолся Тёря. — Об чём тебе во сне говорено?

— Ни водной живой душе не пройти в Шору. Сказывала ещё бабка моя Ганна Громчиха, что был на Пятенке мужик, которому про то было ведомо. Бывал он, видать, сам за Гиблыми Гатями и возвернулся, бо сказывал чудно про то. Хата мужика того и зараз стоит за Ажиновым Кутом. Кто он, чем проживается — одному Богу звестно, только путь на Шору праз эту хату и лежит, и минать её не моги.

— Так, стал быть, мне топать?

— Идти Чуне, — ответствует Окулиха, а голос всё слабже. — В тебе, Тёря, силы такой нет, чтоб Гати минуть. А Чуня на вид хоть и долбач квёлый да норову пужливого, только божий он. Сам не дойдёт, ну спомнит об ём боженька, кому про то ведомо, может и ладком всё обкончится, добредёт-дочухает. Проводишь Чуню до Ажинового Кута, в самую мужикову хату. Коли гаспадар дома будет, обскажи ему про батьку, Гэлю, про меня. Да просите подмоги, совета — куда идти, как нежить спогнать. Поспешай, Тёря, недолго нам всем осталось. Сроки малые, и коли не сыщет он Олехо до яблоневой кветени, не быть нам живыми. Проводишь Чуню в Гиблые Гати — вертаться на Пятенку тебе одному. А как возвернёшься, Тёря, в батькову хату ни ногой. А пойдут по яблыням кветки — пали хату.

— Палить хату? — Тёря взмок и осип голосом.

— Коли ладно всё у Чуни будет, выйдем мы с хаты до кветени. А нет — в полымя нам и на небо. А ну как хворь эта за порог и по Пятенке гулять? Всем погибель — и старому и малому. Гляди на яблыни — зачнут в белое рядиться — хватай головню и пали батькову хату, не трухай. А зараз ступай, Тёря, ступай да поспешай. Подмогай Бог!

Обернулась старуха, счэзла — быццам и не было её...

(Продолжение следует)