Просперо. Новое от 10. 07. 26

Просперо. Новоеот 10.07.26.
-=-=
                * * *
Просперо вглядывался в перекрученное, изломанное тело ветра, в острые осколки костей, в ошмётки плоти, и понимал, что бессилен.
Ариэль с усилием проталкивал слова сквозь чёрный от кровавой корки рот:
-- Что, маг Просперо, даже тебе не по силам вернуть мне небо?
И, наперекор своим горьким мыслям, Просперо сказал уверенно и твёрдо: – Я верну тебе небо.
– Ты сам в это веришь?
– Клянусь, я верну тебе крылья!
– Пойми, ради того, чтобы снова стать крылатым, я готов перетерпеть любую боль! Даже если терпеть такое невозможно! Но лгать мне не надо.
– Я сделаю всё, что в моих силах, я сделаю больше, чем в моих силах. Но дай мне время разобраться.
– Погоди, я не всё сказал. – Каждое слово отдавалось болью во всём теле, но молчать Ариэль не мог. – Ты должен знать, что если бы не Калибан, если бы не горбатый сын Сикораксы, я не дожил бы до твоего прихода. Он кричал как ненавидит меня, как ненавидит мои крылья, а потом, когда его матушка нас не видела, поил меня водой заветных источников. Каждый день. –  И сказав то, что считал себя обязанным сказать, Ариэль провалился в тяжёлый сон.

                * * *
Сикоракса не позволяла Калибану покидать замок. С утра и до поздней ночи, а то и ночи напролёт, он должен был безвылазно торчать в клятых этих стенах. Он, конечно, мог найти лазейку, сбежать и бродить по острову, но Сикоракса, если узнавала о нарушении её воли, бывала очень недовольна. Очень. И наказание следовало незамедлительно.
Впрочем, ей всегда было за что наказать любимого наследника. За то, что «воротил рожу», когда она ломала Ариэлю крылья. За то, что безмозглый неженка, глядя на пытки, сам чуть не кричал от боли. За то, что дышит не так и молчит неизвестно о чём.

Сикораксу забавляло что её сын и наследник пытается противиться её воле.
О, она отлично знала как худо становилось горбатому мальчишке в душной камере, когда она издевалась над попавшим в её лапы ветром.
– Калибан!
– Я слушаю тебя, о Великая!
– Как я велела звать меня?
– Матушкой.
– Ну?..
– Я слушаю, Матушка.
– Слушай и учись. Учись презирать и ненавидеть.
– За что должен я его ненавидеть... Матушка?
– За крылья, дурак!
– Но ты отняла у него крылья.
–  Но ему знакомо чувство полёта, а тебе, червю, никогда этого не узнать!
– Я понял, Матушка! Отпустите меня, отпустите Предвечной Паучихи ради, мне нехорошо.
Сикоракса больно ущипнула сына, – не смей поминать при мне поганую свою Паучиху!

Не понять из каких странствий принесли, не умеющие толком ни мыслить ни говорить, дикари легенду о Предвечной Паучихе, соткавшей звёздную сеть. Почему поминают её при любом случае, почему клянутся её именем? Калибан подхватил странную божбу и теперь ему доставляло удовольствие к месту и не к месту поминать Предвечную. И он испытывал ни с чем не сравнимую радость, когда видел как бесит это Матушку.
-- Кричи: -- «Ненавижу!» Ну!
-- Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!
-- За что?
-- За крылья! За полёт!
-- Молодец! Осваиваешь науку. -- Ведьма потёрла кольцо, кто-то заскрёб цепкими сухими лапками в голове мальчишки и того захлестнула искренняя, всепоглошающая ненависть.
-- Ладно, выметайся отсюда!
И Калибан вымелся.
Он и не знал, что способен так ненавидеть. Ненависть давила, словно не Ариэлю, а ему ломали и выворачивали кости. И что-то плакало в душе беззвучно, привычно, безысходно.

Калибан бродил по берегу моря, пытаясь унять боль. Потом, сам не понимая зачем, поднял похожую на чашку створку ракушки. Отыскал скрытый под грудой щебня родник и набрав воды, вновь замаскировал источник камнями.
Вернулся туда, куда ему никак нельзя было возвращаться, затаившись выждал пока Сикоракса уйдёт. И, поднеся к губам Ариэля живительную влагу, прошептал: – Пей! Ну же, пей!
Там и был-то один глоток, но этот глоток дарил жизнь, отводила безумие.
С этого дня, при малейшей возможности, всем рискуя, горбатый человечек повторял это уже становящееся обрядом действо.

                * * *
Сколько же всего надо было сделать. Причём, одновременно. Голова пухла навалившихся со всех сторон вопросов. Но в первую очередь надо было расчистить родники.
И вернувшиеся на родной Остров, наконец-то обретшие свои якоря, ветра взялись за дело.
Воды скоро понадобится много. Очень много.


                * * *
Просперо понимал, что в книжную премудрость ему придётся зарыться надолго, а значит решать проблемы его «маячков» надо с маленького горбуна.
Только как ни пытался он хоть о чём-то спросить мальчишку, тот упорно молчал. Не понимает ни слова или не хочет понимать?
И Маг решил надеть пареньку точно такую-же «корону», как у него самого.
Калибан усмехнулся,  зло и горько и, сдёрнув украшенный янтарным глазом кожаный ободок, затянул его на своей шее:
– Так-то оно честнее и лучше. Рабу и шуту ошейник пристал больше, чем корона.
–  Что ж, ты выбрал это сам.
– Конечно, как иначе? – я ведь всё в своей жизни выбираю сам.
– Мне сейчас не до препирательств.
Скажи мне, Калибан…
– Ты знаешь моё имя? Какая честь!
– У тебя ведь есть какие-то мечты?
– Просперо ждал что в ответ прозвучит: – оказаться подальше от вас и вашего острова.
Но сказал горбун совершенно неожиданное: – Я хочу говорить на твоём языке. Так как говоришь ты.
– Но зачем?
– Не знаю. Но хочу.
– А если это будет больно? Очень больно?
– Как ему? –  кивок в сторону Ариэля. -- Когда выворачивают наизнанку мозги, наверное так же больно, как когда  выворачивают крылья?
Пусть так, я готов перетерпеть эту боль.
– А если она будет невыносима?
– Я умею терпеть.
– Тогда, терпи.
Просперо прижал пальцы к вискам Калибана, – нет, Маг не пытался выполнять просьбу странного мальчишки.  Он просто отдавал ему свою любовь, он снова шёл на зов маячка, и незримый поток уносил и молчаливый плач и невыносимую боль, что жила в душе этого одинокого существа.
И, непонятно почему, но, видимо, закономерно, слова чужого языка становились для Калибана родными, заново выстраивая его понимание мира и заново выстраивая его собственный внутренний мир.

– Чего ради возишься ты с этим уродцем?
– Погоди, Борей, сейчас он уснёт и мы поговорим. Во сне он будет кричать и стонать, не обращай внимания, но как только прошепчет: – «пить» смочишь ему губы  родниковой  водой.
– И всё же, почему? Почему?
-- Потому что кроме Эльзы, он единственная родная мне душа. Потому что я люблю его как любят сына.
– Злоязыкого уродца?
– Да, не пушистого зайчика. Может мне как раз его злых слов не хватает, чтобы оставаться человеком?

Вот, а теперь я могу подумать  о другой, несопоставимо более трудной задаче. Но, прежде чем начать действовать, я должен погрузиться в старинные манускипты и инкунабулы. Отвлекать от книг меня нельзя.
Вы же никуда с острова не улетайте, расчищайте родники, поите Ариэла их живительной водой и поливайте ею его искалеченные крылья.

И позовите сюда Эльзу.
Сквозь полусомкнутые веки Калибан увидел очаровательную девчушку лет шести.
– Вот что, дочка, ты уже достаточно большая и не нуждаешься в опеке. Зато я нуждаюсь в твоей помощи. Мне нужна толковая сиделка – поить больных, вытирать пот, иногда просто посидеть рядом.
А я займусь другим делом.
И Просперо ушёл.
Сухая маленькая ладошка легла на горячий лоб горбуна.
– Неужели ты меня не боишься?
Девочка не удивилась вопросу: – Отчего я должна тебя бояться? Я видела кое-кого пострашней тебя. И, потом, ты ведь мой брат. Настоящий, не фальшивый. Отчего я должна бояться родного брата?

И Калибан вспомнил странные слова мага. Слова, которые, конечно же ему лишь померещились. Или…  И кто-то снова произнёс в его голове: – «Потому что кроме Эльзы, он единственная родная мне душа. Потому что я люблю его как любят сына.»


Просперо читал написанные столетия назад порой наивные и нелепые в своих утверждениях  книги. До рези в глазах всматривался в схемы птичьих костей, в наброски полёта чаек, цапель, лебедей и даже белок-летяг. Нет, он не пытался ни понять прочитанного, ни запомнить, он словно впитывал всё это кончиками пальцев. А когда почувствовал покалывание, понял, что надо тому необъяснимому, что пульсировало в нём и рвалось наружу, дать воплотиться. Он воздел ладони и кучевые облака встали над Островом невесомыми белоснежными горами, пронизанной солнцем кипенью.  Белоснежными как крылья младшего из ветров. Как те, изломанные крылья. Белоснежными? – Облака стремительно густели, темнели, в глубине их сверкали мощные разряды молний.
Хлынул ливень, снося мусор, наполняя лужи и чаши старых фонтанов.

Просперо вслушивался в то, что клубилось в глубине тёмных туч, а там, среди грозовых раскатов, гудела и ликовала сама жизнь. И, по воле этого торжествующего гула, месиво окровавленной плоти, перерождалось в живые могучие крылья.
Эльза обнимала Калибана, тормошила его:
– Я знала, я знала, что у отца всё получится!
Девочку ничуть не смущало, что крылья Ариэля, насыщаясь грозой, обретали цвет дамасской стали.