Несчастно слеп, несчастно глух

               
               
                Несчастно слеп, несчастно глух



Театр молчит, чтоб сцену показать в границах ограниченных портьер   
С лицом озлобленного вурдалака курил под лампой «театральный парфюмер»
Он режиссер антагонизма старых слов, в руках сценарий – «бесконечность тупиков»,
Неровность текста позолоченных очков с поправками «ночных» редакторов…
И тьма кругом…, рождает звук монет для тех, кого в театре больше нет…

 
Как рассказать аквариумной рыбке о глубине не выпитых морей?
Духовная инфекция слабей, всегда прощупывает, кто сильней
От образа достоинства свободны… и по любому счету,
никуда не годны те времена просроченных «таблеток»,
владелиц качественных яйцеклеток и тихих восклицаний вслух,
что искренне спасают всех бесплодных…


А для слащавой буффонады -- актеры просто карнавальный реквизит
Закуской с водкой очень рады и трансвестит, и «эстетичный» целлюлит… 
Там запах жадности, голодной моли и паутиновый уют
В шкафах для одиноких шуб, что рисовались на картоне реквизита
И дождевые капли нитками расшиты, чтоб верил зритель и скользил за горизонт:
Строка гласит - «кто любит дождь - не носит черный зонт!»


А режиссёр котлету выбирал по цвету, моргая яблоками из червивых глаз
Он временно проездом на планете, литературно-книжный одинокий «скалолаз»
Он тихой революции подсолнух, смотрящий против солнца казначей…
Вдыхая театральный воздух, он лучезарный человек кривых лучей
Ему не светит бег на запад иль в революцию пути, там зарастают все дороги
А вместо славы объявленье – «Пропусти!»


Он мрачно болен, старый скупердяй, удушьем под названьем «разгуляй»,
где временное Шапито, шипит змеиной нотой, сценарий пачкан
мертвой прибалтийской шпротой…
Там третье ненавистное крыло всегда мешает росту крыльев, которых только два
Для всех летающих…, всегда и навсегда…


В иллюзии театр всегда главней на сцене атомная ложь и тень камней,
Хруст пряника готов принять за звон цепей и удивляться черной маргаритке
И тешить самолюбие свое на уровне следов слепой улитки…
Ворота там открыты без калитки, она воротам не нужна, она декор…   
И для ворот калитка – перебор, поэтому ворота там открыты
Для тех голов, кто рано выучился мыслить, анализируя себя и этот мир


А режиссер неистово курил, вдыхая грязь, стучался в призрачную дверь,
где генераторы замученных идей без проводов лепили ново-пьесу
и шлифовали два копыта четверть бесу до блеска оркестровых труб
У режиссера парус на спине и надпись черной краской «Душегуб»
Он истину топил в дрянном вине и шляпу одевал на голый труп
Театр вопил от ран и белой крови, где белокровие и ложь – одно сословье
Там завершает эпизоды лишь комбинация обманутых людей…


Суфлер молчит он сжег себя от боли, подсказка в запахе чужих духов
Он раб по воле и неволе, как телефонный перезвон колоколов
Его театр – «питание» для умственно уставших от грязи чужеродных, адских «мук»
Ни текст, ни музыка уж не ласкают слух лишь потому, что режиссер
печально болен: несчастно слеп, несчастно глух…