Алёна Малова. Глава 38. Письмо

В хрущёвке пахло подгоревшей гречкой и старым деревом — запах, который Алёна уже начала считать своим, привычным. Квартира была крошечной: кухня — ровно на два шага, комната — с диваном, который по ночам превращался в кровать, и шкафом, вечно норовившим рухнуть, если открыть обе дверцы сразу. Вася где-то на смене, крутил баранку жёлтой «Волги» с шашечками на борту. Алёна протирала тряпкой подоконник, когда в дверь позвонили — коротко, по-домашнему, как умеют только свои.

На пороге стояла мама. В руках — клетчатая сумка, на плечах — пальто, которое Алёна помнила с детства: тёмно-синее, с потёртым воротником.

— Мам… — Алёна шагнула вперёд, обняла, уткнулась носом в колючий шарф. — Ты чего не предупредила? Я бы хоть пирог какой испекла…

— Да какой там пирог, — мама улыбнулась, но улыбка вышла усталой, будто держалась на последних каплях сил. — Просто села на автобус и поехала. Скучала. Да и посмотреть хотела, как ты тут… в этом Белгороде.

Алёна провела её на кухню, поставила чайник, достала из шкафа банку с вареньем — единственное, что можно было назвать «гостевым». Они сидели друг напротив друга, говорили о пустяках: о погоде, о соседях, о том, что в магазине опять нет нормального хлеба. Алёна старалась не смотреть в мамины глаза — в них было столько тревоги, столько невысказанного, что становилось не по себе.

И вдруг — неловкое движение, мама потянулась за ложкой, и из кармана пальто выскользнул конверт. Толстый, потёртый по краям, с выцветшими чернилами. Он упал на пол, чуть не угодив в лужицу от пролитого чая.

Алёна наклонилась, подняла. На лицевой стороне — её имя, написанное незнакомым почерком, торопливым, будто буквы спешили друг за другом, боясь не успеть.

— Ой, прости, — мама покраснела, схватила конверт, спрятала обратно, но было поздно. Алёна уже заметила.

— Что это? — тихо спросила она, и голос вдруг стал чужим, каким-то глухим.

Мама помолчала, глядя на свои руки, сложенные в замок. Потом вздохнула — так тяжело.

— Это… тебе. От одной женщины. Альфии Нигматуллиной. Она… просила передать. Я не знала, давать тебе его или нет… Всё думала: может, тебе и так нелегко, зачем ещё чужую беду на плечи вешать.

Алёна замерла.

— Откуда ты её знаешь?

— Да я её и не знала вовсе, — покачала она головой. — Она сама в дверь позвонила. Прямо в нашу квартиру. Искала тебя. Сказала, что только ты сможешь ей помочь, что ты правду не прячешь, а говоришь в лицо. Видимо, в редакции адрес дали…

Мама снова вздохнула.

— Всё про дочку свою рассказывала. Про Регину. Говорила, что та тихая была, добрая, всё цветы на подоконнике выращивала, даже в нашей серости пыталась что-то живое сберечь. А потом… — мама запнулась, сглотнула, и Алёна увидела, как дрогнули её веки, будто она изо всех сил старалась не заплакать. — Потом она мне это письмо отдала. Держала его в руках, как будто боялась выпустить, а потом всё-таки протянула и сказала: «Если встретишь Алёну — передай. Может, она поможет. У неё чистое сердце».

Алёна надорвала край, вытащила лист. Бумага была тонкой, почти прозрачной, будто её много раз разворачивали и сворачивали снова.

«Здравствуй, Алёна! Пишет тебе Альфия Нигматуллина, мамы Регины. Не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо. Говорят, ты далеко уехала, что тебя не найти вовсе. Я просто не знаю ещё к кому обратиться. Но я должна хоть кому-то рассказать о постигшем меня горе. Жила я скромно, муж у меня умер, от инфаркта. Осталась у меня от него только дочь – моя кровинушка Регина. И её у меня теперь отобрали.

Ну обо всём по порядку. Она была на дне рождения у Булата Исмагилова. Его фамилия тебе, наверное, известна. Я потом всё выспрашивала, по крупицам собирала информацию: говорят, он хотел надругаться над ней, а она у меня честная, правильная, не умела огрызаться. Она просто хотела спастись — и не нашла другого выхода, как выпрыгнуть из окна.

Теперь она лежит в сырой земле, на кладбище, а этот негодяй Булат ходит по земле, смеётся, пьёт, живёт. А ведь он — двоюродный брат этого бандита Талгата Исмагилова. Будь они прокляты! У них там всё схвачено, все дорожки подмазаны. Я ходила в милицию — мне сказали: «Нет состава преступления. Сама выпрыгнула». Но я-то знаю: её довели. И если ты, Алёна, хоть что-то можешь… если у тебя есть сила, есть люди, есть смелость… помоги. Накажи тех, кто погубил мою дочь. Ради всех матерей, которые не должны хоронить своих детей. Ей было всего шестнадцать».

Письмо дрожало в руках Алёны, как живой, испуганный зверёк. Она читала и перечитывала строки, и с каждым словом внутри что-то сжималось, становилось твёрже, холоднее.

— Она просила помочь, — прошептала мама. — Я не знала, что делать. Думала, может, ты… может, у тебя получится.

Алёна аккуратно сложила письмо, положила на стол. Её пальцы больше не дрожали.

— Получится, — сказала она, и в голосе не было ни сомнения, ни страха. Только спокойная, железная уверенность. — Обязательно получится.

В этот момент в замке повернулся ключ — Вася вернулся со смены. Вошёл, стряхивая с куртки снежинки, улыбнулся, увидев маму Алёны.

— О, гости! Сейчас чаю налью…

Но Алёна уже встала, подошла к нему, взяла за руки.

— Вась, — сказала она тихо, но так, что он сразу понял: сейчас не до чая. — Нам нужно поговорить. Очень серьёзно.

Он посмотрел на неё, потом на письмо, лежащее на столе, на мамино бледное лицо.
Кивнул — коротко, без лишних слов.

— Рассказывай, — сказал он. — Всё с начала.