Место под названием Дагон

Автор : Герберт Горман. Оригинальное издание: Нью-Йорк: Company, 1927 год.
***
Глава Первая.
Доктор Дрим, сонно ворочаясь на подушке, услышал стук копыт лошади, спускавшейся по крутой Лиминстерской дороге. Стальной грохот копыт по каменистой тропе резко вывел его из полудремы, и он открыл глаза, рассеянно хмурясь на молочно-белый потолок. Лошадь остановилась с глухим стуком копыт под окном, и доктор вздохнул. Мальборо был таким же. Несомненно, это был еще один фермер с больной спиной, которому ничего не оставалось, кроме как ждать до утра. Именно ночью его неразговорчивые соседи были особенно одержимы мрачные последствия их одиноких недугов. При дневном свете они переносили их с тупым равнодушием животных, сидя за задернутыми занавесками или с трудом пробираясь по каменистым полям. Но они ужасно боялись умереть ночью. Колокольчик слабо звякнул. Доктор откинул стеганое покрывало с большими квадратными заплатками, встал в темноте комнаты и подошел к окну. Он наклонился [Стр. 10] Он выглянул, напрягая зрение, чтобы разглядеть, кто стоит в сером лунном свете за дверью.
— Кто там? — резко спросил он. — Кто, во имя небес... в такое время...
Ему ответил мальчишеский дискант.

— Доктор Дрим? Я Майлз, слуга Джеффри Уэсткотта. Мистер Уэсткотт случился какой-то кошмар. Он хочет, чтобы вы немедленно пришли и помогли ему. Он выстрелил в себя и... — Я сейчас спущусь, — отрезал доктор.

Он пошарил по комнате, зажег керосиновую лампу и торопливо оделся, натянув брюки поверх помятой пижамы. На мгновение задержавшись перед треснувшим зеркалом, он пригладил взъерошенные волосы и плеснул холодной водой из фарфоровой миски себе на лицо, еще теплое после сна. Это было квадратное лицо, молодое, с тонкими губами и длинными узкими глазами, которые на мгновение встретились с его взглядом. Два года упорных тренировок Мальборо, неумолимый в своей точности в вопросах смертей, рождений и болезней, прочертил крошечные морщинки вокруг рта, глаз и на лбу — морщинки Он был насторожен и сосредоточен, но все равно выглядел удивительно молодо и был готов к действию. Он схватил свою черную сумку и поспешил вниз по лестнице, отодвинул засов и вышел на тусклую аллею, где огромная фермерская лошадь нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Пустые окна дома Слейтеров мрачно смотрели на него, пока он обращался к Майлзу, который сидел на коне, как маленькая обезьянка.
[Стр. 11]
— Ты уверен, что Джеффри Уэсткотт хочет, чтобы я приехал? — спросил Дрим, поднимаясь на сиденье из одеяла, служившего седлом. В его голосе прозвучала легкая нотка удивления.
Мальчик ничего не сказал, но что-то прочирикал своей лошади, и огромное животное развернулось на дороге и поднялось на холм, сначала медленно, а потом бодрым галопом, по мере того как подъем становился менее крутым. Размытая луна летела вместе с ними, волоча за собой длинные, похожие на крылья летучей мыши молочно-белые тени над обвалившимися каменными стенами и зданиями с кренящимися пристройками. Рядом с ними скользила их широкая тень — двуногий кентавр, нечеткий и грозный на вид. Оглянувшись, Дрим увидел, что маленький городок Мальборо раскинулся перед ним, словно скопление темных склепов. Прохладный воздух, пахнущий свежестью надвигающегося дождя, обдувал его лицо. Низкие деревья тянули к нему свои толстые зеленые ветви через извилистые заборы. Они были черны в тусклом лунном свете. Лохматые копыта лошади тяжело стучали по песчаной дороге. Внезапно мальчик ответил на вопрос Дрима.— В любом случае он велел мне привести тебя, — заметил он, глядя в темноту перед собой.
Доктор ничего не сказал, и мальчик, повернув голову, бросил на него мимолетный взгляд. Дрим успел заметить маленькое темное, похожее на чертёнка лицо и два тускло-зеленых глаза.

Насколько было известно доктору, на ферму Уэсткоттов никто никогда не заходил. Это была запретная территория, куда детям нельзя было заходить, бродя по дорожкам между [стр. 12] Мальборо и Лиминстер, и поспешно проехали мимо немногословных фермеров, живших поблизости. Дрим часто видел с дороги беспорядочно разбросанные побеленные здания, когда проезжал мимо по пути к разным пациентам, а иногда видел, как Джеффри Уэсткотт едет в город за припасами, но это все. Уэсткотты не принимали никакого участия в жизни Мальборо. Действительно, они, казалось, откровенно напрашивались на остракизм, который давно был добровольно дарован им необычным племенем коренных жителей этой части Новой Англии. Дрим, любознательный и наблюдательный, когда он впервые Приехав в Мальборо и занявшись практикой старого друга своего отца, Хамфри Латроп расспрашивал о Уэсткоттах, как, впрочем, и обо всех окрестных фермерах, поскольку считал, что в лечении нужно как можно больше опираться на психологию. Но вскоре он обнаружил, что в городе не любят задавать вопросы. Чрезмерная скрытность была присуща этим земледельцам с кожей, похожей на мозоль, этим мелким лавочникам и даже немногочисленным профессионалам, которые вели дела Мальборо. Поэтому, поскольку Дрим был проницательным и легко адаптирующимся молодым человеком, он быстро научился держать язык за зубами и, по крайней мере внешне, подавлять свое любопытство. Ему было достаточно служить так хорошо, как он мог, когда его призывали, и тратить всю свою умственную энергию на изучение различных глубоких книг по медицине и психологии. Время шло медленно, но приятно. [Стр. 13]   Одиночество не тяготило Дрима. Он и сам был достаточно типичным жителем Новой Англии, чтобы естественно впадать в молчаливое оцепенение и занимать себя собственными мыслями. Тем не менее часто случалось, что из всех любопытных людей, окружавших его, он позволял своим мыслям обращаться к Уэсткоттам.
Они были необычны тем, что сторонились привычного уклада повседневной жизни. Судя по всему, у них не было друзей, даже тех поверхностных знакомств, которые случаются в почтовом отделении и универсальном магазине, где люди в коротких монологах обсуждают политику и современные явления. Они явно были самодостаточны. Дрим всегда думал о Весткоттах во множественном числе, хотя ни разу не видел миссис Весткотт. Он знал, что она существует, и это все. Это, конечно, было чем-то из ряда вон выходящим для маленького городка в Новой Англии, где каждый Можно было предположить, что каждый человек в городе знает мельчайшие подробности жизни своих соседей; где, по крайней мере, женщины, как правило, пристально и недоброжелательно следили друг за другом. Но, в конце концов, это был необычный город Новой Англии, на чем Хамфри Латроп настаивал, когда Дрим впервые приехал в Мальборо.

«Вы всю жизнь общались с жителями Новой Англии, — сказал старший врач. — И знаете их характерные черты: сдержанность, приправленная любопытством, религиозный пыл, омраченный личным лицемерием, старая гордость, подкрепленная каменистой почвой, гнусавость, возможно, вызванная[стр. 14] Поколениями псалмопения через нос, упорного трудолюбия и врожденной скупости. Вы видели таких жителей Новой Англии. И я не стану утверждать, что здесь их нет, но здесь есть такой тип жителей Новой Англии, какого вы никогда не видели и о котором я ничего не знал до приезда сюда. Мальборо и, в меньшей степени, Лиминстер — это тупики, в которые стекала древняя отработанная кровь. Уже двести лет или даже больше сюда не притекает ничего нового. Сюда нелегко добраться, Ты знаешь, что здесь амбициозному человеку почти нечего делать. Вот почему однажды ты уедешь. Эти люди жили здесь, в долине, так удачно окруженной горами Флориды, и вступали в смешанные браки на протяжении многих поколений. Однажды, возможно в тот день, когда ты уедешь навсегда, я расскажу тебе, какая любопытная порода пуритан переселилась в эту долину и основала эти поселения. Вы будете поражены, ведь это порода, о которой вы узнаете лишь по косым взглядам и намекам в «Путевых заметках пилигрима» и «Пуританских хрониках». Любопытная смесь этического и Дионисийское безумие породило предков этих людей, которыми вы должны управлять с максимальной мудростью и с минимумом слов и вопросов». Старый доктор громко откашлялся, его слоноподобное тело задрожало, как огромная медуза, и Дрим решил, что ему вообще ничего не сказали. Если он хочет разгадать тайну Мальборо — а было [стр. 15] загадкой, потому что он чувствовал это как два огромных темных крыла, нависших над всей общиной, — он должен был сделать все сам.

Вот уже два года тайна стояла прямо за его дверью — темная и тревожная неосязаемость, которая подталкивала его к бесплодным догадкам, которая мимолетно проявлялась в быстрых косых взглядах, которые пронизывали долину и город смутным, приглушенным ощущением чего-то неземного. И все же солнце светило достаточно ярко, фермеры занимались своими делами с обычной мрачной упорностью людей, которые с трудом добывают пропитание на скудной почве, а худощавые женщины, с тонкими руками и сутулые, существовала, как и все женщины, в маленьком мирке, полном бесконечных раздражающих дел. Бывали моменты, когда Дрим решал, что никакой тайны нет, что его воображение играет с ним злую шутку, а его интуиция — это праздные плоды разума, слишком сосредоточенного на самом себе, вращающегося внутри себя и создающего призраков от отсутствия других занятий. Но после таких моментов сомнения наступали все новые дни, когда казалось, что кренящиеся дома злобно смотрят на него, а неподвижные деревья отбрасывают черные тени на желтый блеск Пустынные дороги казались символами какого-то невидимого призрака, который бродил по долине и наблюдал за ним пустыми глазами без век. Его плоть ползла по костям, и только огромным усилием воли он избавлялся от навязчивой идеи. Он говорил себе, что это скука, что [Стр. 16] Это была болезненная реакция на его существование в маленьком мире, где, несмотря на все его старания, он был чужаком, — это были нервы, но, поразмыслив, он понял, что ни одна из этих вероятных причин не подходит. У него не было нервов; он не устал от одиночества; его разум не был слишком праздным. Это было что-то внешнее, что мягко давило на его разум.
II
Лошадь тяжело ступала по дороге.— Как Уэсткотт застрелился? — внезапно спросила Дрим.Мальчик повернул худое лицо с зелеными глазами к своему маленькому сгорбленному плечу, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же плотно его закрыл.
— Я полагаю, он тебе это скажет, — наконец ответил он. Он яростно пнул лошадь по ребрам своей маленькой босой ногой.
Несколько капель дождя упали на лицо Дрима. Стало необычайно темно, потому что луна исчезла, поглощенная беззвучной дождевой тучей, которая растянулась по небу, как чудовищная черная цирковая палатка. Молодой доктор скорее почувствовал, чем понял, что миновал старую сгоревшую мельницу, и мгновение спустя лошадь с грохотом проскакала по маленькому деревянному мосту через узкую реку Саккарак. Теперь он был на последнем отрезке грунтовой дороги, ведущей к ферме Уэсткоттов. Этот маршрут [стр. 17]Дорога была хорошо знакома Дриму. Он часто проезжал по ней, направляясь либо на какую-нибудь ферму, либо в более крупный город Лиминстер, где был банк, каменная школа, заброшенная винокурня, превратившаяся в руины, и небольшое здание суда. Дорога делала большую медленную дугу и была обнесена низкими каменными заборами, которые от непогоды местами разрушились и образовали широкие бреши. Между проезжей частью и хлипкими ограждениями росли редкие куртины берёз, а под ними в сезон цвели пыльные черноглазые сусанны и вызывающие астму золотарники. За заборами простирались Вспаханные поля и травянистые луга различных небольших ферм, все они спускались вниз по склону к дороге Мальборо-Лиминстер, которая шла вдоль хребта. В воздухе витал слабый смешанный запах навоза, гнилого сена и тощей домашней птицы. Днем Дрим достаточно хорошо знал эту местность. Побеленные дома, стоявшие в стороне от дороги, были на этаж выше сзади, чем спереди, из-за уклона местности. Дымящиеся трубы были наклонены. Собаки, проклятые легионами вечно активных блох, лаяли с обвалившихся крыльцов. петухи кукарекали в проволочных загонах за длинными покосившимися кухнями, которые, казалось, были пристроены к унылым домам в последнюю очередь. Некоторые из этих домов были поразительно старыми, и даже побелка не могла скрыть их удручающую ветхость. Двери и окна усохли за долгие годы, словно Время опиралось на перемычки и подоконники всей своей тяжестью. [Стр. 18]локоть, ухмыляющийся, как черты искаженного лица. Все это было днем. Ночью эти ошеломляющие сооружения окутывала глубокая тьма. В маленьких непрозрачных окнах не было света, только тусклое сияние луны и звезд. Фермеры Мальборо ложились спать рано, а свечи и керосин, которых все еще хватало для освещения, стоили денег. Только когда луна сияла ярче всего, дома выходили из мрачной ночной тени и поворачивали равнодушные окна к извилистой дороге. Тогда они словно Присевшие на корточки, словно недружелюбный ряд старых карг в грязных белых накидках, они наблюдали за шоссе, по которому прошло столько странных фигур с тех пор, как первые таинственные поселенцы прибыли в долину и нашли подходящее место для своих бревенчатых домов и одинокой мельницы.

Лошадь внезапно остановилась, и Дрим, догадавшись, что его путешествие подошло к концу, соскользнул на землю. Его ноги застучали по крупной гальке, пока он пытался удержать равновесие. Прямо перед ним раздалось протяжное зловещее рычание, и он с тревогой отступил назад. Он знал все о полудиких собаках, которые по ночам патрулируют фермерские дворы. Мальчик пробежал мимо него, и раздался звук, с которым ворота открывались на петлях. Холодное влажное рыло уткнулось в руку Дрим, и мальчик зашипел: неразборчивая фраза, а мгновением позже раздался звук падения тяжелого тела. [Стр. 19]Они пробирались сквозь кусты, которые росли вдоль дороги. Дрим знал, что собака наблюдает за ним издалека со свирепым любопытством. Мальчик вернулся и схватил веревку, служившую уздечкой для лошади. — Сюда, доктор, — сказал он. — Не бойтесь собаки. Они с трудом протиснулись через то, что, судя по всему, было проемом в заборе, и пошли по извилистой неровной тропе. Дрим спотыкался о неожиданных впадины и небольшие выступающие валуны, пока они не обогнули темную громаду дома и не подошли к задней двери. Несколько капель дождя упали ему на лицо, когда он поднял голову. окна. Любопытно, что он не видел ни малейшего проблеска света, пробивающегося сквозь пустые оконные рамы. Здание угрюмо высилось среди высоких деревьев, и это усиливало царившую вокруг него темноту. Мальчик деликатно постучал в дверь, его тонкие костяшки пальцев заиграли на щелях в деревянной обшивке, и через мгновение, когда Дрим почувствовал себя очень глупо и слегка испуганно, послышался шепот, обращенный к какому-то невидимому человеку, который ответил серией ударов. Короткий луч свечи скользнул по лицу доктора, и он почувствовал себя Он двинулся вперед и вошел в комнату, где тени вяло отступали перед слабым лучом света из воскового цилиндра. Раздался грохот засова, и Дрим понял, что его заперли в доме на ферме Уэсткоттов.

Сжимая в руках черную сумку, он с любопытством оглядывался по сторонам, но все, что он мог разглядеть, была просто обставленная комната, обычная «гостиная» в фермерском доме [стр. 20]с несколькими мягкими креслами, восковыми цветами под стеклом на приставном столике, выцветшими семейными фотографиями, серебряной пластиной в рамке из гроба и старинной прялкой, сиротливо примостившейся в углу. Перед ним стояла коренастая фигура, державшая в одной руке толстую свечу, а другой указывавшая ему на противоположную дверь. Слабое пламя свечи отклонялось назад и освещало темно-рыжую бороду и два стеклянных глаза. Дрим, зрение которого прояснилось в слабом свете, заметил, что его спутник, очевидно, был наемником. коренастая фигура, непропорционально низкая для его комплекции, одетая в унылый синий комбинезон и выцветшую шерстяную рубашку. Это привидение было в носках и бесшумно ступало по полу. Наемный работник ничего не сказал, но откашлялся с хрипом, как будто пытался расслабить неиспользуемые голосовые связки, а затем, по-видимому, решив, что это ему не по силам, направился к двери, на которую указал неловким взмахом квадратной волосатой руки. Он робко постучал в дверь.

— Вагнер? — раздался изнутри резкий голос.

Вагнер приоткрыл дверь, просунул свою лохматую рыжую голову и, казалось, хрипло каркнул.

— Ладно! Ладно! — тут же рявкнул голос, и Вагнер отступил назад, жестом приглашая доктора Дрима войти в полосу желтого света, пробивавшуюся сквозь приоткрытую дверь.

[Стр. 21]

III

Это была небольшая комната, в которую осмелился войти Дрим. Стены, казалось, надвигались на него, и этот эффект усиливали высокие, накренившиеся книжные шкафы, окружавшие квадратный стол, за которым сидел Джеффри Уэсткотт. Книги были повсюду: в шкафах, разбросанные по столу и сваленные в беспорядочные кучи на полу. Большая их часть представляла собой огромные тома в старых переплётах, в погрызенных червями марокканских или жёлтых пергаментных обложках. Тусклые золотые буквы, приглушенные светом керосиновой лампы Уэсткотта, казались сонными Полузакрытые глаза сонных зверей терпеливо ждут слова хозяина, который должен вернуть их к жизни. Но слова не было. Они отдыхали, эти таинственные звери, хранящие древние знания, прижимая свои секреты к безмолвным сердцам. Дрим остановился прямо у двери, в изумлении оглядываясь по сторонам.

Нетерпеливое восклицание вернуло его к профессиональным обязанностям, и он повернулся к Джеффри Уэсткотту, впервые внимательно рассматривая его.

— Добрый вечер или доброе утро, — заметил мужчина, сидевший за столом. — Я сбился со счета, доктор.

Уэсткотт был мужчиной крепкого телосложения, с гладким лицом и бритой головой. Этот круглый череп, посиневший от зарождающегося роста темных волос, неотразимо напоминал Дриму[стр. 22] Тонзурированный череп какого-то средневекового монаха. В центре он был странно ребристым, как будто две стороны черепа были прижаты друг к другу, пока он был расплавлен, и соединились, оставив раздвоенную линию там, где кость выгибалась вверх с обеих сторон. Уши были длинными, тонкими и выступающими по обеим сторонам этой странной головы. Широкие брови были сдвинуты назад под очевидным углом, а подбородок, тоже синий, с едва пробивающимися волосками, агрессивно выдвинут вперед. Весь этот ансамбль производил впечатление полузловещей властности. Нос Уэсткотта был сломан, и эта травма подчеркивала его необычность. профиль, который он демонстрировал, поворачивая голову, был почти обезьяньим, но искупался определенной живостью ума. Его глаза, большие, угольно-черные и неподвижные, тускло блестели, но это был не тусклый блеск глупости. Скорее, это была подавленная, но непрестанная настороженность, которая в своем подобии безразличия казалась насмешливой. Дрим вспомнил глаза кошки, когда она позволяет птице порхать в нескольких футах от своих изогнутых когтей.

— Это очень хорошая библиотека, уверяю вас, — продолжал фермер, небрежно взмахивая обгоревшей на солнце рукой в сторону раскачивающихся шкафов. Дрим почувствовала в его голосе мурлыкающую иронию. — Я бы хотел показать ее вам, но сейчас мне немного мешает эта проклятая пулевая рана.

Дрим, пробормотав извинения, поспешил вперед, нащупывая застежку на своей черной сумке.

«Нечасто — по крайней мере в этой части света — можно увидеть [стр. 23] столько книг, — сказал он. — Прошу меня извинить».

Его изумление было искренним, и он даже не пытался его скрыть.

— Ты полностью прощен, — ответил ироничный голос.

Врач опустился на колени и начал снимать окровавленную повязку, которой была обмотана пухлая нога фермера.

«Как это произошло?» — спросил он, когда упаковка соскользнула и он увидел черное пулевое отверстие, окруженное засохшим сгустком крови.

— Эксперимент, — коротко ответил Уэсткотт.

— Эксперимент? — переспросил Дрим, вопросительно глядя в неподвижные черные глаза. Уэсткотт неторопливо потянулся за сигарой, достал одну из большой коробки, стоявшей на столе у его локтя. Он ничего не сказал, но невозмутимо смотрел на доктора, пока тот раскуривал длинную темную сигару. Дрим, покраснев и почувствовав себя глупо, вернулся к работе. Он решил, что Уэсткотт — грубый нахал.

«Мне нужна кастрюля с горячей водой», — сказал он, осмотрев рану. «Мне придется искать пулю. Это может немного болеть».

На мгновение он почувствовал воодушевление от мысли о том, что может причинить Уэсткотту боль.

Фермер повернул голову и крикнул в сторону двери:

— Вагнер! — воскликнул он. — Вагнер!

В наступившей короткой паузе Дрим, все еще стоявший на коленях[стр. 24] перед коренастым Уэсткоттом, изучал потрепанные обложки книг в шкафу напротив него. Казалось, они источали зловещую атмосферу. В них было что-то мрачное и пугающее, неуловимое предчувствие зловещей культуры. Теснящиеся друг к другу стены надвигались, окутывая его удушливой аурой.

Фермер тихо и довольно выругался про себя.

— Мой дорогой доктор, — начал он, — боюсь, вам придется...

— Что такое, Джефф? — спросил женский голос, низкий и хрипловатый, позади них.

Оба мужчины обернулись на этот неожиданный звук. Уэсткотт был явно раздосадован. На мгновение его большие глаза гневно сверкнули. Дрим смотрел вверх. На женщину, которая так тихо вошла в комнату, с любопытством, которое почти мгновенно сменилось изумлением. Есть женщины, которые с первого взгляда привлекают внимание не столько внешней красотой или необычными чертами характера, сколько внутренним духом, который, кажется, яростно бьется о тонкие стены плоти и отчаянно стремится освободиться от сковывающих его покровов. Такие женщины могут Они не могут быть красивы в плотском смысле этого слова, но каким-то образом в глазах чуткого наблюдателя они достигают большего, чем просто внешняя привлекательность. Дрим увидел перед собой такую женщину и мгновенно, инстинктивно понял, что не только красота ее черт так небрежно и равнодушно подавляла и выдавала [Стр. 25]преднамеренная беспристрастность его рассудка. Он сразу же увидел необычайный внутренний порыв, который поднимался в ее груди и почти дрожал на ее кроваво-красных губах. Его воображение в первую очередь поразили ее глаза и губы. Эти темные глаза светились под большими белыми веками, которые слегка опухли от однообразия дней. Они казались бездонными, как полускрытые лесные родники, и все же в этих бездонных озерах приглушенного янтарного огня мерцала оживляющая искра. Рот был полон изогнутых губ, почти архаичных по своей форме. контур, и Дрим смутно вспомнил свои юношеские представления о Медузе с волосами, похожими на змеиные. В этом рте была едва уловимая жестокость.

— Я просил тебя оставаться в своей комнате, моя дорогая Марта, — сказал Уэсткотт, выставив вперед подбородок, — но раз уж ты здесь, позволь представить тебе моего бесценного друга, доктора — э-э — Дрима, кажется. Это моя жена, доктор.

Она даже не взглянула на Дрим.

— Вагнер отправился в… — Она не закончила предложение. — Я думала, тебе понадобится горячая вода.

— У тебя всегда острый ум, Марта, — заметил Уэсткотт, бросив на нее зловещий взгляд. — А кто отправил Вагнера в…

— Да, — холодно ответила она, ставя таз с горячей водой на пол рядом с Дрими, которая все еще стояла на одном колене и смотрела на нее. Уэсткотт кисло улыбнулся и повернулся к доктору.

[Стр. 26]

— Пойдемте, доктор, — сказал он. — Вам, наверное, не терпится вернуться в вашу удобную постель.

Дрим покраснел и смущенно отвернулся к своим рабочим.

На мгновение воцарилась тишина.

«Эпоха изумления, — тихо произнес Уэсткотт, обращаясь к пустоте, — достойна отдельного исследования. Ее можно рассматривать с разных точек зрения».

Он поморщился, когда зонд коснулся воспаленной плоти.

— Тише, доктор, тише, — умолял он. — Теперь рассмотрим возраст изумления с точки зрения его влияния на человека. Разве не так, мой дорогой доктор, что если бы мы знали, почему человек изумляется, и узнавали бы об этом каждый раз, когда он изумляется, мы бы многое о нем узнали?

Дрим, сосредоточенный на работе, ничего не ответил.

«Вопрос чисто теоретический, — продолжал Уэсткотт. — Я не жду ответа. Я, со своей стороны, так редко общаюсь с миром людей, что у меня мало возможностей применить свою теорию на практике, но всякий раз, когда я вижу человека, я стараюсь подметить его удивление по поводу каких-то вещей. Это кое-что говорит мне о нем».

Пуля выскользнула из раны, и Дрим на мгновение занялся промыванием разорванной плоти. Наконец он поднял глаза, потому что молчание, казалось, приглашало его заговорить, продолжить разговор, который был довольно бессмысленным. Он уставился в темные, ничего не выражающие глаза Уэсткотта.

— А что насчет меня? — сказал он, улыбаясь. — Что вы узнали обо мне за те несколько минут, что я здесь?

[Стр. 27]

Уэсткотт явно ждал этого вопроса.

«Ваша реакция была очевидной», — ответил он, склонив голову набок. Он начал загибать пальцы.

«Номер один. Вы были поражены, обнаружив здесь столь превосходную и неожиданную библиотеку. Из этого я делаю вывод, что ваше представление о грамотности в этой части света не слишком высокое. В целом я с вами согласен, но исключения есть везде, доктор. Вы также были поражены, обнаружив во мне человека, не совсем чуждого тонкостям ума. Возможно, я льщу себе, но я так не думаю». Другими словами, вы считали меня загадочным, угрюмым деревенским увальнем.

В его голосе послышалось тихое рычание. Прежде чем Дрим успела возразить, он продолжил перечислять.

«Номер два. Вы были поражены, узнав, что моя маленькая рана — результат эксперимента. Это пробудило в вас любопытство, которое, к несчастью для вас, я не удовлетворю».

— Уверяю вас, я... — напряжённо начал Дрим, но тихий голос перебил его. — Продолжайте.

— Номер три. Вы были поражены, увидев мою жену. Что ж, я вас не виню. Она и меня порой поражает.

В его голосе снова зазвучало тихое рычание.

Дрим инстинктивно взглянул на миссис Уэсткотт. Она стояла у маленького окна, глядя в темноту, и он видел только ее холодное овальное лицо. Казалось, она смотрит вверх, [стр. 28]Она напряженно вслушивалась в шум дождя, и это наводило на мысль о слушателе. Возможно, она прислушивалась к дождю, потому что Дрим мог слышать тихое бульканье и журчание воды, стекающей за окно. Последним ловким движением он закрепил новую повязку на икре Весткотта и выпрямился. Фермер спокойно смотрел на него, слегка приоткрыв рот, и Дрим видел его длинные желтые зубы.

«Судя по тому, что я успел о вас узнать, — заметил Уэсткотт, — вы способный врач, усердный человек, чувствительный, возможно, немного сдержанный в реакциях на неожиданные вещи, и тот, кто должен бороться с побуждением быть — ну, не назойливым, но иногда слишком увлекающимся из-за зуда любопытства».

Дрим громко рассмеялся и взял свою сумку. Как ни странно, он чувствовал за спиной присутствие миссис Уэсткотт, словно мягкое, невидимое приближение какой-то огромной кошки в непроглядной тьме леса.

«Ваш анализ забавен, — сказал он. — Но стоит ли воспринимать его слишком серьезно?»

— Вы должны принять это таким, какое оно есть, — ответил Уэсткотт, зажав сигару желтыми зубами и задумчиво затягиваясь. — Будьте так добры, мой дорогой доктор, отправьте ваш небольшой счет по почте. Я могу сам перевязать рану или попросить об этом... Вагнера.

[Стр. 29]

Он резко поднял голову, вынул сигару, и улыбка исчезла с его лица.

— Доктор Дрим, — сказал он. — Я необычный человек. Я студент, который нашел себе укромное убежище. Я не стремлюсь заводить знакомства. Это неприятная обязанность, и она лишает меня того досуга, которым я обязан своим исследованиям. Я живу своей жизнью по-своему. Я не хочу, чтобы меня беспокоило любопытство… э-э… соседей.

Дрим молча поклонился, его лицо покраснело, и он повернулся к двери. Да, решил он, Уэсткотт — грубиян. Фермер слегка улыбнулся, его раздвоенная голова склонилась вперед в свете лампы.

— Вы должны простить мою резкость, — заметил он. — Я живу в уединении, за исключением своего узкого круга, и, возможно, не так вежлив, как следовало бы.

Дрим ничего не ответил. Он почувствовал легкую насмешку в резкой речи фермера.

— Не проводишь доктора до двери? — мягко обратился Уэсткотт к жене.

Она оторвалась от своего занятия и повернулась к Дриму, ее равнодушные глаза с тяжелыми веками холодно скользнули по его лицу. Затем она медленно направилась к двери. Последняя картина, которую Дрим видел в Уэсткотте, изображала странно раздвоенную голову, склонившуюся над огромным томом. Он слышал тихий шорох юбки миссис Уэсткотт, когда она пересекала гостиную. Его сердце бешено колотилось, пока он направлялся за ней в тесную комнату. Это было похоже на [стр. 30]Воздух наполнился странным наркотиком, который влиял на его дыхание. Он услышал, как она отпирает дверь, и, когда она открылась, поток прохладного, омытого дождем воздуха обжег его лицо, мгновенно избавив от удушья, которое охватило его в комнате. Дождь все еще шел — беспорядочный и мрачный ливень, который стучал по деревьям и крошечной крыше заднего крыльца. Влажный воздух был наполнен свежим запахом воды и мокрой травы. Дрим сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем выйти под дождь с непокрытой головой. Он смутно представлял, как его доставят обратно в город. Как раз в тот момент, когда он собирался попрощаться с миссис Уэсткотт и повернулся к ней, он почувствовал, как ее рука резко упала ему на плечо.

— Ты что-нибудь слышишь? — спросила она низким хриплым голосом.

Он с некоторым удивлением напряг слух, и на мгновение сквозь стук дождя ему показалось, что над головой раздался тонкий свист, как будто стая тяжелокрылых птиц рассекала ночной воздух. Звук исчез в пустоте так внезапно, что он решил, что это не более чем биение крови в его собственных ушах или шум дождя. Как будто внезапно закрылась дверь.

— Нет, — ответил он, — я не слышу ничего, кроме дождя.

Ее рука прижалась к нему, и он почувствовал в темноте мягкое движение ее груди. Кровь снова забурлила в его венах, и [стр. 31]Его охватило удушье, которое не отпускало его все то короткое время, что они шли через темную комнату к двери. Он почувствовал, как дрожат его губы, словно от нервного тика. С усилием вглядываясь в нее, он смутно различил очертания ее лица, повернутого к нему, и понял, что ее глаза с тяжелыми веками широко открыты и с пугающей пристальностью смотрят на него. Ее полные кроваво-красные губы медленно двигались. Затем ее рука соскользнула с его руки, и с него словно спала какая-то странная сила.

— Спокойной ночи, — сказала она своим низким приглушенным голосом.

Дверь тихо закрылась, и он услышал, как задвинулись засовы. Он все еще стоял там, зная, что она тоже стоит по другую сторону запертой двери. Через мгновение он услышал ее шаги, медленно и размеренно проходящие по комнате. Дрим повернулся к дождю, и на его губах появилась недоуменная улыбка, вызванная собственной впечатлительностью. В тот же момент он услышал, как Майлз поглаживает лошадь. Спотыкаясь в темноте, он направился к дороге. Не успел он дойти до ворот, как начался яростный дождь, тяжелый ливень, который промочил его до нитки.

[Стр. 32]

Глава Вторая

Я

Дождливая ночь уступила место теплому солнечному дню. Дрим, который проспал допоздна после беспокойного сна, вышел в мир, который спокойно и размеренно приближался к полудню. Из окна он видел потрепанные непогодой стены домов, купающиеся в спокойном свете, и слышал размеренные и тяжелые шаги редких прохожих, направлявшихся к почтовому отделению или универсальному магазину. Это был его Мальборо, каким он знал его лучше всего: трезвое и молчаливое сообщество, сосредоточенное вокруг узкой реки Саккарак и занимающееся повседневными делами. несколько аскетичный образ жизни. На первый взгляд Мальборо был неинтересным местом. Хотя в нем и ощущалась некоторая безмятежность, которая могла бы сильно привлечь человека, ищущего спокойствия, отдыха и бегства от лихорадочной суеты большого мира городов, где жизнь была столь напряженной. Здесь было мало того, на что стоило бы посмотреть, и еще меньше того, чем можно было бы развлечься. Правда, иногда молодежь заплывала в реку, но это не вошло у них в привычку. Здесь не было ни концертных залов, ни кинотеатров, ни бродячих цирков, ни шапито. Здесь не было ничего, кроме [Стр. 33]на одном из окрестных лугов. Общение с другими людьми ограничивалось непринужденными приветствиями и редкими совместными трапезами. Каждое воскресенье в маленькой белой конгрегационалистской церкви собиралось много людей, и проходила сухая и невыразительная религиозная служба. Таким образом, один день в неделю пространство перед церковью было заполнено лошадьми, маленькими экипажами и даже одним-двумя грохочущими «фордами», которые исчезали так же быстро, как призраки, после окончания службы. Немногословные прихожане вышли из дверей храма, пробормотали что-то друг другу и Затем они разъехались по своим фермам или уныло побрели к своим городским домам. Их новые воскресные туфли жалобно скрипели от непривычной нагрузки. Их голоса казались сухими и хриплыми, как будто от долгого неиспользования, а нелепое смущение подчеркивало естественную неуклюжесть их движений. Они осторожно поправляли непривычные воротнички и смотрели друг на друга с молчаливой настороженностью. И все же у них была какая-то общая черта, какая-то связующая нить, которая объединяла их в единое целое, что-то, что объединяло их против чужаков и «меховщиков», хотя это и не проявлялось в какой-либо очевидной дружбе.

Дело было не только в связи с окружающей средой, хотя это было достаточно очевидно. Люди не могли из года в год жить на одной и той же крошечной территории, возделывать одну и ту же каменистую почву, ходить по одним и тем же обсаженным деревьями улицам, заходить в двери, которые были белыми или выкрашенными в зелёный цвет копиями друг друга, [стр. 34]переживая одни и те же холодные зимы, когда поверхность реки становилась белой стальной пластиной, и одни и те же знойные лета, когда саранча жужжала в бурой стерне, наблюдая за рождением и смертью одних и тех же цветов и деревьев, говоря на одном и том же односложном языке и молясь одному и тому же далекому Богу с каменным лицом, не превращаясь при этом в бесконечно малые части чего-то единого, движущегося в одном направлении. Поэтому поверхностные характеристики людей Мальборо были такими же, как и их резкие голоса. один и тот же непривлекательный, похожий на воронье карканье аккорд. Но их сходство не ограничивалось внешними манерами, жестами и внешностью. Их отсутствие чувства юмора, их необычайная серьезность, их безупречная сдержанность, их плохо скрытая угрюмость — все эти плачевные и отшельнические черты, казалось, указывали (по крайней мере, в сознании молодого доктора) на несчастное и отчаявшееся состояние души. Возможно, они просто устали жить. Возможно, это уставшая раса призрачных фаталистов, молчаливо выражающих свое неодобрение существования. Это Молодой доктор понял, что часть (и немалая часть) этого пустынного вида Мальборо вполне может быть миражом, созданным его собственной задумчивой натурой. Он знал, что у него достаточно богатое воображение, чтобы видеть вещи в искаженном свете. Его собственные чувства влияли на его зрение и разум и меняли его точку зрения. И эти чувства, естественно, были мрачными. Тем не менее он был уверен, что скрытая странность Мальборо была [Стр. 35]И не только из-за его мрачных фантазий. Он мог бы играть с этим и раздувать его до невероятных размеров, но для начала должно было быть что-то, так сказать, ядро, вокруг которого выросла община, покрывая его слой за слоем молчаливыми поколениями, пока оно не исчезло совсем. Он старался сосредоточиться на этих людях в ходе беспристрастного исторического исследования. Возможно, таким образом он смог бы пролить свет на эту историю, возможно, с помощью ряда логических и психологических умозаключений ему удалось бы определить дух Мальборо, но он обнаружил, что... после интенсивных попыток такого анализа результаты оказались скудными и неудовлетворительными. Он не был вдохновенным аналитиком. Он был всего лишь любопытным молодым человеком.

«Вот она, забытая долина, тупик среди холмов западной Новой Англии», — подумал он. В это уединенное место пришли сыновья пилигримов и пуритан, и здесь они построили свои первые бревенчатые дома, мельницы, торговые фактории для торговли с индейцами и укрепленную церковь. У них не было времени на легкие радости жизни, да и сама их этическая концепция существования не допускала их. Они сторонились ярких красок жизни. Поэтому они были угрюмыми, с вытянутыми лицами и без улыбок, и все их дни были заняты расчисткой вырубали девственные леса, сражаясь с ордами раскрашенных индейцев, возводили дома, церкви, мельницы, форты и оружейные склады. Темная почва, усеянная валунами, сражалась с индейцами против них, и они покорили ее силой своего упорства [Стр. 36]умы и непрестанный труд. У них не было времени на любовь или смех, но было много времени на труд и молчаливую упорность, которую не всегда прерывали вздохи. Конечно, женщины тоже вздыхали. Жизнь была не карьерой, а тяжким долгом. Это была упорная борьба с грозными и непреодолимыми врагами. Что еще оставалось этому народу, кроме как превратиться в свирепую, молчаливую, неулыбчивую и лишенную воображения расу? Что стало с их животной природой в этой стране, полной трудов? Не обратились ли они в фанатичное рвение к своему Богу, который всегда держал в правой руке обнаженный меч? Или дионисийские страсти, древние внутренние языческие порывы, вспыхнут в самые неожиданные моменты яркими вспышками зловещего цвета? Трудно было представить себе полное подавление всех прежних радостей жизни, и Дрим не видел для них иного выхода, кроме как через темное извращение, которое превратит их в внезапные вспышки или направит по тайным и ужасным путям.

Что ж, это были предки фермеров Мальборо. Они прожили свою унылую жизнь, умерли и были похоронены на забытых кладбищах, а их сыновья, носившие в своих сердцах и мозгах это мрачное наследие, пришли им на смену, и эти сыновья были такими же сдержанными, молчаливыми, угрюмыми и неприветливыми. С годами, возможно, появилась небольшая изюминка, жизнь стала немного ярче, но этого было недостаточно, чтобы стереть древние черты. В других частях Новой Англии, в оживленных промышленных районах, которые сейчас усеяны городами и [стр. 37]В городах, где никогда не стихали стук ткацких станков и рев машин, все было по-другому. Там старые верования были безвозвратно мертвы, они погибли из-за отсутствия железной породы людей, которые могли бы их поддерживать, потопленные огромным притоком иммигрантов, поглощенные безграничной материалистической жаждой. А в других местах, в сельскохозяйственных уголках страны, проявлялись более добрые, хотя и несколько обветшавшие традиции. Дрим знал, потому что жил в других частях старой Новой Англии и видел, как сильно изменилась эта земля. Время от времени проскальзывали пуританские нотки, но ненадолго Старинная учтивость — немного мрачная, конечно, и показная гордость — все еще сохранялась, но по большей части все было так, как сказал Хамфри Латроп: страна любопытства, лицемерия, труда и скупости. Это было правдой. В некоторых укромных уголках, на залитых солнцем деревенских улочках, на извилистых дорогах, окаймленных осыпающимися каменными заборами, в редких лесах, где мелькают стройные белые стволы качающихся берез, для паломника, обладающего достаточным воображением, чтобы это уловить, сохранялся намек на старую Новую Англию, намек на безмятежные дни и глубокую тишину. Она сияла ярче всего он проявлялся в красных щеках яблок, а также в золотистых и багряных листьях сумаха. Он был там, словно задумчивое привидение, блуждающее по пустынным дорогам. Но его не было в Мальборо, и никакие исторические изыскания не могли удовлетворить Дрима в поисках ответа на вопрос, почему в этом поселении царила атмосфера, которая, несомненно, там была.

Он мог бы сказать, что эти фермеры — преемники несгибаемых первопроходцев, которые возделали эту землю [стр. 38]Они были пропитаны кровью и потом, но этого было недостаточно. Они были всем этим, и еще чем-то большим. За ними стояло что-то тайное и глубокое. Под слоями поколений. Хотя они могли лишь смутно осознавать это, Дрим был почти уверен, что природа этих туземцев была окрашена и подавлена породой предков, у которых был какой-то необъяснимый выход для их подавленного безумия. Молодой врач не мог найти логических оснований для своего убеждения, но оно у него было. Возможно, на это намекал Хамфри Латроп. его. Эти люди отличались от других жителей Новой Англии, — рассуждал Дрим про себя, — тем, что каким-то таинственным образом они отклонились от очевидного развития новоанглийского темперамента. Судьба, как ни странно, изолировала эту общину и сохранила ее в первозданном виде на протяжении стольких лет и поколений, что древние черты сохранили свою силу. Ни приток иностранцев с их европейскими представлениями о жизни не исказил ее, потому что иностранцы сюда не приезжали. Нет. Производственный бум разрушил его до основания и породил новый мир на нем. Мальборо раскинулся под летним солнцем и ждал исследования внимательного этнолога. Несмотря на то, что двери и окна были открыты, казалось, что перед этими проемами колышутся невидимые завесы тайны, недоступные ни глазу, ни интуиции. Дрим, казалось, осознавал это больше, чем когда-либо, пока приводил себя в порядок и готовился [Стр. 39]за то, что может принести этот день. Его спящее любопытство, которое он так хорошо подавлял, вяло приподняло голову и с любопытством огляделось по сторонам.

Молодой доктор медленно спускался по лестнице, чтобы позавтракать. Завтрак приготовила его соседка, миссис Слейтер.

II

Миссис Слейтер была методичной. В ее обязанности входило забегать утром, чтобы принести Дриму завтрак и почту, которую она забирала на почте, когда делала свои утренние покупки. Она никогда не называла это «покупками». На обед (который в Мальборо подавали в полдень) и ужин Дрим переходил в дом миссис Слейтер, где сидел в окружении пятерых детей с выпученными глазами, безмолвного Уолдена Слейтера и преподобного Джордж Берроуз, которого в общине неизменно называли «Проповедником», и сама миссис Слейтер, маленькая, пухлая, коренастая женщина родом из Лиминстер, которая была скорее педантичной, чем практичной. Не будучи «урожденной Мальборо», она не разделяла полной сдержанности своих соседей. Тем не менее она прожила в общине достаточно долго, чтобы научиться не проявлять любопытства. Лишь по тому, как она поднимала глаза и слегка косила, глядя на вещи, можно было понять, что она в курсе того, что ее озадачивало. Именно это движение глаз приветствовало Дрим, когда он вошел в комнату [Стр. 40]в задней части своего кабинета на первом этаже, в комнате, служившей одновременно столовой и кабинетом. Он сразу понял, что она слышала, как ночью подъехала лошадь, и с некоторой злобой ждал, не упомянет ли она об этом. Он никогда не смотрел на нее пристально и не собирался делать этого сейчас. На самом деле он никогда не смотрел ни на кого из Слейтеров с достаточным любопытством, чтобы запечатлеть их черты в памяти. У него, конечно, было общее представление о Слейтере и «Проповеднике»: один был сутулым, а другой — смуглым, но он не мог различить детей. На самом деле он Он не был уверен в их половой принадлежности. Трое из них были мальчиками, а две — девочками, или наоборот? Он сел за стол, улыбаясь про себя.

Миссис Слейтер сновала вокруг стола, снимая голубую фарфоровую крышку с блюда с яичницей и ветчиной и придвигая три письма ближе к тарелке Дрим. На голубой фарфоровой крышке был изображен весьма символичный дельфин. Он служил ручкой. Теперь это была плохая ручка, потому что хвост дельфина откололся во время какой-то неудачной стирки.

— Кажется, я заработаюсь до смерти, — сказала миссис Слейтер своим характерным прерывистым голосом. — Сегодня в пять тридцать я уже была в постели, чтобы отвезти Уолдена на поле. Этот мужчина спит как убитый. Его приходится трясти и трясти. А теперь это ты. А потом будут мальчики.

— В любом случае вам не нужно меня трясти, миссис Слейтер, — сказал Дрим, не вынимая изо рта тост.

[Стр. 41]

Маленькая женщина трясёт огромного мужчину. Вставай! Вставай! Пудель огрызается на сонного сенбернара. Миссис Слейтер вздохнула, захлопала глазами и стала косить на рисунок на обоях. Она поймала прядь своих светло-русых волос и заправила ее в тугой пучок на затылке. Ее руки были покрыты веснушками, а ногти — обкусанные и сломанные. Дрим вскрыл письма и быстро просмотрел их, позволив им упасть на пол. Одно из них было каталогом медицинских товаров. «Используйте наш электрический фрикционный аппарат; он оживляет кровь». Другая — бланк подписки на сельскохозяйственный журнал. Как смешать дешевое удобрение. Третья — объявление о новых поставках семян и луковиц в зерновой лавке Уильямса на Мейн-стрит, Лиминстер.

— Хорошо ли вы спали прошлой ночью, миссис Слейтер? — спросила Дрим. Это был заранее продуманный злой умысел.

«Если бы ты работал так же усердно, как я, ты бы хорошо спал», — ответила она. Рисунок на обоях очаровал ее.

— Что ж, — сказала Дрим, широко улыбаясь. — Тебе лучше поторопиться и собрать мальчиков в школу. Знаешь, сегодня позже обычного.

Миссис Слейтер медленно шла к двери — маленькая, пухленькая, миниатюрная женщина. Ее глаза яростно сверкали. Дойдя до порога, она остановилась и обернулась.

— Надеюсь, ты не опоздаешь к ужину, — заявила она. — Там кукурузная каша с говядиной и молодая капуста.

[Стр. 42]

— Тогда я приду пораньше, — объявила Дрим.

Она на мгновение застыла, хлопая глазами, а затем вышла, хлопнув дверью.

Дрим счастливо улыбнулся. Он становился настоящим жителем Марлборо. Он умел держать язык за зубами, и, возможно, в конце концов, это было и к лучшему. В молчании есть сила. В нем есть и свое преимущество. Никому не было дела до того, что его позвали на ферму Уэсткоттов, и в глубине души он знал, что все местные жители, насколько это его касалось, были заодно. Они рассказали бы ему Ничего. Он был чужаком. Даже если бы он прожил там пятьдесят лет, он все равно оставался бы чужаком. Он мог бы открыть свое сердце так щедро, как только мог, но все равно знал, что Мальборо не ответит ему тем же. Даже миссис Слейтер (а его ежедневное присутствие в ее доме создавало своего рода неизбежную близость) хранила свои секреты. Он ни с кем не был «на одной волне».

Закончив завтракать, он встал и бесцельно побродил по маленькой комнате. Смотреть там было особо не на что, кроме книжных полок, и в этот момент книги и кабинет казались ему еще дальше, чем обычно. Он был слишком неспокоен, чтобы читать, и в то же время едва мог определить причину своего беспокойства. Что-то говорило ему в глубине сознания, но это был тихий, приглушенный голос, и он не мог разобрать слов. Сам того не осознавая, он размышлял о какой-то запутанной тайне, и ему придется подождать, пока секрет [стр. 43] не будет раскрыт.смело вынырнул из темных волн своего подсознания и увидел его в ярком свете понимания. Он что-то почувствовал. Словно поджарый пес с раздутыми ноздрями, он ощутил смутный, тщательно скрытый след, ведущий в кромешный мрак Мальборо. «Придется пойти к Хамфри Латропу, — подумал он, — и заставить этот древний разум раскрыть тайны сообщества». Возможно, Хамфри не знает всего, но, по крайней мере, он может указать верный путь, путь, по которому можно пройти до самого конца, и в конце... Возможно, в конце этой тропы его ждал не горшок с золотом, но точно горшок с серой. Хамфри действительно предостерегал его от любопытства, но бывают моменты, когда любопытство перестает быть просто дерзостью и превращается в душевную болезнь, которую можно вылечить только самым откровенным признанием. Дрим слегка улыбнулся, так серьезно произнося эту мысль про себя, но она была правдой, и ему пришлось признать, что его любопытство неуклонно превращается в огромного монстра, который непременно поглотит его. Это уже не было просто развлечением. Это была не душевная боль, а агония духа. Он прожил в Марлборо два года и тщательно подавлял в себе любопытство по отношению к местному сообществу, но так и не смог его убить. Оно было притуплено книгами и случайными размышлениями жителя Новой Англии, но никогда не исчезало полностью. Бывали моменты, когда оно вяло шевелилось за решеткой, медленно поднималось на свои темные ноги и выглядывало наружу. [Стр. 44]свет с туманными зелеными отблесками. Теперь Дрим чувствовал, как хрупкие прутья решетки ломаются один за другим, и знал, что рано или поздно зверь выйдет на свободу и либо уничтожит его, либо сам будет уничтожен. Все это, как ему казалось, было результатом одиночества, которое поначалу не слишком его тяготило, но которое все это время было рядом, набирало силу и выжидало своего часа. Все эти спокойные месяцы его не удовлетворяли. Он был одурманен собственной духовной усталостью. И вот теперь, от прикосновения руки, он проснулся и осознал, что Перед ним стояла проблема, казавшаяся такой же непреодолимой, как Гималаи.

Прикосновение руки! Дрим пытался отогнать от себя мысль, которая не давала ему покоя, но теперь он поддался ей, взял шляпу и вышел из дома, направившись по дороге к старой сгоревшей мельнице и мосту через реку Саккарак. Его ноги приятно ступали по темной земле. Ему и раньше было любопытно, но яростное нетерпение, вызванное любопытством, он ощутил в тот самый момент, когда накануне вечером миссис Уэсткотт прижалась к нему под дождем и прислушалась к звукам, которые на самом деле не были звуками. все это — в черных тучах. Пока он шел по узкой поднимающейся улице, обрамленной немигающими окнами обшитых вагонкой домов, его мысли были заняты Уэсткоттами. Он видел угрюмых фермеров из Новой Англии, тайных пьяниц, неграмотных женоненавистников, но никто из них не был похож на Джеффри Уэсткотта. В нем было что-то странное [Стр. 45]В Уэсткотте были заметны явные признаки культуры, которая простиралась далеко за пределы Мальборо и в своей мимолетной утонченности имела что-то европейское. Это проявлялось не столько в словах, сколько в непринужденной дерзости манер, в уверенности в себе, исходившей от его некрасивого, но умного лица. Возможно, этот человек вырос среди этих холмов, но уж точно не здесь он познавал мир. Он побывал за холмами и морями, в самых диковинных местах. И тем более примечательно, что ему следовало бы поселиться в интеллектуально бесплодной долине, которая могла бы похвастаться не более развитой цивилизацией, чем молчаливые города Лиминстер и Мальборо. Думать об Уэсткоттах — все равно что подбираться к ним с логикой и предусмотрительностью. Дрим понял, что ему придется тщательно выстраивать свои мысли, если он хочет прийти к каким-либо разумным выводам относительно них.

Неторопливо шагая по дороге и рассеянно кивая немногочисленным встречным, он пытался привести свои мысли в порядок и достичь своего рода дедуктивной проницательности в том, что касалось Уэсткоттов. В первую очередь он рассмотрит Джеффри Уэсткотта. Или нет, сначала он займется фермой, а ее обитателями — в последнюю очередь. Что он знал об Уэсткотте до того, как его вызвали на ферму прошлой ночью? Практически ничего. Однако он знал об этой ферме, потому что проезжал мимо бесчисленное количество раз. Это была большая ферма, потому что она тянулась до самого [стр. 46]на бесплодную почву Бриони-Вуда. И Дрим постарался прочно запечатлеть эту ферму в своей памяти, ведь, в конце концов, почва играет свою роль в становлении любого человека. Именно почва имеет значение, именно почва формирует сознание. Что ж, ферма располагалась на Лиминстер-роуд и могла похвастаться обычным просторным зданием с несколькими пристройками, возведенными позже. Там было несколько пристроек, обращенных к красноватой грязи дороги и неопрятному двору. А за побеленными строениями виднелись поля. Дрим никогда по ним не ходил, но представлял, что они такие, потому что По большей части невозделанные. За исключением редких участков вспаханной земли, небольших плодородных участков на заброшенной территории, они простирались серые и желтые под палящим солнцем или зеленые и неухоженные после проливных дождей до слегка возвышающейся местности, на которой рос акр или около того тесно стоящих деревьев, известных как Брионийский лес. Этот лес был мрачным и безлюдным местом — безлюдным, возможно, потому, что добраться до него можно было, только пройдя через земли Уэсткотта, а у этой заросшей сорняками дороги были свои причины не пользоваться популярностью. За Бриони Вуд был Ниггерским болотом, или, может быть, лучше сказать, что Бриони Вуд превратился в Ниггерское болото. Дрим никогда не бывал в Ниггерском болоте, но слышал, что это зловонная топь, в которую по подземным каналам просачивается река Саккарак. Это было нездоровое место, дом жужжащих насекомых и склизких рептилий. Что касается названия, то оно было дано в честь [Стр. 47]Дрим понятия не имел, откуда взялось это название. Возможно, здесь прятали негров в предвоенные годы, когда действовала «Подземная железная дорога», в те лихорадочные времена, когда беглых рабов спешно переправляли к канадской границе. В любом случае было очевидно, что в прошлом чернокожие имели какое-то отношение к болоту. А может, дело было просто в темноте и запустении этого места, из-за которых оно и получило такое название. Однако все это никак не проливало свет на Джеффри Уэсткотта. Его едва ли можно было связать с Ниггерским болотом. Действительно, его было трудно представить на ферме. Это правда что он жил там постоянно и возделывал часть своих обширных владений, но и только. Он не был в первую очередь фермером.

Распорядившись с землей и не придя ни к каким выводам, Дрим, добравшийся до руин старой сгоревшей мельницы, черной зияющей пасти из осыпающихся кирпичей и балок, остановился, чтобы оглянуться и посмотреть на Мальборо. В ярком солнечном свете этот город с его белыми и желтыми домами, тонкими струйками дыма, поднимающимися из труб, и тенистыми деревьями, растущими на узких улочках, казался довольно милым. С такого расстояния это была Новая Англия во всей красе, отличающаяся той милой строгостью и приятной простотой, которая присуща Это был один из аспектов жизни старых общин. В нем не было ничего готического, напряженного или неземного, и все же, оглядываясь назад, Дрим еще больше, чем прежде, убеждался в том, что над этим местом витает тайна.[Стр. 48] над городом. Теперь это стало его навязчивой идеей. Дома были масками, и их истинные лица никогда не представали перед дневным светом. Рядом с ним темнела разрушенная мельница, и, глядя на ее зияющие стены через широкий дверной проем, он мог видеть черную внутреннюю камеру и разбитое окно, выходящее на мельничный пруд. Следуя на звук приглушенных шагов, Дрим добрался до небольшого деревянного моста через реку Саккарак. Здесь он остановился, облокотился на изношенные перила и посмотрел вниз на Сверкающий ручей, который течет так неспешно и безмолвно. Было приятно смотреть на воду, пока теплое солнце ласкало его затылок. Река текла, как сон, как нечто увиденное в трансе. Теперь ему нужно было продолжать свои размышления, потому что беспокойный разум постоянно подталкивал его вперед, в сторону Лиминстерской дороги. Что ж, он избавился от земли, но ничего не узнал о ней. Там остались люди, населявшие эту землю. Он возьмет их по очереди, начав с менее важных.

Был еще мальчик Майлз. Что же было в Майлзе необычного? Он был маленьким, с искривленным телом, с большой головой и явно старше, чем можно было предположить по его росту. Его лицо было искажено, глаза имели зеленоватый оттенок, и он отвечал на вопросы сбивающим с толку образом. Вот и все. Странности Майлза можно было бы объяснить начинающейся эпилепсией. И тут Дрим вспомнил замечание Хамфри Латропа о [стр. 49]эти люди женились и выходили замуж из поколения в поколение. Он имел в виду инцест? Дрим слышал о подобных практиках в более уединенных районах Новой Англии, где заброшенные фермы находились далеко от общинных центров и сохранялась дикая связь, физическая и духовная. Но Мальборо был довольно крупным поселением, и трудно было представить, что Латроп действительно имел в виду именно это. Несомненно, он имел в виду, что первоначальные семьи (а их могло быть несколько десятков) вступали в смешанные браки и не приветствовали союзы с чужаками, которые случайно забрел в долину. Майлз, возможно, принадлежал к старой породе, которая уже изжила себя. Он был просто эксцентричным и глупым мальчиком, который знал только одиночество и тяжелый труд на заброшенной ферме и потому чувствовал себя чужаком в чужой стране, когда разговаривал с чужаками. Дрим решил, что из анализа личности Майлза ничего не выйдет. Ну, был еще Вагнер, лохматый рыжебородый наемник. Вагнер, очевидно, был самым трудолюбивым работником на ферме Уэсткоттов. Именно он обрабатывал почву, выращивал немногочисленные культуры и пропалывал Он таскал валуны и выполнял всю изнурительную физическую работу, от которой деформировались плечи, удлинялись руки, сгибались ноги и обгорала красная кожа. Он был вьючной лошадью, человеческим животным в действии. В конце концов, его можно было списать со счетов как взрослого Майлза, рабочего животного, отличающегося чрезмерной глупостью, который говорил так редко, что его голос огрубел. От него мало что можно было узнать [Стр. 50]эти второстепенные фигуры и мысли Дрима, строго сдерживаемые, теперь обратились к самим Уэсткоттам.

Конечно, начать стоило с Джеффри Уэсткотта. Дрим глубоко вздохнул, отвернувшись от воды, и направился по мосту к Лиминстер-роуд. Он шел медленно, небрежно поглядывая на мелькающие за деревьями силуэты домов. Недостаточно было сказать, что Уэсткотта избегали и он сам избегал других. Это было только начало. Теперь, когда Дрим увидел фермера в его доме и услышал его голос, он заподозрил, что за этим стоит нечто большее, возможно, многое из того, что можно объяснить Легко, если ответы напрашиваются сами собой, но не тогда, когда ответа нет. Уэсткотт, прежде всего, был культурным человеком, по всей видимости, ученым. Он тратил на возделывание земли меньше времени, чем на изучение своих огромных книг. Он был неприятным человеком. В этом Дрим не сомневался. В нем чувствовалась маслянистая угроза, в его речи слышался тихий рык, а едва скрываемая жестокость в поведении подчеркивалась внешней лоском. Во всем его существе доминировал нечистый дух. Когда Дрим подумал о Уэсткотте При виде его расколотой головы и черных, безжизненных глаз по его телу медленно поползла волна страха, которую невозможно было сдержать. Однако молодой доктор не мог привести никаких доказательств того, что фермер был настроен враждебно. Если рассуждать логически, Уэсткотт был всего лишь человеком, который хотел, чтобы его оставили в покое. [Стр. 51]книги. Он никому не мешал и не хотел, чтобы ему мешали. Это было вполне разумно. Но для Уэсткотта логика мало что значила. Есть тела, из которых душа говорит без слов, и Дрим видел одно из таких тел в Уэсткотте. Он чувствовал нечистую ауру, окружавшую фермера, так же как чувствовал атмосферу зла, исходящую от огромных томов, которыми была заставлена комната фермера. Все это было делом инстинкта и интуиции, и Дрим не мог отмахнуться от них никакими логическими объяснениями или умозаключениями. Что-то яростное, фанатичное и Что-то властное таилось в крепком теле Уэсткотта и наблюдало за миром с медлительной злобой. Что это был за дух, нельзя было понять, просто взглянув на этого человека. У него была цель, в этом Дрим был уверен, и эта цель была чудовищна по своим намерениям и безжалостна в своих шагах к намеченной цели. В нем было столько фанатизма, что Дрим был уверен: если бы он смог докопаться до причины этого фанатизма, то был бы на верном пути к разгадке тайны Мальборо. Молодой доктор не видел никакой логической связи между Рассуждения, с помощью которых он связывал тайную цель Джеффри Уэсткотта с Мальборо, были весьма притягательными, но он был убежден, что связь между общиной и этим человеком была тесной и неразрывной. Бывали моменты, когда все это казалось ему самыми безумными рассуждениями мальчика с богатым воображением, и он пытался, даже в своих мечтах, посмеяться над своими предположениями, но что-то подавляло в нем желание посмеяться. [Стр. 52]горло. Хотя он мог размышлять о тайных целях, фанатичных намерениях, скрытом зле и нечистых духах, не имея ни малейших доказательств в их пользу, он обнаружил, что не в силах поднять голову и отбросить все эти мысли как предрассудки невротического романтизма, ставшего результатом слишком одинокой жизни среди угрюмых людей. Нет, там что-то было. И Дрим, не в силах сдержаться, продолжал размышлять, прогуливаясь по Лиминстерской дороге.

Нужно было подумать о Марте Уэсткотт. Даже когда ее имя всплыло в сознании Дрима, его охватило легкое головокружение, и он почувствовал, как что-то сдавливает ему горло. Как будто тонкий пар внезапно поднялся в воздух рядом с ним и пролетел мимо его лица. По крайней мере, она Это было необъяснимо. Она была ходячей загадкой, завуалированным существом, чья вуаль была плотью, отрешенным духом, блуждающим в обыденном мире. Дрим думал о ней, когда увидел, как она стоит у окна и прислушивается, и теперь ему казалось, что она похожа на человека, который стоит у двери, которую не решается открыть, но все же должен открыть. Ее невозможно было понять, невозможно было сказать, что ее глаза с тяжелыми веками — результат слишком яркого солнечного света или слишком обильного снегопада, что ее кроваво-красный рот устал от бесконечного одиночества, что ее спокойствие — это спокойствие отверженной. личность. Она существовала вне своей плоти, и все же ее плоть, такая холодная и в то же время наполненная неподвижной жизнью, существовала вне плоти [Стр. 53]другие люди. Как она стала женой Джеффри Уэсткотта и кто она такая, из какой семьи в долине она происходила, оставалось загадкой. Возможно, Хамфри Латроп, если его хорошенько поднапрячь, смог бы ее разгадать, но даже разгадка этих временных загадок вряд ли прояснила бы ее личность. Дрим был поражен своей реакцией на Марту Уэсткотт, и тихий голос разума продолжал вторгаться в его мысли, опровергая внезапное влечение. Но Дрим знал, что это восхищение не было обычным слепым поклонением. Он не влюбился в С первого взгляда было ясно, что он никогда не влюбится в Марту Уэсткотт. Что-то другое заставляло его строить такие мистические догадки о жене фермера. Одно ее присутствие будоражило его, и он не слишком усердствовал в попытках разобраться в этом, потому что знал, что это невозможно.

Его разум превратился в голодного осьминога, который вытянул дюжину с одним щупальцем, слабо цеплявшихся за все вокруг. Он вяло бродил в поисках просветления. Но ясного озарения, которого он искал, не было и в помине. Смутные огоньки, похожие на мерцающие болотные огни, на мгновение замерцали, а затем их поглотила тьма абсолютного невежества, которая сама по себе сводила с ума. Он искал что-то, что вряд ли можно было найти без самых очевидных подсказок. А подсказок не было. Ничего, кроме бесконечных домыслов, предположений, необоснованных[стр. 54] Интуиция, беспредметные догадки. Хотя он мог размышлять о Уэсткоттах и о жизни, которую они вели, все это ни к чему не приводило. На мгновение он усомнился в собственной рациональности, с насмешливой тщательностью мысленно указывая себе на то, что он выдумывает тайны из хаоса своего сбитого с толку разума. На самом деле не было ничего, что могло бы навести на мысль. Никаких резких переходов от привычного образа жизни, никаких мстительных вспышек зла, озаряющих эту долину, как ее озаряют молнии, никаких зловещих жестов, выявляющих то, чего никто не ожидал. Ничего такого не было Уэсткотты олицетворяли для него нечистоту бытия, которую он с ними ассоциировал. Все это было в его собственном сознании, в его беспокойной интуиции. Он войлок Размышляя об этом и испытывая эти чувства, он мог лишь дать волю своим мрачным фантазиям. Он мог быть глупцом... вполне возможно, что так оно и было... но даже это унизительное размышление не могло унять ту душевную тревогу, которая охватывала его, когда он думал о Мальборо и Уэсткоттах. Как будто где-то в дебрях его разума звучал далекий и забытый голос, который самым уверенным тоном говорил ему самые ужасные вещи. Он не мог уловить смысл сообщения. Он даже не слышал голос. Но каким-то образом он знал, что оно там и говорит с ним. Это было похоже на навязчивую идею, которая становилась все более очевидной по мере того, как он все больше и больше размышлял об этом. Теперь от этого было не уйти. Ему придется принять решение. Это, по крайней мере. Выхода нет....

[Стр. 55]

Дрим поднял голову, словно пловец, вынырнувший из мутных вод своих мыслей, и увидел впереди, наполовину скрытую деревьями, бесформенную массу фермерского дома Уэсткоттов. Он тут же остановился и нерешительно замер на дороге, размышляя, идти дальше или развернуться и вернуться в Мальборо. Даже во время медитации он знал, что шел по этой дороге с единственной целью и что не обретет душевного покоя, если вообще обретет, пока не достигнет ее. Свернув в сторону, он покинул дорогу и зашагал через кусты в поле, на луг Бидуэлла, который граничил с владениями Уэсткотта. Сухая трава хрустела под его ногами, а крупные кузнечики деловито прыгали вокруг примятой травы. Он слышал, как саранча издает скрипучие звуки. В остальном было тихо... стояла жаркая безветренная тишина, от которой он слегка задыхался, пробираясь к извилистому каменному забору, ограждавшему владения Уэсткотта. Добравшись до него, он поскользнулся в высокой сухой траве у обвалившегося края, где камень обрушился прямо на фермера. двор. С этой выгодной позиции он мог видеть глухую стену дома, когда-то грязно-белую, а теперь покрытую бесцветными разводами. Из трубы пристроенной кухни поднимался тонкий завиток дыма. Шторы на окнах были задернуты от солнца. Одинокий петух сонно повел боковым стеклянным глазом в сторону каменного забора и человека, спрятавшегося за ним. Дрим видел неровную каменистую тропинку, по которой он [Стр. 56] накануне вечером обошел дом вокруг. Он с удивлением обнаружил, что дом оказался гораздо короче, чем ему казалось в темноте. Тьма была такой. Она удлиняла предметы и искажала их форму. Около пятнадцати минут молодой доктор сидел на корточках в траве и наблюдал за домом и пустым двором. Он чувствовал, как солнце припекает его затылок, и ощущал острые стебли травы под собой. Теперь он подождет. До...

Дверь в задней части дома медленно открылась, и Марта Уэсткотт спустилась по ступенькам, держа в руке белый фарфоровый кувшин.

Дрим быстро наклонил голову и выглянул из-за неровных камней забора. Он увидел, как она медленно пересекла двор и остановилась у деревянного квадрата колодца. Она опустила ведро, опуская его вниз длинными ровными движениями руки. Когда она повернула голову, солнце заблестело на ее иссиня-черных волосах и мертвенно-белом затылке. Плавные изгибы ее широких плеч и руки были прекрасны. Она была похожа на роковую богиню в действии, в сонном действии. Астарте Сирийская. Это имя внезапно пришло на ум Дрим. Он не искал ее. Она пришла сама. Что ж... Астарте Сирийская, значит... злая богиня. Она подняла полное ведро на полку у колодца и, наклонив его, наполнила белый фарфоровый кувшин извилистой дугой воды, сверкавшей на солнце, как серебро. Затем она зацепила ведро и повернулась в сторону дома. [Стр. 57]Пока она это делала, ее взгляд скользнул по каменной стене и выжженному солнцем полю за ней. Ее глаза, большие, неподвижные и темные под тяжелыми веками, неотрывно следили за происходящим. Дрим, притаившийся в траве, почувствовал, как бешено заколотилось его сердце, и его лицо медленно покраснело. Было бы нелепо... Ее взгляд на мгновение задержался на том самом месте, откуда за ней наблюдал молодой доктор. Он видел огромные неподвижные зрачки, застывшие, как взгляд какой-нибудь огромной кошки, и крошечные алые кровяные мешочки во внутренних уголках ее глаз. Там не было абсолютно ничего Выражение этих глаз, казалось, проникало сквозь каменные стены. Они были застывшими озерами спокойствия, которые, казалось, воспринимали мир таким, какой он есть, без всякого удивления и со знанием, столь же древним, как и потемневшие от времени камни, на которых дремали сонные зеленые ящерицы. Дрим, прижавшийся к каменной стене, почувствовал, как все его тело охватило волнение. В его пересохшем горле возникло удушье. Руки, яростно сжимавшие высохшие стебли у его колен, затряслись, словно в параличе. Это длилось всего мгновение. Ее взгляд, по-прежнему ничего не выражающий, остановился на доме. Повернувшись, она медленно пошла обратно к двери, белый фарфоровый кувшин выделялся на фоне ее черного платья, и бесшумно вошла. Дверь за ней закрылась без единого звука. Дрим несколько минут стоял, прижавшись к каменной стене, боясь проверить, выдержат ли его ноги. Затем он поднялся и зашагал обратно по выгоревшей и ломкой траве, ломая ее. [Стр. 58]кусты у дороги. Он быстро шел по Лиминстерской дороге в Мальборо, не оглядываясь.

III

Глаза девушки были похожи на мокрые фиалки — такая глубокая синева, что это поражало. Миссис Слейтер сказала: «Дебора... Это доктор Дрим...» — и затем неохотно добавила: «Моя племянница... Дебора — моя племянница...» Дрим вспомнил, что поклонился и что-то невнятно пробормотал. Его не удивило, что у миссис Слейтер есть племянница. Она выглядела так, будто у нее есть племянницы. Кроме того, у всех жителей Новой Англии есть племянницы. Это проклятие этой страны. Это ... или ... ну, может, и нет племянниц. Все дело в семье, в дети, конечно. В Новой Англии теперь ценились дедушки. Но племянницы, племянники и кузены были предметом гордости. Например, невозможно было зайти в затхлую гостиную в Бэк-Бэй, не услышав что-то вроде: «Он — кузен...» или «Она — племянница...». Вот так оно и было. Приходилось, так сказать, прибирать к рукам своих дальних родственников. Или обратиться к сомнительному кузену (могло ли существовать такое слово?) связь и, таким образом, проникновение. Семьи рассеялись и распались; главный ствол треснул; остались только веточки. «Я — веточка Уинтропов». Веточка, которую унесло ветром, без листьев. Миссис Слейтер отодвинула его стул, и он опустился на него. [Стр. 59]Она смотрела на него трепещущими глазами. По всему столу сверкали глаза. Его мысли путались. Путались... путались.

Он изобразил на лице презрительное безразличие и стал ждать, когда ему придвинут дымящуюся миску с капустой. Длинные красные ломтики солонины лежали у его локтя, словно множество языков. Он аккуратно подцепил один вилкой и положил на свою тарелку.

Физиогномика, говорили они, сама по себе является наукой. Направление ума человека определяется изгибом его рта. Его Косой взгляд из-под нависающей брови. А как насчет мужчины с раздвоенной головой? А как насчет женщины с... о, чудесно! Капуста, бледно-коричнево-зеленая, блестящая крошечными капельками жира, оказалась у него под рукой, и он аккуратно отрезал от нее кусок. Долгая прогулка пробудила в нем голод. А теперь лица. Хитроумный студент окинул взглядом лицо и разгадал его так же легко, как разгадывают ребус, ребус, составленный для детского ума. Можно было предположить, что студент прав, но на самом деле никто не знал. И все же... в этом должно быть что-то еще. Если найти правильный ракурс, то лицо попал на приблизительную карту разума. Легко. Как достать кролика из шляпы. Но сначала нужно поймать кролика. Дрим аккуратно положил нож и вилку. У него кружилась голова. Головокружение. Слишком много солнца. Но если он хочет чего-то добиться, ему придется изучать лица, тайно выискивая полузабытые побуждения, расшифровывая... МиссисСлейтер спросил, не хочет ли он уксуса. [Стр. 60]капуста. Хорошо Боже, нет! — Спасибо, — сказал он и покачал головой. Он взял вилку и ткнул ею в дымящуюся гору капусты. С приподнятой части вилки капали маленькие капельки жира. Он огляделся по сторонам, скрывая напряженный взгляд за напускной невозмутимостью.

Его окружали жующие рты. Уолден Слейтер, преподобный Джордж Берроуз, пятеро маленьких Слейтеров с выпученными глазами и блестящими подбородками, по которым стекал капустный жир. И ... та девушка. Миссис Слейтер, разложив все по столу, со вздохом облегчения опустилась на свое место. Ее глаза затрепетали, когда одна из ее коричневых веснушчатых рук потянулась к блюду с солониной. По крайней мере, она была настоящей. Ее округлости выпирали из-под домашнего халата. Ее лицо было похоже на маленькую луну с вздернутым носом и широким ртом, который был опущен вниз. Уголки ее губ были опущены, а круглые глаза смотрели из-под набрякших век. Ее тонкие волосы соломенного цвета были собраны в пучок, и из него торчали головки трех металлических шпилек, похожие на крошечные арки для игры в крокет. В конце концов, она была тетей. Это было вполне разумно. Напротив нее длинная верхняя губа Уолдена Слейтера лихорадочно вцепилась в свисающий кусочек капусты. Губа верблюда. Его волосы торчали ежиком, а тысяча и одна морщинка на красной, обветренной шее шевелилась, когда он наклонялся. Он склонился над тарелкой. Пучок торчащих волос под нижней губой блестел от капустного жира. На лице были следы пота[Стр. 61] о подмышках его синей джинсовой рубашки. На его обгрызенных ногтях было немало темной мальбороской земли. Время от времени он поднимал водянистые серые глаза и быстро оглядывал стол. Густые брови над ними, поросшие невзрачными волосками, поднимались и опускались, пока его длинная челюсть двигалась вверх и вниз. Воткнув вилку в длинный кусок солонины, он ловко подбросил его вверх и поймал губами, которые, казалось, были резиновыми и растянулись ему навстречу. Это был триумф координации, и Дрим наблюдал за ним с довольным и сонным видом. с удовлетворением. Вот если бы он мог поймать солонину вот так... на лету, так сказать... Пятеро маленьких Слейтеров стучали подкованными ногами по ножкам стульев, пока жевали. Дайте им время. Они станут такими же ловкими, как Уолден. Они были сплоченным квинтетом. Они с грохотом мчались в школу и с таким же адским грохотом возвращались к ужину. Их незрелые умы были маленькими мутными кругами, в которые учитель бросал бракованные жемчужины. Драгоценности опускались на дно, и их больше никто не видел.

На мгновение мысли Дрима обратились к образовательным процессам. Завтра это сообщество в Мальборо изменится. Оно будет обновлено пятью маленькими Слейтерами и их сверстниками. Что они сделают с долиной и мрачным городом? Останутся ли вещи такими же? Исчезнет ли эта постоянная тень таинственности, нависшая над [стр. 62]Исчезнет ли это место или его тьма, подобная неосязаемой тьме невидимых крыльев, станет еще глубже и останется с нами? Кто мог предсказать, как будут обстоять дела в недалеком будущем? Не было никаких причин, по которым внешний мир должен был оказывать слишком сильное влияние на Мальборо, ведь, в конце концов, долина была тупиком, тайником, куда Прошлое засунуло беспорядочный клубок инстинктов и традиций и оставило их там гнить на солнце. И Дрим, казалось, видел, как Мальборо будущего растягивается, словно труп, в ярком солнечном свете. долина и стремление... стремление... Он содрогнулся от внезапно представшей перед его мысленным взором картины: белая прокаженная масса, борющаяся за жизнь, мертвая и все же не умирающая, с закрытыми глазами, которые постоянно дрожат, с синими губами, отвисшими над желтыми гнилыми зубами, с длинными костлявыми пальцами, которые разжимаются и сжимаются, борясь с... трупное окоченение времени. Он медленно положил...

— Если вам угодно!

Бледное лицо преподобного Джорджа Берроуза умоляюще обращено к нему. Механическая часть мозга Дрима медленно осознала просьбу.

— Капуста? Какая капуста? Ах да, — поспешно сказал он и пододвинул к себе опустошенное блюдо с застывающим жиром.

Мистер Берроуз, чье лицо выражало суровость и неодобрение, с некоторым презрением принял блестящие остатки [стр. 63]с некоторой суровостью. Как маленькая лошадка. Как маленькая желтая иссохшая лошадка. Мистер Берроуз определенно был похож на лошадь. Дрим позволил себе окинуть проповедника взглядом, в котором читалось легкое любопытство. Хотя он сидел с ним за одним столом два года, у него никогда не возникало такого желания понаблюдать за худощавым служителем Господа. Теперь он это сделает. Он запечатлеет его в своем сознании, как бабочку в коробочке. Он вонзил бы острый шип своего понимания в иссохшую грудь преподобного Джордж Берроуз. Проповедник опустил голову и успешно ускользнул от своего молчаливого инквизитора. Дрим чуть не крикнул: «Эй, ты!» Лысый лоб проповедника склонился над второй порцией капусты. Темные волосы, начинавшиеся от высокого лба, спускались вниз и терялись в заплесневелом черном пальто, накинутом поверх грязного воротника. Кожа мужчины была такой же желтоватой, как у китайца с желтухой. Несмотря на то, что лицо было частично скрыто забавным ракурсом, Дрим мог разглядеть довольно вытянутое лицо с высокими скулами, Широко расставленные глаза и большой рот. «Он поднимет голову и заржет на меня через минуту», — подумал Дрим. Проповедник действительно поднял голову, но не заржал. Вместо этого он мгновение пристально смотрел на молодого доктора пугающе неподвижным взглядом, а затем переключил внимание на свою капусту. Дрим без всякой причины смутился от этого бесстрастного взгляда и поспешно перевел глаза на что-то другое.

[Стр. 64]

Глаза девушки были похожи на мокрые фиалки — такая насыщенная синева, что просто поразительно.

Миссис Слейтер сказала... Ну да, она была племянницей... Племянницей из Новой Англии. Вот это было забавно, потому что она совсем не была похожа на племянницу. Племянницы были... о, племянницами! Она была стройной и гибкой, в непритязательном сером платье с крошечным белым воротничком и манжетами. Она ела изящно, откусывая кусочки солонины, которые она поднимала на кончике вилки, зажатой в самой маленькой руке из всех, что Дрим когда-либо видел. Ее до смешного миниатюрный ротик был слегка прикушен, как будто его ужалила пчела-подросток, так сказать, самым крошечным из своих жал. Ее волосы были ярко-медного оттенка, из тех, что... ну, подумала Дрим, наверное, на ощупь как теплый туман. Теперь, когда он смотрел на нее прямо, он видел, какая она фарфоровая, Какая хрупкая и утонченная. Такая племянница для миссис Слейтер! Это было почти невозможно, и взгляд Дрим быстро скользнул по пятерым детям, которые болтали ногами и жадно ели, а также по Уолдену Слейтеру, который успешно расправлялся с куском солонины, отчаянно пытавшимся ускользнуть от его безжалостной вилки. Взгляд молодого доктора вернулся к девочке. Дебора. Ее звали Дебора. Миссис Слейтер сказала... Девочка подняла голову и поймала взгляд Дрим, сверкнув своими абсурдно голубыми глазами. Едва заметная улыбка коснулась ее поджатых губ, и она вернулась к еде. Дрим вдруг почувствовал прилив сил. Дело было не в том, что он заботился. [Стр. 65]Он не был ловеласом ни в каком смысле этого слова. Просто трудолюбивый врач, который в данный момент пренебрегал своей работой из-за некоторых глупых навязчивых идей, которые отвлекали его от дел. Эти навязчивые идеи должен был развеять Хамфри Латроп. Он собирался встретиться с Хамфри во второй половине дня, зайти к нему попозже и, возможно, выкурить с ним трубку. В любом случае... Дебора снова подняла глаза. Ее взгляд, казалось, говорил: «Мы с тобой в одной лодке, да? Племянница? Какой абсурд!» Дрим отодвинул тарелку и стал ждать, когда кто-нибудь заговорит.

Никто не ответил. У Мальборо всегда было так. Над столом повисла жадная тишина.

Уолден Слейтер, преодолев сопротивление последнего кусочка солонины на своей тарелке, неуклюже поднялся на ноги, пару раз провел по ним скребком, изрыгнул торжественную элегию ветра над своей трапезой и повернулся к двери. Он вышел, волоча за собой длинные руки. Его уход послужил сигналом к тому, что все застучали стульями. Пятеро детей ринулись на передний двор, чтобы в течение пятнадцати минут угрюмо играть, пока предупреждающий звонок из маленькой однокомнатной школы через дорогу не сделает их еще более угрюмыми. Мистер Берроуз тихо подошел к окну и Он стоял там и напевал «Rock of Ages». Он ужасно фальшивил, его голос гудел и ныл, упорно цепляясь за одну ноту. Его неподвижный взгляд рассеянно блуждал по Деборе, пока он убаюкивал свой ужин. Дрим сказал:

— Так вы племянница миссис Слейтер?

[Стр. 66]

Девочка радостно подняла глаза.

— Ее бедная родственница, — ответила она. — Она очень добра ко мне. После смерти отца она...

— Ты могла бы принести какую-нибудь посуду, — решительно вмешалась миссис Слейтер.

Она была маленькой девочкой и несла стопку грязных тарелок с инстинктивной грацией, которая радовала Дрим. Вернувшись, она снова обратила свой сияющий взгляд на молодого доктора.

— Знаешь, мы жили в Лиминстере, — сказала она.

Дрим не знал ответа, но понимающе кивнул.

— Может быть, вы читали об отце, — продолжала девочка, складывая блюдца в высокую стопку. — Об этом писали в окружной газете. На него упал мешок с цементом. Знаете, как это бывает.

— Конечно, — вежливо ответила Дрим.

«Господь дает, и Господь берет», — промурлыкал мистер Берроуз. Он прервал свое гудение, чтобы произнести этот перл божественной мудрости, а затем тут же продолжил.

— Он умер через полчаса, — добавила девочка.

— Правда? — воскликнула Дрим.

Он с интересом наблюдал за ее уходом. Напевание мистера Берроуза действовало ему на нервы, и он беспокойно ерзал под его унылый гул. Проповедник был похож на старую больную бронхитом пчелу. Он стоял в окне, поджав свой большой рот, слегка наморщив лошадиный лоб, и с грустью намекал, что скала [стр. 67] была рассечена специально для него. Самым жалобным из своих стонов он возвестил о своем жгучем желании прильнуть к Его груди. «Да обрушится оно на тебя и раздавит!» — мстительно подумал Дрим, когда нескончаемый стон начал действовать ему на нервы. Он в некотором предвкушении ждал возвращения девушки. Но не она вошла в дверь и собрала остатки еды. Это была миссис Слейтер, миссис Слейтер с бегающими глазками и быстрыми неуклюжими движениями. Дриму захотелось улыбнуться, но вместо того, чтобы поддаться этому порыву, он встал и неторопливо направился к двери. За ним последовал мрачный вой, который пополз вверх по его спине и мягко подтолкнул его к жарким лучам полуденного солнца. У притолоки он остановился и оглянулся. Заплесневелое черное пальто и продолговатый овал черных волос. За ним — бесформенное гудение, которое уныло искажало беспомощную мелодию гимна. Коренастая женщина складывала скатерть в красно-белую клетку. Теперь на ее лице не было ни единого выражения. Большие часы тикали. Тоже без выражения. Дизайн с водопадом на розовых обоях. Изогнутая розовая вода непристойно стекает на черные плинтусы. Разбросанные стулья незаметно прислонить к стене до ужина. Они стояли около него, удрученные, в ожидании прикосновения руки... что это было? Он вышел из дома и оказался на улице. Жара была невыносимой. Она надвигалась на него на алых лапах и дышала ему в лицо. Он стоял, глядя на пустынную улицу, прежде чем вернуться [Стр. 68]в соседний кабинет в маленьком коттедже. Ни за что. Абсолютно ни за что. Вот и все. Вот где он стоял. Вот куда они поместили его. Племянница, да? А почему бы и нет? У миссис Слейтер, наверное, с десяток племянников и племянниц живут в радиусе десяти миль, и тот факт, что он то, что она не видела никого из них два года, на самом деле ничего не значило. Миссис Слейтер была такой. Мальборо был таким. Она не хотела, чтобы девочка слишком сближалась с ним. Чтобы рассказывала ему что-то. Даже очевидные вещи. Смешно. Он бы засыпал девочку вопросами за ужином и шокировал, поражал, приводил в замешательство и выводил из себя весь стол. Что ж... Он стоял, улыбаясь своим мыслям. Пусть тогда... Что бы это значило? Он становился не только нервозным, но и безрассудным. Пора было навестить Хамфри Латропа. Определенно, Мальборо становился... Он медленно подошел к своей двери и положил руку на полированную ручку.

[Стр. 69]

Глава Третья

Я

Доктор Хамфри Латроп был настолько огромен, что ему было трудно передвигаться даже с помощью двух сучковатых тростей, которые лежали по обе стороны его гигантского кресла с подлокотниками. Кресло зловеще скрипело, когда его массивное тело, которое, казалось, медленно перекатывалось, как остывающая лава, подавалось вперед во время хриплого разговора. Он сидел, похожий на огромную добрую медузу. Его живот покоился на огромных круглых бедрах и яростно натягивал жилет, расшитый блёстками и тюленями, а тройные подбородки дрожали под морщинистым лицом. Его широкие плоские ступни были обуты в удобные тапочки, которые напоминали пару сумок «Гладстон» среднего размера. Его черный бархатный смокинг, пропахший табаком, развевался на нем, как объемный плащ. Полированная лысина его круглого черепа была втиснута в шапочку, которая сидела на нем плотно, как вторая кожа. На его затылке заиграли жировые складки, когда он вытянул пухлую руку и поднял крошечную зеленую чайную чашку массивной ладонью. При каждом движении он тихо постанывал. Приятный шипящий звук перекликался с протестующим скрипом его перегруженного кресла. [Стр. 70]Дрим, сидевший напротив него на краю стула, одобрительно и уважительно смотрел на старинного друга своего отца. Он увидел лунообразное лицо и обвисшие щеки, загорелые под множеством солнечных лучей и изрезанные замысловатой сетью морщин (которые Латроп называл «моей картой в вечность»), и большие голубые умные глаза, глядящие из-за золотых дужек очков, которые едва держались на носу. Как и всегда, он испытал странное чувство неполноценности и полной доверия к мудрости старого доктора. Хамфри Латроп был не просто давним другом. Он был воплощением честности и мудрости, великим дрожащий идол, из чьих уст исходили советы и окончательные выводы, сделанные на основе пережитого. Он был Магометом, превратившимся в гору. Пятьдесят лет он был единственным медицинским советником Мальборо, и только после того, как его тело достигло таких размеров, что он уже не мог передвигаться, садиться в свой старый ржавый экипаж и вылезать из него, он передал свою скудную и неблагодарную практику сыну своего друга детства. Он сделал это с тревогой и сожалением, потому что не доверял причудам молодых в этой профессии которому он следовал на протяжении полувека. Он был старомодным, чертовски старомодным. Он считал, что главное лекарство для врача — это здравый смысл, смешанный с капелькой мяты. Ему было достаточно предложить больному самое простое средство, и он с недоверием относился к тому, что называл «прикладной книжной ученостью», когда речь шла о практическом лечении болезней[Стр. 71] Он был обеспокоен. Он снова и снова напоминал, что в Мальборо не было редких болезней. Дети рождались обычным образом, а мужчины и женщины умирали так, как умирали всегда. Между этими двумя важными датами были детские болезни: свинка, дифтерия, скарлатина и корь. После этого случались несчастные случаи, порезы, ушибы и переломы, а затем такие серьезные заболевания, как брюшной тиф, хронические проблемы с желудком (которые, насколько Доктор Латроп беспокоился о желудке, почках и печени), а также о пневмонии. Он насмехался над аппендицитом, называя его «аристократическим заболеванием». боль в животе». Несмотря на свои врачебные ограничения и, возможно, из-за крепкого здоровья своих пациентов, он считался необычайно успешным практикующим врачом. Громоподобный стук его больших плоских ступней и трости были предвестниками облегчения. Больше всего в нем Дрима впечатлили острота и проницательность его ума, если отвлечься от его упрямого отношения к медицине. Хоть он и был недалеким стариком-врачом, он был человеком, способным рассуждать на общие темы и о жизни в целом, дальновидный, рассудительный, склонный к умозрительным рассуждениям и чрезвычайно проницательный. Он смешивал свои наблюдения с некоторой долей воображения и ограничивал их самодовольным фатализмом, который был скорее смутно-задумчивым, чем резким. Поэтому всякий раз, когда Дрим затруднялся с выбором, он обращался к Лэтропу, находя в нем живой источник поддержки и уместных комментариев. В этот момент[Стр. 72] он пытался сформулировать проблему, которая не давала ему покоя. Старый доктор, прекрасно понимавший цель визита, с некоторым удивлением наблюдал за ним, его голубые глаза поблескивали за золотыми очками.

— Вчера вечером меня вызвали на ферму Уэсткоттов, — наконец сказал Дрим. Он отодвинул чашку от края маленького столика.

Голубые глаза Латропа широко раскрылись, а затем закрылись. Он тихо охнул и выпил свой чай, подув на обжигающую жидкость, а затем поставил чашку на стол. Она громко звякнула в тишине комнаты. Дрим услышала монотонное жужжание мухи в шторах у окна.

— И что? — наконец спросил Латроп. Затем он, похоже, решил закрыть эту тему. Он потянулся за своей почерневшей трубкой из кукурузного початка и набил ее табаком из банки, стоявшей на столе.

— Ты нечасто ко мне заходишь, Дэниел, — сказал старый доктор, зажигая спичку, поднося ее к трубке и с хрипом затягиваясь. Трубка не затягивалась. — Черт возьми! — воскликнул он, откладывая обугленный кукурузный початок и оглядывая комнату со спокойной доброжелательной улыбкой.

— Я редко с кем-то встречаюсь, — несколько уныло заметила Дрим.

Латроп быстро взглянул на него, поджав свои большие губы.

«Я предупреждал тебя, что это не место для молодого человека, — сказал он. — Ты не можешь здесь ходить. Здесь не на что смотреть, а тем более нечего делать. Я не против, но [стр. 73] я старик и не смог бы ходить, даже если бы захотел. Мне приходится сидеть в этом кресле, как старому ревматику-бегемоту, и смотреть в окно».

— И никто не проходит мимо, — мрачно добавила Дрим.

Огромное тело перед ним издало тихий смешок.

— Ничего, кроме солнца, дождя, облаков, снега и ночи, — перечислял Лэтроп, загибая пухлые пальцы. — Но я не против. Не так уж плохо, когда кресло стоит на солнце и можно в нем дремать. Это меня согревает.

«Я тоже не возражала, — сказала Дрим, — по крайней мере, до вчерашнего дня. Потом мой разум снова заработал, и мне стало любопытно. Я хочу знать, почему все так, как есть. Я хочу знать о людях и о том, почему сообщества такие, какие они есть».

— Все просто, — заявил Латроп. — Окружающая среда ... кровь ... селекция.

Трими нетерпеливо взмахнула рукой.

— О, я знаю, — сказал он. — Я все это знаю. Но за всем этим стоит нечто, что ползает в земле, взбирается на деревья, выглядывает из пустых оконных проемов и кружит вокруг вас, когда вы идете по улице, и... — он резко оборвал себя. — Вы верите в магию, Хамфри? — внезапно спросил он.

Латроп усмехнулся и захрипел, нащупывая платок в боковом кармане смокинга. [Стр. 74] Его сморкание было похоже на звук трубы.

— Вот и все, — сказал он. — Вот и все. Боже мой, боже мой.

Он снова взял трубку, поискал перочинный нож в кармане брюк и начал прочищать неподатливую чашу.

— Дэниел, — сказал он, — я скажу тебе, во что верю. Возможно, это тебе поможет, а может, и нет.

Он замолчал и хранил молчание до тех пор, пока трубка не была прочищена, наполнена, зажжена и не задымилась. Затем он откинулся на спинку скрипучего кресла и стал смотреть на Дрима безмятежными голубыми глазами сквозь золотые очки.

— Вам придется простить меня за непоследовательность, Дэниел, — начал он. — Я никогда не разрабатывал систему. Я был слишком ленив и слишком осознавал собственное невежество, чтобы это делать. Но у меня есть определенные инстинктивные убеждения, и я полагаю, что они не искажены новомодными представлениями, которые называют современной психологией. Я думаю, что у нас есть два способа классифицировать то, что кажется нам странным и загадочным: сверхнормальное и сверхъестественное. Я не говорю «нет» ничему из того, что связано со сверхъестественным. Я отворачиваюсь от всего сверхъестественного. Это не так Разумно. Это даже неразумно с духовной точки зрения. Например, самые обычные изобретения сегодня показались бы сверхъестественными триста лет назад, хотя в то время они были просто необычными, существующими в неизведанной области, недоступной для понимания.[Стр. 75] и расследование дня. Итак, сегодня мы верим, что вещи, которые кажутся сверхъестественными, существуют лишь в нашем Неизведанная территория и то, что завтра, или в следующем году, или в следующем столетии станет для нас привычным. Между радио и Ионой во чреве кита огромная разница. Одно — сверхнормальное, другое — сверхъестественное. Человека не слышно из Сан-Франциско в Нью-Йорке, как принято говорить, но механическое изобретение передает звук его голоса. Это сверхнормально, но возможно. Но Иона в чреве кита не представлен каким-либо механическим устройством. Его не переносят туда и не представляют с помощью каких-либо ультразвуковых волн. Он просто там, его физическое «я». Это сверхъестественное. Человек, который опускает голову в ведро с водой и держит ее там три часа, а затем выходит из воды невредимым, — это сверхъестественное. Но человек в водолазном костюме с прикрепленными кислородными баллонами, который погружается под воду на три часа, — это просто сверхнормальное. Я верю в сверхнормальное — в обширную и все еще неизведанную область, которая простирается перед нами, но я не верю в сверхъестественное.

«Ты веришь в научное объяснение всего на свете», — сказала Дрим.

— Я бы так не сказал, — ответил Латроп, поджав губы. — Нет, сэр, я бы так не сказал. Я бы даже сказал, что есть вещи, которые я считаю сверхъестественными и которые не могут быть объяснены никакой научной теорией. Я не верю в [стр. 76]левитация столов с помощью рук духов, хотя я не утверждаю, что столы не левитируют. Я не верю, что эктоплазма — это материализация мертвых, но и не говорю, что для глаза в ней нет ничего необъяснимого. Я не верю, что мертвые говорят устами живых, хотя и не утверждаю, что слова, слетающие с уст медиума, всегда принадлежат ему самому.

Доктор Латроп помахал трубкой в сторону Дрима.

“Я верю в тайны”, - настаивал он. “Я верю, что эти тайны в редкие моменты подозреваются умом, но никогда не разгадываются на самом деле. Я не верю, что мы когда-нибудь их разгадаем. Насколько я знаю, они перемещаются по другому временному кругу, или в другом измерении, или еще где угодно на ваш выбор. Но я требую, чтобы их называли сверхнормальными, а не сверхъестественными ”.

— Значит, вы верите, что в Мальборо есть что-то сверхъестественное? — спросил Дрим, наконец найдя кратчайший путь к мыслям, которые так и бурлили у него в голове.

Латроп кивнул, и Дрим торжествующе рассмеялся.

«Тогда вы понимаете, что я имею в виду, — сказал он, — когда говорю, что за всем этим что-то стоит, что-то в почве, в воздухе и даже в самих домах», — и он махнул рукой в сторону окна.

— Да, да, — согласился Латроп, — я этого и не отрицал, верно? В каждом сообществе есть свои сверхъестественные аспекты, своя запутанная паутина тайн, парящая в воздухе, как тонкая нить [стр. 77] над ним. Мы все связаны со сверхъестественным. Я это признаю. Куда бы вы ни пошли, вы непременно упретесь в темную стену непроницаемой тишины, которая говорит без слов и всегда на чужом языке.

Худощавое лицо Дрима стало серьезным, когда он придвинул свой стул ближе к маленькому столику и протянул руку ладонью вверх в сторону Латропа.

«Возможно, это и так, — сказал он. — Но ощущения, которые я испытываю в Мальборо, совсем другие. У каждого сообщества есть своя странная аура, которая исходит от него. Даже самый быстрорастущий город, выросший рядом с нефтяными скважинами или золотыми приисками, говорит на языке, который можно назвать иностранным. Но он говорит о чем-то смелом, ярком или прогрессивном. Он тянется к какому-то сиянию в авантюрном небе над ним. Я был в Нью-Йорк. Я поднял глаза к небу и увидел, по крайней мере, в своем воображении, тысячу сверкающих шпилей, которые были отражением не не о чудовищных гранитных глыбах вокруг меня, а о Городе за городом, о великом, безумном, впечатляющем, неугомонном стремлении, на котором зиждутся бесконечные основы этого конечного мегаполиса. Это было потрясающе, но не страшно. Говорю вам, Мальборо — это нечто иное.

Латроп беспокойно заерзал, его огромная туша подалась вперед, отчего стул пронзительно скрипнул.

«Я говорил тебе, когда ты только приехал, что Мальборо — это другое», — сказал он. В его глазах читалось растущее недоумение.

[Стр. 78]

— Я знаю, что ты это сделал, — ответила Дрим, — и, рассказывая мне так много, ты не рассказал ничего. Ты сказал мне, что здесь есть порода жителей Новой Англии, которую я никогда раньше не видела. Теперь я это признаю. Но чем эта порода отличается от других? Этого ты мне не сказал. Ты сказал мне, что смесь этического и дионисийского безумия породила предков этих людей, Бидуэллов, Барнсонов, Уэсткоттов и Слейтеров. Ну и что это значит? Ты открыл передо мной дверь в темную комнату, дверь, которую я должен был открыть сам рано или поздно, но ты не дал мне этого сделать. лампа. Знаете, что я чувствую, когда думаю о Мальборо?

Латроп медленно покачал головой, его обвисшие подбородки под круглым лицом затряслись, как сережки у петуха.

«Я постоянно думаю об ужасном мертвом теле, о белой прогнившей массе плоти, которая стремится жить, — тихо ответила Дрим. — Темные круги вокруг закрытых глаз дрожат, синие губы отвисли, а длинные пальцы, сопротивляясь трупному окоченению, медленно разжимаются. На ладонях лишь тени».

— Боже правый! — воскликнул Латроп, поспешно хватаясь за чашку с холодным чаем. Через мгновение он хрипло рассмеялся.

— У тебя воображение как у дешевого ужастика, — заметил он.

[Стр. 79]

— Правда? — спросила Дрим. — Вы действительно так думаете, доктор?

Латроп допил свой охлажденный напиток, поставил чашку на стол и повернулся к своей трубке из кукурузного початка.

— Послушай, Дэниел, — скомандовал он. — Хочешь, я выпишу тебе рецепт? Ты страдаешь от нервного расстройства. У тебя проблемы с пищеварением. Ты хорошо спишь? Как насчет хорошего отпуска? А? Что?

Дрим покачал головой.

— Со мной все в порядке, Хамфри, — сказал он. — Ты не можешь так от меня избавиться. Ты должен мне все рассказывать.

Латроп громко вздохнул.

— Я вам кое-что рассказывал, — заметил он. — Я рассказывал вам о том, во что верю. Позвольте мне продолжить. Возможно, для вас в этом будет какой-то ключ к разгадке.

Он на мгновение замолчал и громко присвистнул, обводя комнату голубыми глазами.

— Позвольте поделиться с вами некоторыми из моих отстраненных размышлений, — сказал он наконец. — Я верю в чувство прошлого. Я верю, что оно само по себе является живым побуждением, но также верю, что его можно объяснить. В любом месте, где люди живут достаточно долго, возникает тонкая ткань связанных между собой идей, уходящих корнями в глубь веков. Я верю, что из этого чувства прошлого можно вывести философию жизни. Я считаю, что жизненная философия может расшатать мозг, если она основана на достаточно смутных исторических побуждениях и заставляет человека принимать сверхъестественное[стр. 80] за реальность. Явления, связанные со сверхъестественным. Я верю в силу фанатизма. Многие вещи можно рассматривать как проявления фанатизма — фанатизм эго, фанатизм зла, фанатизм добра, фанатизм суеверия, фанатизм смещенного исторического восприятия. Одно только последнее заслуживает отдельного трактата. Я верю в то, что более сильная воля может внушать более слабым волюм, заставляя их превращать реальность в тайну. Я верю в то, что коллективное внушение толпы формирует кажущуюся атмосферу в любом сообществе. Говорят ли вам эти мысли что-нибудь о Мальборо?

— В каком-то смысле, — ответила Дрим. — Но этого недостаточно. Дай мне ключ ко всему этому, Хамфри, ведь ты должен его знать. Ты прожил здесь полвека, и у тебя была возможность наблюдать.

— Не больше, чем ты, — быстро ответил Латроп. — Разве я не намекал тебе, что праздное любопытство — худшее из зол? Дэниел, ты не должен пытаться вникать в суть вещей слишком глубоко. Возможно, я мог бы рассказать тебе достаточно, чтобы пробудить в тебе невыносимую скрытность. Ты бы ходил и присматривался к людям, следил за их движениями, шпионил за их действиями, догадывался об их мыслях, реакциях и движущих мотивах. И рано или поздно тебя будут знать как Пола Прай. Ты потеряешь свою практику, и это станет невозможным. чтобы ты жил в Мальборо. Говорю тебе, — и доктор громко хлопнул себя по толстому колену, — эти люди не будет подвергаться наблюдению и анализу. Оставьте в покое, и так все хорошо».

[Стр. 81]

Дрим поднял брови.

— Я не Пол Прай, — сказал он наконец. Латроп, похоже, воспринял это замечание как завершение разговора, и его веселость, несколько поутихшая из-за настойчивости Дрима, вернулась. Он с силой ударил тростью по полу, и через мгновение в дверь высунулось вытянутое лицо с резкими чертами.

— Люсинде, — приказал Латроп, — принеси бутылку яблочного джина и два стакана.

Лицо с кислой миной вытянулось еще больше. Тонкий рот, представлявший собой всего лишь щель на морщинистом лице, сжался в суровом неодобрении.

— Ты сегодня утром объелся яблочного джема, — объявил высокий гнусавый голос.

— Я собираюсь выпить еще, — невозмутимо ответил Латроп.

Фигура на мгновение замерла в дверном проеме, а затем исчезла под звук громкого вздоха.

Латроп подмигнул Дрим.

«Старый дурак, — сказал он. — Люсинде сорок лет, а она до сих пор считает меня легкомысленным развратником».

— Вы верите в Бога? — внезапно спросил Дрим, по-видимому, озвучивая какую-то мысль, которая пришла ему в голову. Теперь настала очередь Латропа вздохнуть так же громко, как вздохнула Люсинда.

— Дэниел, Дэниел, — сказал он, качая головой. — Можешь ли ты объяснить мне, что ты имеешь в виду, говоря о Боге?

[Стр. 82]

— Это старый способ увильнуть, — нетерпеливо сказала Дрим. — Вы верите, что после смерти мы остаемся самими собой?

«Я верю, что мы существуем как личности тысячей и одним способом — через глаза, разум и слова, сказанные или написанные», — ответил старый доктор.

«Верите ли вы, что после смерти мы остаемся в сознании самих себя как личности?» — настаивала Дрим.

— Нет, — устало ответил Латроп.

Дрим вернулся к своим мыслям, и мгновение или около того пролетело незаметно. Тишину в комнате нарушало лишь жужжание мухи, все еще запутавшейся в оконной занавеске. Она громко взвизгнула, слепо метнувшись из мягких складок ткани на твердую поверхность прозрачного стекла.

«Даже при жизни, — добавил Латроп, — я не верю, что мы существуем как личности сами по себе, хотя, конечно, наше сознание, будучи тем, что оно есть, не может сказать нам ничего другого».

Дверь распахнулась, и над подносом, на котором стояла бутылка яблочного джина янтарного цвета и два зеленоватых бокала, появилось кислое лицо Люсинды. Она молча подошла к столу и поставила на него свою ношу. Люсинда была высокой и худощавой, а ее руки — необычайно тонкими. Ее вытянутое лицо, маленькие черные глаза и поджатые губы выражали глубокое неодобрение, скрытое под тонкими седеющими волосами, собранными в пучок на затылке.

[Стр. 83]

— Думаю, тебе хватит одного бокала, Хамфри, — пожаловалась она, отступая от стола, как высокий и неуклюжий жеребенок. У двери она повернулась, чтобы сказать последнее слово.

«А молодым людям стоило бы заняться чем-то получше, чем сидеть и пить алкоголь, когда вокруг полно больных, которым нужна помощь».

Дверь за ней с шумом захлопнулась. Хриплый смешок Латропа последовал за ней на кухню.

— Старый дурак, — сказал он мягко и нежно, наливая янтарный ликер.

Дрим рассеянно принял предложенный ему стакан и поставил его на край стола. Он громко вздохнул, и Лэтроп, глядя поверх своего бокала, довольно нахмурился, но ничего не сказал.

— Почему ты уводишь разговор в сторону, Хамфри, всякий раз, когда я упоминаю Уэсткоттов? — спросил наконец молодой человек с резкими нотками в голосе.

— Правда? — мягко спросил Латроп.

Дрим ничего не ответила, но сделала небольшой глоток яблочного джекфрута.

— Хорошо, не правда ли? — спросил старый доктор с изрядной долей энтузиазма. — Национальный напиток Новой Англии, — продолжил он. — Евино варево, — заключил он, допивая стакан.

— Что ты знаешь о Еве? — с натянутой улыбкой спросила Дрим.

Лэтроп хрипел целую минуту, а затем,[стр. 84] с большим трудом дотянувшись, пощупал ребра Дрима. Затем его лицо посерьезнело.

— О боже! — сказал он. А потом добавил: — Я не отвлекал тебя, Дэниел. Я просто не обращал на тебя внимания.

Дрим медленно допил свой напиток и поставил стакан на стол. Он сказал:

«Я разузнаю про Уэсткоттов. Я был в фермерском доме и могу сходить туда еще раз».

— Они пригласили тебя обратно? — спросил Латроп.

Молодой человек угрюмо смотрел на него через стол. Латроп беззаботно улыбнулся и налил себе второй стакан яблочного джина.

— Ты напьешься, — заметила Дрим.

— Не надейся! — прохрипел старый доктор. — Я вырос на этом напитке. Я впитал его с молоком матери.

— Это ложь, — ответила Дрим. — Дома тебе не разрешалось пить ничего крепче молока.

— Откуда ты это знаешь, Дэниел? — спросил Латроп с легким удивлением. Он осушил полстакана и вытер рот. Дрим упорно сидел в своем кресле.

— Что ж, — сказал старый доктор со вздохом поражения. — Я сдаюсь. Что вы хотите знать о Уэсткоттах?

— Всё, — объявил Дрим. Он не изменил позы, но в его глазах на мгновение вспыхнуло возбуждение.

Лэтроп покачал головой. “Я не могу вам этого сказать, - сказал он [Стр. 85], - потому что я не знаю всего. Но я расскажу тебе то, что знаю, и ты сможешь извлечь из этого максимум пользы. С этой преамбулой.... - Он прочистил горло. “ Ты просто изматываешь мужчину, Дэниел. Я отступая от правил всю жизнь. Это до добра не ты или я!”

Он набил свою вездесущую трубку и закурил. В воздухе повис пиратский запах.

«Я приехал в Марлборо в 1857 году, — сказал он. — Новая Англия в 1857 году была странным местом. Старый мир разваливался на части, и уже мелькали, очень слабо, проблески нового миропорядка. Это было вскоре после того, как Дэн Уэбстер вышел из партии. На Чарльза Самнера нападали прямо на его месте в Сенате, а аболиционисты бушевали. Это было странное время, потому что республика мчалась прямиком в пропасть. Это были «права штатов» и «ниггер, ниггер, у кого тут ниггер». Ниггер всегда был в чьем-то поленница. В ней показалась лохматая голова, и фермеры которым не нужна была негритянская рабочая сила, ворчали, как ежи, из-за отмены рабства. Я был довольно молод и не слишком переживал за судьбу нашей уважаемой Республики, поэтому не слишком размышлял о вещах (вы бы назвали их феноменами, Дэниел), которые для меня были не более чем теоретическими проблемами. Моей задачей было исследовать все пути и дороги Мальборо, лови рыбу в ручьях, охоться на летучих мышей, собирай чернику и спи на солнце. Не думаю, что я много думал о людях, которых [стр. 86]Я с ними познакомился. Большинство из них были забавными. Один из них произвел на меня довольно сильное впечатление. Я любил слоняться по Лиминстер-роуд, и там я часто встречал его, когда он топал по камням своей тростью. Это был старый капитан Юрайя Кэрриер. Он был товарищем по кораблю Готорна из Салема, того самого, который умер от лихорадки в Суринаме и чей сын писал книги.

Он замолчал и потянулся за банкой с пивом. Затем он сказал:

«Есть ли что-то безумнее, чем писать книги, Дэниел? Это абсолютный идиотизм, последний вздох сумасшедшего».

— Все это к чему-то ведет? — спросила Дрим.

Латроп хрипел. Он сказал:

“Более или менее”.

Он откинулся на спинку стула и продолжил свой бессвязный рассказ.

«Давайте, мой нетерпеливый юный друг, сделаем паузу и поразмышляем о капитане Юрии Кэрриере. Он был из тех людей, которых больше не существует. Он охотился на китов в Тихом океане, терроризировал и грабил жителей Таити, наживался на африканском золоте Побережье, водил с собой маньчжурку в качестве любовницы, удалился от дел, вернулся в Мальборо — ведь он здесь родился, — присоединился к конгрегационалистской церкви, женился, вырастил детей и стал обычным столпом Новой Англии. Днем он был столпом дыма, потому что его табак был отвратительным, а ночью — столпом огня [стр. 87]ночью, потому что его погреб был полон ямайского рома. Это был высокий мужчина с торчащими седыми волосами и засаленными усами (вокруг рта у него была очаровательная рыжеватая бородавка) и злым глазом. У него было неизменное приветствие для меня. «Юнкер», — говорил он. «Берегись дьявола». Я спрашивал: «А где он, капитан?» «В моем кисетах», — рычал он и тряс ими передо мной. Но я был слишком стар для этого и смеялся над ним. Тогда он показывал свои желтые клыки, ударял палкой по очередному камню — она была такой большой и узловатой, что ею можно было убить Голиафа, — и топал дальше, бормоча себе под нос. Великий человек, Дэниел, но я рад, что что я не пошел по его порочному пути.

Он тихо вздохнул. Дрим нетерпеливо заерзал в кресле.

— Ну вот, — продолжил Латроп. — У капитана Юрайи Кэрриера было несколько детей, все они умерли в юном возрасте, кроме одного — Пелега Кэрриера. Я уехал учиться в колледж и вернулся после Гражданской войны. Старый капитан был уже мертв. Я слышал, что после Геттисберга он сидел в своей огромной кровати с балдахином, посасывал бутылку рома и напевал какую-то мерзкую старую матросскую песню, полную самых отвратительных непристойностей. Потом он откинулся назад, сказал с легким удивлением: «Ого!» — и потерял сознание. Пелег Карриер был тихим мальчиком, каким я его помню, но дело не столько в мальчике Я помню его как человека, вернувшегося из Германии в Мальборо после того, как я встал у руля в качестве местного врача. Должно быть, это было в начале семидесятых, когда Джесси [Стр. 88]Джеймс осваивал Миссури и Канзас, а старый Сидящий Бык готовил свою месть, и в Филадельфии возводились здания для празднования столетия независимости. Пелег Карриер был совсем не похож на своего отца, старого негодяя и богохульника. Он был меланхоликом.

Латроп на мгновение задумался, поднеся одну из своих огромных рук к круглому лицу. Дрим видел волосатое кольцо жира на запястье старого доктора.

«Мои воспоминания о Пелеге Карриере были пересмотрены, дополнены и подкреплены моим более поздним анализом его личности, — продолжил Латроп. — Я начал размышлять о нем еще в юности, и в течение нескольких лет он был моим любимым объектом для изучения. Знаете, он был своего рода необычным экземпляром. Он жил совсем один в доме Карриеров на Лиминстер-роуд, в доме, который сгорел задолго до вашего рождения. Я полагаю, что одинокая суровая жизнь в заброшенной сельской общине навевает меланхолию». Разве не так, Дэниел? Однако Пелег был меланхоликом от рождения. Меланхолия, как я понимаю, это не столько болезнь, сколько особенность темперамента. Она делает свое жертвы суровы и угрюмы. Они скрывают бурные страсти, которые проявляются только в виде неистовых рыданий и нервозности. По своей природе они подвержены постоянному расстройству жизненно важных органов, например спазмам и закупоркам. Эти физические нарушения вызывают постоянное беспокойство, точно так же как неправильное питание приводит к страшным снам. Поэтому в часы бодрствования эти несчастные люди становятся жертвами [Стр. 89]из-за проблем с желудком, селезенкой и печенью. Их разум, как и тело, подвергается нападкам, и у них развивается так называемая конституциональная тревожность, которая предрасполагает их к мрачным фантазиям. Эти патологические состояния способствуют чрезмерному развитию внутренней жизни, и меланхолики становятся склонными к извращениям воображения. Возникают ошибки восприятия, и их ослабленная нормальность становится рабом фантомов. Отсюда рукой подать до безумия и фанатизма. Пелег Карриер был таким человеком. Высокий, худощавый, с лицом желтым, как старый пергамент, и постоянно подергивающимися руками, Он был мрачным призраком в жизни Мальборо. Кто знает, что терзало его извращенный разум? Возможно, это были грехи его отца, Урии. Возможно, склонность к этим грехам возродилась в Пелеге и была подавлена им с помощью невероятного усилия воли. Я не знаю. Если в нем и был нравственный порыв, то он, должно быть, разбился о каменную стену в лице Урии. Возможно, половина тягот жизни заключается в том, чтобы смириться с грехами наших отцов. Кажется, мы топчемся на месте, Дэниел, но я хочу, чтобы ты запомнил обоих этих перевозчиков: первого — старого Первый был свирепым негодяем, а второй — нервным меланхоликом. Пелег женился в зрелом возрасте на женщине, которая была его экономкой, и у них родился один ребенок. Отец умер в день рождения Марты.

При упоминании этого имени Дрим навострил уши.

— Ну вот и все, — спокойно сказал Латроп. — Вот вам Марта Весткотт.

[Стр. 90]

— Я не вижу... — начала Дрим.

— Конечно, не можете, — перебил его старый доктор, — и я тоже не могу. Но мы оба можем догадываться. О самом Уэсткотте я знаю немного. Я слышал, что он был сыном одного из немецких друзей Пелега Карриера, родившимся в те времена, когда Пелег учился в Германии. Я также слышал, что он был внуком старого Урии Карриера. Впервые я увидел его, когда он внезапно появился в долине, чтобы организовать похороны Пелега. Кто его послал и откуда он явился, для меня загадка.

— Он намного старше своей жены? — с некоторым удивлением спросила Дрим.

— Лет двадцать, наверное, — заметил Латроп. — Марте всего двадцать пять.

— Что?! — воскликнула Дрим.

Лэтроп кивнул.

«Она всегда выглядела так, будто ей не дашь ее лет, — сказал он. — Уэсткотт вырастил ее. Они жили в старом доме Карриеров, пока он не сгорел. Потом они уехали в Германию. Когда они вернулись семь или восемь лет назад, они уже были женаты».

Старый доктор зевнул и потянулся своими огромными руками. Он вопросительно посмотрел на Дрим из-под бровей.

— Вот и всё, Дэниел, — сказал он. — Как видишь, это вовсе не история.

— Как ты думаешь, кто такой Уэсткотт? — спросила Дрим.

— Что ж, — задумчиво произнес Латроп, — говорят, что [стр. 91] у старого Урии была что-то вроде раздвоенной головы. Возможно, это он и есть, Дэниел.

Раздался тихий бой часов, и Дрим насчитала шесть ударов. Пора было идти.

— Вы мало рассказываете мне о Джеффри Уэсткотте и его жене, — заметил молодой доктор.

Латроп уныло покачал головой.

— Говорю тебе, я ничего о них не знаю, — пожаловался он с едва заметной ноткой раздражения в голосе. — Я никогда не был у них дома. Я не разговаривал с ними пять лет. Я их не видел. Что ты хочешь от меня услышать, Дэниел? Ты хочешь, чтобы я придумал красивую теорию о них?

— Если нужно, — сказала Дрим. — Но почему бы тебе не рассказать мне ту прекрасную теорию, которую ты уже придумал?

На мгновение Лэтроп едва не взорвался. Затем он тихо произнес:

“Черт возьми!”

Он с грустью посмотрел на Дрим. Он сказал:

— У тебя что-нибудь будет, да?

Наклонившись вперед, он схватил руку Дрим своей огромной мягкой лапой.

— Спокойной ночи, Дэниел, — искренне произнес он. — Спокойной ночи.

Дрим убрал руку и напряженно замер в кресле.

— Я ужинаю рано, — заметил Латроп с легким упреком в голосе.

Его стул скрипнул, когда он откинулся на спинку.

[Стр. 92]

— Ненавижу говорить о людях, — громко сказал он. — Это ни к чему хорошему не приведет, говорю вам.

В комнате раздался громкий грохот, и оба мужчины резко выпрямились и огляделись по сторонам. Банка с табаком Лэтропа соскользнула со стола на пол. Темный вьющийся табак лежал между ними беспорядочной кучкой. Банка покачалась на своем круглом боку и замерла.

— Хамфри, — сказала Дрим, — ты много думал о Уэсткоттах. Ты даже изучал их наследственную предрасположенность. Ты описываешь мне злодея и безумца, а потом представляешь человека, который учился в Германии. Одному Богу известно, чему он там учился. Возможно, черному искусству.

— Никаких чёрных искусств не существует, — вмешался Латроп, с грустью глядя на свой табак.

— В любом случае он что-то изучал, — продолжала Дрим, не обращая внимания на прерывание, — и я осмелюсь утверждать, что это было не дифференциальное исчисление и не Иммануил Кант. Он до сих пор изучает это. Он ненормальный, как и его жена. Почему вы постоянно намекаете на какой-то фанатизм, указываете на разницу между сверхнормальным и сверхъестественным и настаиваете на меланхолии Пелега Кэрриера?

Латроп сделал движение, словно моет и вытирает руки.

“Я отказываюсь поддаваться диким теориям, Дэниел”, - сказал он. “Я основываю свое мнение на фактах. Любой другой процесс означает окончательное безумие. Хорошо Господа, как вы [стр. 93]предположим, что я жил здесь в течение полувека без превращаясь в абсолютно невменяемый? В основном занимаюсь своими делами, что я советую делать. И, рассматривая этот факт как данность и сдача он унесет меня дальше некуда”.

Сумерки, окрашенные угасающим золотом дня, сгущались по углам комнаты. Они проникали через окна и клубились белесыми парами над головами двух мужчин. Они ползли по полу и закручивались водоворотами под столами и стульями. Дрим чувствовал, как медленный прилив поднимается к его ногам и окутывает руки. Он сделал нетерпеливое движение, словно пытаясь стряхнуть его с себя. Он почувствовал, как рука Латропа внезапно легла ему на колено.

— Дэниел, — сказал старый доктор, — мысль — ужасная вещь. Ты слишком молод, чтобы впадать в меланхолию. Твои нервы на пределе. Дай им отдохнуть. Забудь о Уэсткоттах и о своей тайне Мальборо. Только благодаря новым мыслям, яркому и напряженному принятию, эта печальная земля может превратиться из бесплодного кладбища пуританских традиций в Новый Свет, который является нашим наследием. Я не стану пичкать тебя полусырыми идеями, иначе ты вырастешь таким же угрюмым, как люди, которых ты видишь вокруг себя. Я рассказал тебе все, что знаю о Уэсткоттах, и если бы я некоторые личные реакции на них и на людей в этом сообществе будет гораздо лучше, если я оставлю их при себе. По крайней мере, я могу держать свои мысли под контролем, и пусть они бурчат там, никому не причиняя вреда. Ты слишком молод, чтобы хранить [Стр. 94]Держи свои мысли при себе, иначе они вырвутся наружу и в конце концов поглотят тебя. Ешь, спи, читай, работай, мой мальчик. Это все, что тебе нужно делать.

— Ты ничего от меня не скрыл, Хэмфри? — обвиняющим тоном спросил молодой доктор.

Латроп поджал свои огромные губы и не смотрел Дрим в глаза.

Сумерки подтолкнули молодого человека к двери, и он неохотно поднялся. Огромная туша Хамфри Латропа откинулась на спинку кресла, издав громкий скрип. Он довольно улыбнулся. Дрим взял шляпу и протянул руку старому доктору.

— Я загляну к тебе попозже, Хамфри, — сказал он.

— Вот этот мальчик, — прохрипел Латроп, похлопывая себя по тыльной стороне ладони. — Вот этот мальчик.

[Стр. 95]

Глава Четвертая

Я

Миссис Слейтер, черный силуэт на фоне желтого света керосиновой лампы, несла в пухлых руках остатки ужина. Она с ворчанием распахнула кухонную дверь и исчезла. В комнате было тихо. Уолден Слейтер, сняв ботинки с эластичными вставками, почти незаметно проскользнул на заднее крыльцо. Его серые шерстяные носки бесшумно касались пола. Добравшись до своего убежища, он с хриплым вздохом облегчения опустился на сломанный стул. Дрим могла видеть его сгорбленную фигуру в туманном вечернем свете всякий раз, когда дверь на кухню распахнулась. Он сидел там и покачивался в такт слабому скрипу кресла; его похожие на когти руки сжимали подлокотники. Он был олицетворением определенного аспекта этой Новой Англии. Он был усталым человеком, от которого пахло потом, землей и скотным двором. Он сидел в тишине вечера и втягивал в себя хриплый, пульсирующий свежий воздух. Его кости устали. Его плоть медленно шевелилась от старческой усталости. Коленные суставы были неподвижны. Он был завершением самого себя, точкой, поставленной [Стр. 96]к длинному историческому отрывку. Дверь кухни распахнулась, и Дрим перестал смотреть на фермера. Вместо этого он выглянул в окно, на темный задний двор, где дети Слейтеров сидели, прижавшись друг к другу, на сломанной тачке и трезво переговаривались вполголоса. Их голоса звучали тонко и далековато, сдавленные звуки, слова, выкатывающиеся из огромных кулаков. Тусклый вечерний свет падал на их лица. Маленькие озорные профили повернулись к задумчивой ночи. Между глазами Дрима и лицами детей промелькнула темная фигура, и молодой доктор увидел Фигура преподобного Джорджа Берроуза, сцепив худые руки за потрепанными полами своего заплесневелого пальто, уходит в темноту. Это было похоже на кратковременное затмение, на мгновение непроглядной тьмы, а потом все исчезло. Легкие шаги почти мгновенно стихли в направлении Лиминстер-роуд.

Дрим оглянулся на комнату ... ну ... он медленно направился к двери на кухню.

— Где ваша племянница? — спросил он миссис Слейтер с прямотой, необычной для Мальборо, где люди предпочитали говорить намеками. Глаза женщины бешено захлопали в ответ на этот неожиданный вопрос.

— Дебора... ну, Дебора... — она поспешила к двери кухни, неся перед собой стопку тарелок, словно Пизанскую башню, которая грозила развалиться на куски при каждом шаге. У двери она обернулась. Она сказала:

[Стр. 97]

«Помочь... Им нужен был кто-то, кто мог бы помочь...»

Ее голос донесся из-за двери.

— Миссис Уэсткотт ... послала за ней...

Дрим на мгновение задумался, пошарил в кармане в поисках трубки, а затем медленно направился в сторону кухни. Миссис Слейтер стояла у раковины, закатав рукава на своих коротких пухлых руках, и наблюдала за ним с подозрительным беспокойством, склонив голову набок и скосив глаз. Это было похоже на взгляд сварливого попугая. Дрим прислонился к стене и, глядя на нее, набил трубку.

— Миссис Уэсткотт была здесь? — спросил он.

Миссис Слейтер вернулась к своим блюдам. Она сказала:

“О, нет!”

Конечно, это было немыслимо.

Дрим подождал немного, пока не раскурил трубку.

— Кто это сделал? — спросил он.

Миссис Слейтер укоризненно посмотрела на него, подбирая слова. У нее перехватило дыхание.

— Мы думали, что Дебора будет с нами... тем более после... — Несколько слов заглушил звон посуды. — Но проповедник сказал... он видел миссис Уэсткотт...

— Вы хотите сказать, что Берроуз отправил вашу племянницу на ферму Уэсткоттов в качестве прислуги? — вмешалась Дрим.

Миссис Слейтер не понравилось это слово.

— Она будет помогать... пока мистер Уэсткотт не поправится...

[Стр. 98]

Она действительно сверлила Дрим взглядом.

«В этой одинокой дыре», — подумала Дрим вслух.

— Жить и так непросто... — начала миссис Слейтер.

— Это так, — решительно заявил доктор.

Что ж, это не его дело. Бедный родственник. Иди, куда тебя послали. Все равно... это было ужасно. Раздвоенная голова и его злобные глаза. Глаза, как мокрые фиалки. «Скала веков». И почему он вспомнил об этом? Он открыл рот, чтобы снова заговорить с миссис Слейтер, но передумал и вернулся в освещенную лампой комнату. Он хотел поговорить с девушкой, узнать, что она думает о происходящем и как эта долина повлияла на ее юный разум. Но теперь... С тем же успехом она могла бы быть в Тимбукту. Ворота фермы Уэсткоттов открывались в... «Все надежда угасает... — Он взял шляпу с маленького столика и медленно прошел через холл во двор. Приглушенные голоса детей Слейтеров звучали как слабый гул. Он слышал, как качается кресло-качалка на заднем крыльце. Скрип-скрип. Роса была обильной. Лучше идти по гравийной дорожке. Скрип-скрип. Он вышел на улицу и повернул к своему дому. Скрип-скрип. Сияй, луна. Он посмотрел на мрачное небо. Луны не было. Для луны было слишком рано. Скрип «Звезды летней ночи». Лонгфелло. «Далеко в лазури...» Скрип Он замешкался (скрип) повернул ручку двери, толкнул ее и вошел в маленькую прихожую. Наверх. Кровать. Но ему не спалось. Он пойдет в заднюю часть дома [Стр. 99]изучайте и читайте некоторое время. Или поразмышляйте над разговором Хамфри Лэтропа . Хамфри знал.... Он на ощупь прошел по темному коридору и толкнул дверь в кабинет. Едва войдя в комнату, он понял, что там кто-то есть. Он не испугался. Он прислонился спиной к двери и тихо спросил: “Кто там?”

Кто-то громко откашлялся.

— Вагнер, — ответил хриплый голос.

«Ты у стола? Там есть лампа. Зажги ее», — сказала Дрим.

Спичка вспыхнула, как крошечный фейерверк, и со всех сторон появились огромные тени. Танцующее кольцо джиннов. Рыжая борода Вагнера висела над камином, как густой дым. Мужчина наклонил голову и посмотрел на Дрима через стол.

— Что случилось, Вагнер? — спросил доктор. — У Уэсткотта болит нога?

Лохматая голова медленно покачалась.

— Ничего страшного, — ответил он. — Я сейчас помою. Я отлично умею это делать.

Его глаза под кустистыми бровями сузились, а желтые зубы сверкнули сквозь копну волос.

— Она сказала, что ты должен встретиться с ней в десять в задней комнате сгоревшей мельницы, — медленно произнес он своим хриплым загробным голосом. — Она велела мне передать тебе это.

В голове доктора зародилось слабое предвкушение.

— Дебора? — спросил он. Вагнер ответил:

[Стр. 100]

— Миссис Уэсткотт.

Мысли Дрима остановились. Он машинально произнес:

— Скажи ей, что я не приду.

— Она сказала, что, по ее мнению, с тобой все будет в порядке, — ответил хриплый голос.

Подумать только. Наклонилась над колодцем. Белый затылок. Тяжелые сапоги зашлепали по полу.

— Чего она хочет? — тихо спросил он. Ответа не последовало. Тяжёлые шаги. Пыхтение. Дрим барахталась в море изумления. Он громко повторил свой вопрос.

— Чего она хочет, говорю я?

Эта тишина! Собравшись с мыслями, он оглядел тускло освещенный кабинет. Разумеется, пусто. Он ушел. Ушел прямо у него из-под носа. Дрим подошел к столу и сел в кресло рядом с ним. Крошечный белый мотылек порхал над задымленным камином. Что же это было? Надо будет подумать. Он откинулся на спинку кресла и потянул за холодную трубку.

Слабое тиканье часов было похоже на крошечные ритмичные удары миниатюрного тамтама. Минуты танцевали под него, перебирая своими маленькими ножками в бесконечном хороводе. Они проходили мимо него, держась за руки, и их бесконечно маленькие каблучки отбивали ритм, отмеряя мягко текущие часы. Он смотрел, как тщеславный мотылек отчаянно бьется своими белыми крыльями о [стр. 101]в дымящейся трубе. Рано или поздно она обуглится и упадет на стол — почерневшая и рассыпающаяся щепотка пороха. Жизнь — удивительная штука. Вдохнув в частицу пыли жизнь, она становится мотыльком. Или человеком. С ним что-то происходило. Два года мрачного молчания подходили к концу, и он начинал болезненно реагировать на все вокруг. Он начал нервничать, остро ощущая невидимые щупальца, которые, казалось, тянулись из темноты, окружавшей его со всех сторон, и мягко касались его. Хамфри Латроп говорил, что это от нервов. Но, возможно, дело было не только в этом. Возможно Это было шестое чувство, которое медленно зарождалось в нем, чувство, питаемое его одиночеством и простиравшееся в новые измерения. Он преследовал призраков, охотился на залитых солнцем полях вокруг Мальборо за невидимыми сущностями, которые намеренно дрейфовали и имели собственное особое обличье. Он собирался разгадать сложную и трудную загадку. Он собирался раскрыть тайну атмосферы, ауры сообщества. Это звучало довольно абсурдно, но в конце концов, только абсурдные вещи имеют большое значение, если Человек хотел быть чем-то большим, чем животное, которое ест, спит и трудится. Быть человеком — и все Это означало идти рука об руку с призраками, беседовать с туманными субстанциями, разгадывать высокие мистические загадки. Ах! Мотылек съежился на горячем стекле и упал на стол. Вот и все! Он аккуратно [стр. 102] перевернул его бумажным ножом и сбросил на пол.

Ну вот! Он посмотрел на тикающие часы, в которых соединенные минуты отплясывали свой фантастический и размеренный танец. Было девять тридцать. Значит, через полчаса. Его мысли, крепко сдерживаемые поводком воли, вырвались на свободу и бросились вперед, как свора голодных охотничьих собак. Они помчались по Лиминстер-роуд, и его призрачная сущность последовала за ними, как нетерпеливый охотник за своими заливисто лающими гончими. На мгновение лицо Деборы мелькнуло в темноте, а затем исчезло, скрывшись далеко позади за лаем гончих. Он сказал, что не поедет. Но она знала, что поедет, что его любопытство доведет его по крайней мере до мельницы. Чего она хотела, он не знал, но мог догадываться. Она, несомненно, была одиноким существом, запертым в клетке. Она стояла у окна, смотрела на ночное небо и размышляла о жизни, которая бурлила на больших дорогах к западу и востоку от ее запертых дверей. Она сидела в комнате, заставленной книгами, рядом с мужчиной с раздвоенной головой, и между ними была тайна. И ей не с кем было поделиться этой тайной, кроме самого мужчины, который Это была тайна. Возможно, она хотела что-то ему рассказать, выплеснуть подземный поток своего сознания. Он мог представить, как ее приглушенный голос звучит в темноте мельницы. В конце концов, в том, что она послала за ним, не было ничего странного. Было бы странно, если бы она [Стр. 103]молчала. Дрим медленно поднялся со стула и задул свечу. Что ж...

II

Она сидела в нише, образовавшейся там, где часть кирпичной стены обвалилась и упала в покрытую желтой рябью воду мельничного пруда. Он видел темный силуэт ее головы, поворачивавшейся в дымчатом свете луны, и на мгновение замер в дверях, наблюдая за ней, отмечая правильность ее резких черт и холодную чувственность округлых губ. Это было почти символично — увидеть ее такой, не более чем силуэт, лицо, запечатленное в одном ракурсе, четкий профиль на фоне неустойчивого света. свет, струящийся вместе с рябью на молочно-белых водах. Она была такой. Она была воплощением тайны, частью загадки, которую он каким-то образом должен был разгадать, чтобы обрести душевный покой. На мельнице было темно и мрачно. Ее почерневшие от огня стены хранили ужас давней катастрофы. Здесь сожгли двух человек. Она сказала:

— Я был уверен, что ты придешь.

Она не повернула головы. Она по-прежнему сидела боком к луне. Но ее рука шевельнулась. Она была бледной и нечеткой, когда скользнула в тусклый свет. Он медленно приближался к ней, его шаги глухо звучали на потрескавшемся цементном полу.

— Что это? — спросил он. — Чего ты хочешь?

[Стр. 104]

Она повернула голову, и, хотя ее лицо было скрыто тенью, он чувствовал, как ее глаза изучают его, ласкают черты лица взглядом, в котором одновременно читались усталость и ожидание.

— Я устала, — ответила она приглушённым голосом.

Это, казалось, что-то объясняло, и он продолжал приближаться, пока не оказался рядом с ней. Она слегка отодвинулась в свой угол амбразуры, и он сел на холодные осыпающиеся кирпичи. Он сказал:

— Ты имеешь в виду ... одиночество?

Ее плечи слегка дрогнули. Ей не нужно было отвечать. Ее движение выбило из стены осколок кирпича, и он с громким всплеском упал в мельничный пруд. При этом звуке Дрим нервно вздрогнула.

— Зачем ты сегодня шпионила за мной через каменную стену? — внезапно спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила. — Я знала, что ты придешь. Но тебе нельзя слоняться по дому. Это небезопасно. Он обязательно узнает.

Дрим чувствовал себя утопающим и предпринял героическую попытку спастись.

— У меня были дела в Лиминстере, — неуверенно ответил он. — Я просто случайно оказался там. Я не шпионил, я...

— Не нужно лгать, — холодно ответила она. Она положила руку ему на колено. Она сказала:

— Ты первый молодой человек, с которым я разговариваю наедине за много лет.

Электрическое прикосновение ее пальцев наполнило Дрима нервным возбуждением. Он смутно подбирал слова, [стр. 105]но его разум был подобен огромному пустому мешку. Как он ни старался, ничего не находил.

— Он заставляет меня молчать, — продолжила она. — Я должна... но неважно.

Дрим по-прежнему слепо искала слова. Ее голос и смутно очерченное лицо были мертвым грузом для его разума. Он не мог ни подняться над ними, ни оттолкнуть их.

«Ты мне нравишься», — сказала она. «Звучит глупо? Пусть так. Ты понравился мне в ту же минуту, как я тебя увидела».

— Я думаю... Я имею в виду... — начала Дрим.

«Ты был похож на мальчика с усталыми чертами мужского лица, которые невероятно тебе не шли», — медленно произнесла она. Ее взгляд на мгновение задержался на нем. Она тихо спросила:

“Ты боишься?”

Его молчание, полное и выразительное, было немым ответом на ее вопрос. В молочном свете он видел, что она почти улыбается.

— Не бойся, — сказала она так, словно разговаривала с ребёнком.

— Я не боюсь, — с усилием ответила Дрим. — Чего тут бояться? Я не понимаю. Вот и все.

Ее лицо было на одном уровне с его, и она мгновение смотрела на него спокойно, ее темные глаза под тяжелыми веками были полны смутных догадок.

— Как давно ты здесь? — спросила она наконец.

— Два года, — ответил Дрим, словно был школьником, которого допрашивают.

[Стр. 106]

— Так долго? — пробормотала она. — Видишь, какая я невежественная. Мужчины проходят мимо моего окна, а я их не вижу.

Дрим, несмотря на растерянность, в этом сомневался.

— Что ты обо мне знаешь? — продолжила она. В ее вопросе слышалось легкое затруднение.

— Практически ничего, — ответил он.

Она вздохнула, и Дрим показалось, что она вздохнула с облегчением.

— Мы же не дети, правда? — спросила она не по теме.

Дрим покачал головой.

«Я так давно ни с кем не разговаривала, что почти разучилась пользоваться словами, — сказала она полушёпотом. — А ведь когда-то слова были моими любимыми игрушками. Я складывала их в самые разные узоры».

Она на мгновение убрала руку с его колена, а затем положила ее обратно. Дриму показалось, что в электрическом токе, который вливался в него и так его расшатывал, на мгновение возникла брешь.

— Тогда помолчи и дай мне высказаться, — продолжила она. — Мне нужно кое-что сказать. Я устала разговаривать сама с собой и с неодушевленными предметами, устала читать, устала работать, устала слушать то, что меня больше не волнует.

Она сделала паузу, но Дрим ничего не ответила.

— Видишь ли, — сказала она. — Мне нужен был кто-то. Ее рука мягко сомкнулась на его запястье. — Ты был мне нужен. Я пробыла в комнате не больше минуты, как поняла, что ты из тех чувствительных людей, которые... [Стр. 107] Ты помнишь, как смотрел на меня? Разве ты не пытался что-то мне сказать, пытался сказать это без слов?

Ее речь внезапно превратилась в хриплую ласку. Она наклонилась вперед. Она прошептала почти неслышно:

“Скажи это сейчас”.

Дрим подбирал слова. Хотел ли он что-то ей сказать? Он не мог найти ответ в хаосе своих мыслей.

— Я просто удивился, — запнулся он. — То есть мне показалось странным, что я нашел эту комнату, полную книг, этого чудаковатого человека и... тебя.

Он вдруг понял, что не хочет, чтобы эти отношения между ними закрепились слишком быстро и слишком прочно на основе мистического взаимопонимания. Это было бы глупо. Два чужака не раскрывают друг другу душу так откровенно. Он с жадностью ухватился за рваный плащ своей новоанглийской сдержанности. Казалось, она не поняла, что он пытался выразить вежливое пренебрежение, как бы немой намек на то, чтобы вернуться к формальному общению поверхностных знакомых, но ее рука соскользнула с его запястья. Дрим едва не выдохнула с облегчением.

«Как хорошо быть подальше от этого дома и иметь возможность говорить то, что я хочу, — продолжила она. — Это злой дом. В нем властвует злой человек».

Дрим ничего не ответила. Он сидел, флегматично глядя на мельничный пруд[стр. 108] . Ее темные глаза слегка прищурились, пока она наблюдала за ним.

— Я тоже зло, — добавила она.

Ее тон был деловитым, как будто она констатировала уже известный факт. В то же время в нем слышался вызов. Дрим почувствовал, что должен что-то сказать.

— Я не считаю тебя злой, — возразил он. В его голосе было мало уверенности.

— Впрочем, все это относительно, — продолжила она почти невнятно. — Вам нравится размышлять над вещами, придавать им интеллектуальный смысл? Мне тоже. Зло относительно. Возможно, он не злой в собственном понимании. Сидя одна в доме, я выработала собственную систему взглядов.

— Что это? — вдруг спросил он. — Что это в том доме? Почему он отличается от других мужчин? Что такого в Мальборо, что... что...

Он выразительно взмахнул рукой, впервые проявив любопытную живость.

Ее лицо медленно озарилось изумлением. Она пристально посмотрела на него. Через мгновение уголки ее рта дрогнули. За холодной маской ее лица, казалось, заиграла улыбка.

— Я не скажу тебе, — ответила она. — По крайней мере, сейчас.

В ее голосе слышалось негласное обещание. Но не успела она дать этот едва уловимый намек на будущие объяснения, как, похоже, пожалела об этом.

[Стр. 109]

«Ничего нет, — сказала она. — Это одиночество. Это увядание. Это дни, которые проходят один за другим, и каждый день похож на предыдущий».

— Ты прожила здесь всю жизнь? — спросил он.

Она на мгновение замолчала. И сказала:

«Всю свою жизнь. Я никогда не покидал эту долину. Я так и не нашел дверь, ведущую в мир».

Она была лгуньей. Дрим наконец это понял. Ее голос снова стал хрипловатым и ласковым. Он словно стремился протянуться и обнять сомневающегося молодого доктора. Он уловил в нем смутную нотку неискренности. Где-то в глубине его сознания проявилась хитрая интуиция, подсказывающая, что эта женщина вот-вот начнет играть, что она осторожно прощупывает его чувства. Она хотела выяснить, можно ли повлиять на него с помощью страсти, жалости или разума. Он должен быть осторожен, очень осторожен. Он должен избегать почти непреодолимого магнетизма, исходящего от ее белого спящего тела.

«Жизнь должна продолжаться, — сказала она, и ее слова прозвучали как медленные, размеренные шаги по сложному лабиринту ее мыслей. — Она должна продолжаться и затрагивать разные места и разных людей, принимать и отвергать, учитывать все. Она должна встречать страсти, принимать их все и жить с ними. Но моя жизнь не такая. Я отрезана, отделена от всего, окружена стенами и волей одного человека. Мои мысли бурлят во мне без всякой цели». Мой разум вращается и не встречает сопротивления, не вспыхивает искрами. Это просто безумное колесо, которое вращается бесконечно [стр. 110]в вакууме. Вот что это такое на самом деле. Я не могу продолжать в том же духе и оставаться в здравом уме.

Дрим не знал, что сказать. Он понимал, что начинает испытывать страх.

«Я не живу в этом доме, — продолжала она. — Я в нем существую. Летом я смотрю в окно и вижу выжженные поля, простирающиеся до бесконечности. Зимой все вокруг покрыто нетронутым снегом. Иногда с дороги до меня доносятся голоса. Вот и все. Вот и все, говорю вам».

Ее голос стал низким и хриплым. Она заговорила громче, чем раньше, и заявила:

«Я был рожден для всеобщего признания».

Дрим все больше и больше пугался. Он не хотел слышать все это, все эти мрачные семейные тайны, которые его не касались, и все же не мог перестать слушать. Ее слова были теплой паутиной, в которую попали все его мысли. Он не мог встать и сказать: «Простите, но это не мое дело». Это было бы трусостью. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, именно это, но она продолжала говорить, словно удерживая его колеблющуюся волю на грани.

«Мне не нужно описывать тебе свою жизнь, — сказала она. — Ты знаешь. Ты знаешь, потому что знаешь Мальборо и силу, которая таится в стенах домов Мальборо. Но есть вещи, о которых ты не знаешь. Ты не знаешь, что мой муж [стр. 111]... но зачем тебе это знать? Он как Бог, но я не могу объяснить, что я имею в виду».

Она остановилась, явно ожидая какого-то возгласа, но Дрим сидел в молчаливом недоумении и ничего не говорил.

«Он вершит судьбы, — продолжала она. — Он не позволяет ничему встать между ним и целями, которые он для себя наметил. Даже мне. Тем более мне. Он обладает огромной властью над умами и будущим людей, когда решает ее использовать. С ним невозможно быть независимой. Как только гость переступает порог его дома, от его индивидуальности не остается и следа — или, скорее, от индивидуальности незваного гостя, ведь в его дом входят только незваные гости». Он распространяется на все вокруг, как огромная сила. Свобода становится тайным сокровищем, чем-то, чем нужно дорожить мрачно на душе. Только сбежав из этого дома, можно утвердить свое уникальное единство. Только ускользая, я сохраняю здравый смысл. Сейчас я ускользнула. Он занят своими книгами, и новая девушка, которая ходит вокруг, возможно, покажется ему мной.

— Какие книги? — резко спросил Дрим. Если бы он мог узнать, что читал Уэсткотт, он мог бы узнать, что тот думает. Это была идея самого Уэсткотта. Даже задавая этот вопрос, он понимал, что грубо отвлекает Марту Уэсткотт от ее самораскрытия, и покраснел от своей неосознанной грубости. Она, казалось, не заметила его отвлекающего маневра. Она сказала:

— Не знаю. Он покупает старые книги, постоянно отправляет в Европу то, что находит в каталогах, которые [стр. 112] приходят к нему, но я никогда в них не заглядываю. Мой разум — моя книга. Думаю, он создает на их основе новую религию.

Он снова почувствовал, что она лжет, что она что-то недоговаривает и переосмысливает в уме, что она хочет произвести на него впечатление, но не рассказать ничего существенного.

— Новая религия? — повторил он с оттенком любопытства.

Она рассеянно отмахнулась. Она сказала:

«Он создает нового бога по своему образу и подобию».

Для Дрима это прозвучало глупо. Ему захотелось улыбнуться. Человек с раздвоением личности на заброшенной ферме в забытой долине создает нового бога. Ему хотелось выпаливать: «Да ладно вам. Это уже перебор». Вместо этого он заявил:

«Мы все создаем Бога по своему образу и подобию. Это наша досадная слабость».

Эта тема начала ее раздражать. Она не хотела говорить ни о чем, кроме себя.

— Но не такого Бога, как он, — ответила она с едва заметной ноткой раздражения в голосе. — Возможно, в конце концов, он лепит себя по образу и подобию древнего бога. Разве это необычно? Я правда не могу вам сказать. Я не знаю. Я всего лишь часть обстановки в этом доме. У меня тоже есть своя жизненная философия.

Она сделала паузу, чтобы задать вопрос.

— Да? — вежливо спросила Дрим.

Она беспокойно пошевелилась, и ее колено, теплое под [стр. 113]Ее юбка задела его ногу. Она наклонила голову, и аромат ее волос обволок его лицо. Внезапно он оказался в жаркой, волнующей атмосфере плоти. Теперь ему хотелось вскочить на ноги, положить конец этому бесполезному разговору, объяснить ей, что, хотя она и могла нарушить его душевное равновесие магнетизмом своего тела, едва уловимыми намеками своих загадочных глаз и сдерживаемым пылом, который, словно тигрица в клетке, бился под ее бледной кожей, он все же осознавал ее коварную распущенность, которая использовала его в своих целях. коварные цели. Теперь он мог смотреть на нее с холодной сосредоточенностью, мог строить догадки о ее замыслах; но в то же время он осознавал, что в ее непосредственной близости она владела им силой, которая не была исключительно силой красоты. Именно это заставляло его чувствовать себя неловко и неуверенно.

“Да,” сказала она низким, хриплым, половина-страстно. “У меня есть моя философия жизни. Это значит испить до дна возможности, предоставленные нам временем, воспользоваться этим жестоким тюремщиком, Судьбой и дурачить его на каждом шагу. Мы рождены свободными и должны жить свободными. Наша кровь нашептывает нам послания, и мы должны отвечать на эти тихие призывы, которые звучат в наших ушах, если мы хотим оправдаться перед самими собой. Прислонялись ли вы когда-нибудь головой к женской груди и слышали ли, как кровь бешено несется по всем ее артериям? Что мы вложили в Для чего этот мир? Мы — плод подавленной радости, не так ли? Это [Стр. 114]освобождение от самого себя, к которому мы призваны. Есть только один способ стать по-настоящему свободным — преодолеть тысячу и один мелкий закон и догму, которые нас сковывают. Мы постоянно говорим об обязательствах, но что мы под ними подразумеваем? Подразумеваем ли мы подавление наших свободных инстинктов и отказ от своей целостности ради эгоистических требований, связанных с благополучием и душевным спокойствием другого человека? Разве это не рабский инстинкт? Что есть наш долг перед человечеством, как не обратная сторона долга человечества перед нами? Существует свобода, основанная на разрушении Свобода от всех законов, политических, религиозных и нравственных, свобода, при которой мы можем ступать по земле, как боги, в великом спокойном равенстве, — вот к этой свободе я обращаюсь лицом. Если я свободен в себе, если мои мысли и тайные страсти движутся так, как им вздумается, то почему бы и этой плоти, которую я ношу, не двигаться свободно?

Он услышал тихий звук, когда ее рука резко ударила по груди.

«Я ничему не говорю “нет”, — продолжала она. — Я просто спрашиваю: “Удовлетворяет ли это меня и насыщает ли меня в данный момент?”. Если да, то это хорошо. Если да, то это самоцель. Пусть мужчины и женщины думают, что им вздумается, и действуют по своей воле. Я отменяю рабство».

Для Дрим все это звучало как заученная речь, которую она написала и выучила наизусть. Это было что-то, что она придумала, чтобы подорвать духовную целостность любого, кого она встретит в таком воинственном настроении. Что ж, он покажет ей, что он непреклонен.

[Стр. 115]

— Ты анархистка, — сказал он. Он старался сказать это легко, превратить в шутливый ответ. К своему огорчению, он услышал, как дрожит его собственный голос.

«Я женщина, — ответила она. — Все женщины в душе анархистки. Единственные законы, которые они уважают, — это законы своих желаний. Я анархистка душой, разумом, плотью. Ничто, кроме ограничений моего тела, не встанет у меня на пути. И через ограничения моего тела я найду свое освобождение».

На этом она остановилась, словно ожидая, что он вдруг разразится ответами. Ее взгляд был прикован к его лицу. Он ничего не сказал, но ждал.

— Мне одиноко, — прошептала она низким, почти неслышным голосом.

Дрим, повернувшись к ней лицом, посмотрел ей в глаза. Она говорила через них, уверенно и безжалостно. Мгновение они смотрели друг на друга, а затем Дрим, покраснев и дрожа всем телом, встал. В рассеянном и туманном лунном свете ее глаза расширились, как у тигрицы.

«Разве я тебе ничего не говорила? — воскликнула она. — Разве я тебе ничего не сказала?»

Ее голос был громким и хриплым, от этого ужасного звука тело Дрим задрожало. Казалось, она хлещет его кнутом.

«Ты много чего мне наговорила, — ответил он дрожащим голосом, — и большую часть этого я не хотел слышать».

Она встала перед ним и положила руки на [стр. 116] его плечи, впившись ногтями в его плоть.

— Ты трус! — сказала она. — Ты жалкий трус!

Он снял ее руки со своих плеч, но продолжал держать их в своих. Ее руки были холодными, а ладони влажными.

— Я не трус, — ответил он неуверенным голосом.

Она глубоко вдохнула, сделав долгий прерывистый вдох, а затем прижалась губами к его уху, слегка прильнув к нему своим длинным телом.

— Слушай! — сказала она хриплым шепотом. — Ты так же одинок, как и я...

Внезапно она остановилась и повернулась к двери мельницы. Дверь зияла на дороге, обрамляя молочно-белую дымку.

— Ты слышишь? — спросила она низким монотонным голосом.

Он уже сосредоточился и внимательно слушал.

— Да, знаю, — ответил он. Пока он говорил, его охватила холодная лихорадка, и он почувствовал, как все его тело покрывается ледяным потом.

По узкому деревянному мосту, перекинутому через реку Саккарак, послышались медленные шаги. Он отчетливо слышал их в наводящей на нервы ночной тишине. Шаги становились все громче по мере того, как невидимый путник приближался к мельнице. Одна из досок моста заскрипела под весом этого незнакомца, и наступила короткая тишина. Невидимый [стр. 117]Странник, по-видимому, остановился, и Дрим мог представить, как он опирается на деревянный перила моста и смотрит на черную воду, так медленно текущую под облачным небом. В этой воде не отражались звезды. Не отражалось даже лицо ночного странника, который стоял, наклонившись, и смотрел в пустоту. Едва эта мысль промелькнула в голове Дрима, он услышал, как снова зазвучали шаги, на этот раз сопровождаемые хрустом гравия. Кто бы это ни был, он пересёк мост и пошёл по тропинке Они обогнули разрушенную мельницу. Внезапно, с удивительной силой, Марта Уэсткотт оттолкнула Дрима от разбитой амбразуры, где они сидели в тусклом свете полузатонувшей луны, и прижала его к обугленной боковой стене мельницы. Из этого темного угла они могли косо смотреть на дверь. Они стояли, прижавшись к стене, с едким запахом горелого дерева в ноздрях, а хруст шагов неумолимо приближался. Невидимый странник уже миновал угол мельницы, следуя за почерневшим стена, вот-вот пересечет молочно-белый квадрат дверного проема. В этот момент звук прекратился, оборвавшись с пугающей внезапностью, как будто скрывающийся от них незваный гость застыл на месте. Дрим услышал, как женщина рядом с ним прерывисто всхлипнула. Оба, прижавшись к почерневшим балкам, соприкасаясь плечами, расширенными глазами смотрели на тускло светящийся дверной проем. [Стр. 118]В тишине, которая нахлынула на них темной волной, Дрим слышал, как бьется сердце Марты Уэсткотт. Оно было похоже на барабан. Казалось, звук становился все громче, пока не наполнил собой весь дом. Затем медленно, очень медленно темная тень заслонила дверной проем, хотя шагов слышно не было. Тень на мгновение замерла, словно повисла в воздухе, а затем, к ужасу Дрим, разрушенную комнату наполнило низкое монотонное гудение. Тень, увеличенная обманчивыми лучами затянутой облаками луны, появилась раскачиваться, затихать, нарастать в ритме этого непрекращающегося гула. Дрим, нервы которого были на пределе, импульсивно рванул вперед, но крепкая рука Марты Уэсткотт на его запястье остановила его. В этот момент он узнал мелодию в этом низком гуле. «Рок веков». Кто-то стоял в дверях мельницы и монотонно напевал «Рок веков». Воображение Дрима тут же вырисовало перед ним фигуру с невыразительным лицом в поношенном сюртуке. Худощавую фигуру с мертвыми глазами.

Он едва успел разглядеть человека в дверном проеме, как напевание прекратилось, и тень исчезла так же бесшумно, как и появилась. На мгновение воцарилась тишина, и Дрим вдруг вспомнил, что перед дверью мельницы был участок мягкой земли. Конечно. Незваный гость пересекал его, возвращаясь на гравийную дорожку. Даже когда его разум снова начал мыслить рационально, он услышал [стр. 119]Хрустящие шаги, на этот раз все тише, по мере того как путник продвигался по дороге в Мальборо. Они были медленными, неторопливыми, размеренно затихающими. Наконец наступила тишина. Дрим, расслабленный и почти улыбающийся, несмотря на страх, в который его поверг ночной бродяга, повернулся к Марте Уэсткотт. Он ожидал, что она почувствует облегчение, но вместо этого на ее лице едва различимо читалось сосредоточенное выражение, в котором смешались страх и гнев.

— Что ж, — сказал он, — наш неожиданный гость ушел.

— Вы его знали? — спросила она.

Они оба шли к двери, молчаливо признавая, что их встреча подошла к концу.

— Достопочтенные Берроуз? — легкомысленно спросила Дрим. — Конечно. Он совершал свою обычную вечернюю прогулку.

Она молчала, пока они не добрались до молочной площади, залитой приглушенным лунным светом. Тогда она спросила:

«Встретимся здесь завтра вечером?»

— Нет, — ответила Дрим.

Услышав это, она нахмурилась.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — продолжила она. — Мне нужен твой совет по ряду вопросов.

«Почему бы вам не зайти ко мне в кабинет?» — спросил он.

— Ты прекрасно знаешь почему, — ответила она.

Он ничего не сказал, но беспокойно топтался за дверью, желая уйти, но не желая быть слишком резким.

[Стр. 120]

— Берроуз все равно нас не видел, — сказал он как ни в чем не бывало. — В том углу было слишком темно.

Она широко раскрыла глаза и посмотрела на него с насмешкой.

«Неразумно встречаться вот так, тайком, — настаивал он. — Кто-нибудь может нас увидеть, а ты знаешь, как люди сплетничают. Я не люблю сплетни, когда для них нет никаких оснований. Это... это слишком нервирует».

Он пошатнулся на одной ноге и повернулся к Мальборо. Она легко прислонилась к двери. Она сказала:

— Завтра вечером я расскажу тебе много интересного.

Дрим нетерпеливо махнула рукой и пошла прочь.

— Он нас видел, — заметила Марта Уэсткотт, обращаясь не столько к молодому доктору, сколько к ночи вокруг них. — Конечно, он нас видел.

Дрим не обернулся, а продолжил идти по дороге. Воздух был прохладным и игривым, он трепал волосы на его лбу. Он был свежим и приятным. Он не был похож на едкий запах горелого дерева. На мельнице сожгли двух человек. Это было давно, но обугленные бревна до сих пор стояли там, ожидая, когда кто-нибудь их восстановит. Он задумался, который сейчас час. Ни в одном из домов не горел свет. Если бы он сейчас обернулся, то увидел бы Марту Уэсткотт, прислонившуюся к двери мельницы. Ее глаза с тяжелыми веками и вычурный рот повернулись [стр. 121]навстречу ему. Но он не собирался поворачивать назад. Дорога слегка изгибалась, и он знал, что мельница скрыта от глаз, что, если он оглянется, то не увидит ничего, кроме выступа каменной стены. С него словно свалился невидимый груз. Он и не подозревал, что так устал.

[Стр. 122]

Глава Пятая

Я

Девушка колотила руками по двери, тихо постанывая, пока от постоянных ударов тряслись выбеленные доски. Утренний солнечный свет обнимал ее теплыми руками и, казалось, встряхивал. Она не останавливалась, чтобы прислушаться к приближающимся шагам, а продолжала колотить по дереву, словно в полутрансе, почти не осознавая, что делает. Белые облака поднимались вверх по ярко-голубому небу и наблюдали за ней издалека. Это были ястребы с белоснежным оперением, наблюдавшие за перемещениями похожих на вшей людей по холмистой местности шар из земли и моря. Для их зорких глаз девочка была далекой пылинкой, пылинок без формы и смысла. Она застонала про себя и затрясла дверь. Дрим услышал ее тонкий голос, прерывистый от сдерживаемых рыданий, и поспешил вниз по лестнице, повернул ключ в ржавом решетчатом замке и распахнул дверь. Она, спотыкаясь, вышла в коридор, ее залитое слезами лицо поднялось, как у раненого животного, и она прижалась к нему, внезапно утратив способность стоять на ногах, крепко вцепившись в его руку. Дрим толкнул дверь [Стр. 123]запер дверь и почти на руках отнес ее по коридору в маленький кабинет.

— Дебора! — воскликнул он. — Что случилось? Садись. Принести тебе стакан воды? — спросил он.

Она отказалась сесть, но продолжала цепляться за него, все еще всхлипывая. Ее лицо было залито слезами и пылью, а рот конвульсивно дрожал. Зрачки ее глаз были расширены, и она, казалось, не видела его.

— Что это? — повторил он. — Что это? Ты должна мне сказать, ты же знаешь. Что случилось?

Она рассеянно оглядела маленький кабинет и на мгновение, казалось, постаралась взять себя в руки. Ее рот приоткрылся, и, казалось, вот-вот прозвучит связная речь. Затем она окончательно сдалась и, вырвавшись из его рук, упала на стул рядом со столом и уткнулась в него лицом. Дрим, услышав ее безудержные рыдания и заметив, как судорожно вздрагивают ее маленькие плечи, поняла, что это лучше, чем сдавленное хныканье, с которым она вошла в комнату. Она дала волю своим чувствам Теперь она дала волю своим взбунтовавшимся нервам, позволив им увлечь себя за собой, пока они, уставшие и измученные, снова не подчинились ее разуму. Молодой врач спокойно сел и стал ждать.

За окном утро неторопливо шагало по прохладной аллее, освещенной солнцем. Блики света играли на замутненных стеклах окон. В небе парили облака, похожие на белых ястребов. Громко чирикали птицы. [Стр. 124]на древних деревьях, и скрипучая повозка, запряженная тяжеловозом, направлялась к универсальному магазину. Дрим прислушался. Скрип оси и тихое позвякивание упряжи становились все тише и наконец стихли. Он услышал далекое карканье вороны, которая мчалась в пернатой темноте к какому-то полю, не охраняемому неуклюжим пугалом. Все было спокойно и безмятежно, утренний хрустальный прилив, время для умиротворения, а не для слез. Он терпеливо ждал. Он разглядывал отвратительные обои, закрывавшие его от солнца, и откашливался с присущим ему сухим юмором. Дизайнер обоев, должно быть, был любителем розыгрышей. Не найдя ничего лучше, он достал часы и посмотрел на них. Тяжелая старомодная фамильная реликвия в серебряном корпусе невозмутимо сообщала, что сейчас четверть восьмого. Он засунул часы обратно в жилетный карман и задумчиво погладил свежевыбритую щеку. Он не очень хорошо спал. Его... мучили кошмары. Он подумал о... нет, сейчас он не будет о ней думать. Скоро придет миссис Слейтер с завтраком. Он поднял глаза к потолку и стал ждать. Пятнышки от мух. Почерневшие кольца от дыма лампы. В углу была трещина. Там мыши грызли дерево и по ночам издавали маленькие хрустящие звуки. Они жили на дереве или на штукатурке?

Девушка внезапно подняла голову и откинула назад растрепанные волосы. Ее глаза были похожи на мокрые фиалки, а их цвет был таким глубоким, что поражал. Дрим [стр. 125] мягко улыбнулся ей и ничего не сказал. Она удивленно посмотрела на него.

— Мне лучше, — объявила она очень тихим голосом.

— Я рад, что ты это понимаешь, — ответил он. — Принести тебе стакан воды?

— Пожалуйста, — кивнула она.

Когда он вернулся с водой, она вытерла заплаканное лицо маленьким носовым платком, пригладила волосы и смахнула часть пыли с серого платья. Она пила воду маленькими глотками, глядя на него поверх стакана. Дрим откинулся на спинку стула и наблюдал за ней. Как ни странно, хотя он видел ее всего один раз, теперь она казалась ему старой знакомой. Он как будто сидел в комнате с теми, кого в его Новой Англии назвали бы «семьей». Между ними установилось молчаливое чувство доверия. их. Ее ярко-голубые глаза, дымчато-бронзовые волосы, маленький рот и нос, даже ее тонкие руки и изящные жилистые кисти были частью старого знания. Было приятно вот так стоять, пока над ними парили таинственные белые ястребы.

— Обычно я не такая, — сообщила она ему, ставя стакан на стол. В ее голосе звучала мудрость и доверительность.

— Я знаю, что нет, — ответил он. — Ты была ужасно напугана.

Его заявление прозвучало почти как вопрос, и зрачки ее глаз снова расширились. Она кивнула в знак согласия.

[Стр. 126]

— Я расскажу тебе все как есть, — сказала она.

Она была маленькой... маленькой. Это было его главное впечатление. Но умной. Мудрой. Он ждал с напускным терпением, горячо молясь о том, чтобы миссис Слейтер не появлялась, пока он не выяснит причину проблем Деборы. Отчасти он мог догадываться, в чем дело, но не хотел, чтобы его мысли уходили слишком далеко по туманным тропам необоснованных предположений. Девушка закрыла глаза и, очевидно, пыталась настроиться на разговор, который занимал ее мысли. Было очевидно, что она не знает, с чего начать, и боится о том, что не может донести суть своей истории до Дрим. Теперь она хотела говорить разумно. Возможно, чтобы убедиться в собственной рациональности. Он бы помог. Как врач.

— Начни с самого начала, — предложила Дрими. Она открыла глаза. Она сказала:

— Я не знаю, как тебе сказать, чтобы это было похоже на что-то. Это... Это скорее чувство, чем что-то еще.

Он понимающе кивнул, и после секундного колебания она начала.

— Понимаете, мне нужно как-то зарабатывать на жизнь. Отца убили в здании суда в Лиминстере, и он был единственным, кто у меня остался. Мы жили там... Я имею в виду Лиминстер... и отец был строителем. Он строил дома. Конечно, строить было особо нечего. Он работал над пристройкой к новому зданию суда[стр. 127] и мужчины замешивали цемент на крыше переднего крыльца. Один из мешков каким-то образом сдвинулся и упал на отца. Он умер через полчаса. Это было месяц назад. Потом мне пришлось закрыть наш дом ... такой маленький, продать вещи и помочь завершить отцовское дело. У меня был очень хороший адвокат, мистер Стоупс. Может быть, вы его знали?

Дрим покачал головой.

«Юристы, — сказал он, — не в моем вкусе. Они никогда не болеют».

— Он был очень хорошим юристом, — настаивала она. — После того как уладили дела с наследством, денег хватило только на его гонорар. Потом тетя Слейтер послала за мной. Я приехала только вчера. Я шла пешком. Я думала, что останусь здесь и буду помогать тете, но, похоже, мистер Берроуз услышал обо мне или увидел меня в Лиминстере... он иногда там проповедует... и он сказал тёте, что миссис Уэсткотт нужен кто-то, кто помогал бы ей по дому. Я не хотела помогать, потому что я не служанка, и сказала об этом тёте, но она ответила, что у неё нет денег. держи меня. Я подумал, что это забавно, ведь, в конце концов, она он послал за мной. Я рассказываю вам об этом, потому что хочу показать, что я и так плохо себя чувствовал и, возможно, преувеличил некоторые из тех событий, которые произошли позже.

Дрим кивнула. Миссис Слейтер была такой. Она была типичной тетушкой из Новой Англии.

— Я не обязана была приезжать, — продолжила Дебора. — Я могла бы остаться в Лиминстере и преподавать. [Стр. 128]Отец очень тщательно следил за тем, чтобы я получил образование. Что ж, вчера ближе к вечеру я отправился на ферму Уэсткоттов с мистером Берроузом. Мы шли пешком, потому что он сказал, что, по его мнению, мне будет интересно посмотреть на сельскую местность. Мне не понравилась сельская местность, и мне не понравился мистер Берроуз. Он такой же, как сельская местность, — унылый, призрачный, зеленый и печальный. Думаю, я впервые испугалась и занервничала во время той прогулки. Мистер Берроуз после того, как мы вышли, не сказал мне ни слова. Мы просто тащились вперед, и он поглядывал на меня своими смешными глазами. Я пару раз пыталась что-то сказать, но он только кивал. Я Мне казалось, что я попала в кошмар. Ферма Уэсткоттов казалась мне ужасно мрачной, и я испугалась, как только этот ужасный мальчик появился у калитки.

— Майлз, — сказала Дрим.

— Его зовут Майлз? — спросила Дебора. — Я не знала. У него была большая лающая собака на поводке, и он позволил ей идти за мной по тропинке. Она рычала всю дорогу. Он начал что-то говорить, но мистер Берроуз просто махнул рукой, и мальчик скрылся в кустах. Мы вошли в кухню, где была миссис Уэсткотт. Мистер Берроуз представил меня, и я сразу же принялась помогать миссис Уэсткотт. Нужно было перемыть кучу посуды. После этого миссис Уэсткотт показала мне, где я буду спать и куда складывать свои вещи.

Она на мгновение замолчала и закрыла глаза, словно заново представляя себе внешность миссис Уэсткотт.

[Стр. 129]

— По-моему, она довольно красивая, — продолжила Дебора. — Но это то, что я бы назвала... чем-то вроде застывшего.

Дрим слегка поерзал в кресле.

«Если бы вы могли представить себе холодный огонь, огонь, похожий на лед, то, думаю, это была бы миссис Уэсткотт, — продолжала девочка. — Она почти ничего не говорила мне. Она передвигалась по кухне, как какая-то... как какая-то королева, как человек, который не хочет здесь находиться и не собирается задерживаться надолго. Вскоре она ушла с мистером Берроузом, а я закончила работу на кухне и пошла в гостиную». Там было нечего делать, и я пошел в другую комнату, полную книг. Это была настоящая библиотека, со стеллажами по всему периметру, и Такие потрепанные книги. Ни одной новой. Единственное, что я мог придумать, — это вытереть пыль с книг. Я нашел тряпку и принялся за дело. Чтобы вытереть пыль с этих книг, понадобилась бы целая жизнь. Я снял с одной из полок целую охапку книг и уже собирался вытереть пыль с самой полки, когда увидел ряд маленьких кукол, стоявших у задней стенки. Они были ужасно забавными, и я взял двух из них, чтобы рассмотреть поближе. Один был крошечным человечком, и ему в глаза воткнули иглы. Другому воткнули иглу в колено. Я вытащил Я поняла это. Когда я держала кукол в руках, я почувствовала, что кто-то стоит у меня за спиной. Сначала я боялась обернуться. Я была уверена, что у меня подогнутся колени. Я положила кукол обратно, [Стр. 130]и стоял там, глядя на полки. Потом что-то заставило меня обернуться, и я увидел в дверях этого ужасного человека. Он стоял, наклонив голову, и его неподвижные глаза смотрели на меня с какой-то застывшей улыбкой.

Дебора сделала паузу и провела маленьким язычком по сухим губам.

«Тогда я по-настоящему испугалась, — добавила она. — Понимаете, у меня нет ничего, кроме ощущений и интуиции».

Дрим неподвижно сидел в кресле, весь его ум был сосредоточен на ее рассказе. Она сказала:

«Это накатывало на меня волнами, и я начала чувствовать себя так, словно нахожусь в глубоких бурлящих водах. Для этого не было никаких причин, просто что-то внутри меня говорило, что нужно бояться. Он стоял в дверях и смотрел на меня, а я не могла ни пошевелиться, ни сказать ни слова. Я видела гребни на его голове. «Кто тебе сказал, чтобы ты сюда заходила?» — спросил он. «Возвращайся на кухню», — добавил он. — Когда я захочу, чтобы ты протерла пыль с книг, я тебе скажу. — Его голос был низким и рычащим. Не знаю, как я добралась до двери, но я это сделала, и он, должно быть, прошел мимо меня, потому что я уже открывала дверь, когда он... Выйдя из комнаты, он крикнул: «Ах ты, маленькая дурочка!» Он стоял у полок с одной из кукол в руке.

Дрим нахмурился. Что-то про восковые куклы с воткнутыми в них булавками. Он где-то это читал. Он [стр. 131]не мог вспомнить сейчас. Он отложил эту тему на время и вернулся к своей спокойной роли слушателя.

«До ужина больше ничего не происходило, — рассказывала Дебора. — Я осталась на кухне и помогала готовить. Потом мы все сели за стол. Там были миссис Уэсткотт, мальчик, Вагнер, наемный работник, и я. Миссис Уэсткотт хотела что-то сказать Вагнеру. Я видела это по ее выражению лица и по глазам». И Вагнер хотел услышать, что она скажет, потому что сидел, как внимательный бульдог, ожидающий ласки. Но прежде чем она успела что-то сказать, он вышел из библиотеки, неуклюже ковыляя, потому что у него хромая нога, и сел. Никто из нас не произнес ни слова. Блюда передавались в тишине. Миссис Уэсткотт сидела, опустив глаза в тарелку, хотя время от времени из-под длинных ресниц поглядывала на Вагнера, который сидел на краешке стула с озадаченным выражением лица. Он был совсем как бульдог, который безуспешно пытается понять, чего хочет от него хозяин. Мистер Уэсткотт каждый раз видел их и зловеще улыбался. Ужин был ужасен. Я Мне казалось, что это никогда не закончится или что я вдруг закричу и выбегу из комнаты. Вам знакомо это напряжение, когда нервы натянуты до предела? Я была в таком же состоянии. Мальчик... вы сказали, его зовут Майлз? ... ел, как жадное маленькое животное. Вагнер был озадачен и угрюм. Миссис Уэсткотт была ужасно взволнована, [Стр. 132]хотя на поверхности она была неподвижна, как снег. Я чувствовал, что она горит. Мистер Уэсткотт был единственным, кто сохранял спокойствие, и его спокойствие было похоже на затруднённое дыхание, которое ощущается в воздухе перед грозой. Вы понимаете, что я имею в виду. Когда трудно дышать. И я думал о том, как ужасно находиться там, и о том, как я несчастен и напуган. Как я мог это вынести? Как я мог там оставаться? Тишина, она... она словно ползала по комнате, извивалась, как огромная ленивая змея, проползала под столом, по спинкам стульев и через циферблат часов. Воздух был тяжелым. Как перед грозой, понимаете. Как...”

Она резко замолчала, явно не найдя слов, чтобы передать странные нюансы этой трапезы. Дрим неловко сидел в кресле, смутно осознавая, что он оказался втянут в эту историю со зловещим молчанием. Он начал чувствовать себя человеком, сидящим на краю кратера дремлющего вулкана. Рано или поздно он проснется, и его уничтожат невообразимые потоки огненной лавы. Он мог представить себе тишину того ужина без помощи Деборы. Вокруг стола сидела группа восковых фигур с живыми глазами. Глаза говорили, но рты были лишилась дара речи. Эти глаза шептали, смеялись, угрожали, вели невидимые дуэли. Они были сверкающими убийцами, незаметно подбирающимися к своим беззащитным жертвам. Дебора была жертвой. Он был жертвой. Любой, кто попадался в этот смертоносный круг восковых фигур, был жертвой. Дебора [Стр. 133]голос прервал его размышления. Она оставила попытки представить себе ужин у Уэсткоттов сколько-нибудь живо. Она сказала:

«После ужина мы молча встали из-за стола. Вагнер поспешил уйти. Он исчез, как призрак. Я услышал, как за ним тихо закрылась дверь. Мистер Уэсткотт тоже это услышал, потому что, похоже, это был сигнал для него, чтобы он шел в свою библиотеку. Он сказал миссис Уэсткотт: «Оставьте меня сейчас в покое. Я увижусь с вами завтра». Она ответила: «Не выставляйте себя дураком». Он улыбнулся и сказал: «Это ваше право». Затем он вошел в библиотеку и закрыл за собой дверь. Я помогала мыть посуду. Вскоре пришел мистер Берроуз. Он вошел в дом, напевая сам с собой. Он немного послонялся по кухне и поговорил с миссис Уэсткотт о том, какой выдался год и как он собирается проповедовать в Лиминстере в воскресенье. Миссис Уэсткотт лишь хрипло рассмеялась. «Проповедовать! — сказала она. — Ты безумный шутник, Джордж». Он тоже улыбнулся и посмотрел на меня своим хитрым неподвижным взглядом. «Береги моего маленького Пасхального Агнца», — сказал он, кивнув в мою сторону. Затем он подошел к двери библиотеки, постучал и вскоре вошел, оставив дверь приоткрытой. Я слышал, как он разговаривает с мистером Уэсткоттом. Я продолжил Я пошла на кухню, но дверь, ведущая в гостиную, была открыта, как и дверь в библиотеку, то есть приоткрыта. Я слышала мужские голоса, но слов было не разобрать. Я не заметила, когда миссис Уэсткотт ушла, но когда я огляделась, ее уже не было. [Стр. 134]ее чтобы спросить ее о чем-то, она ушла. Однажды я услышал, как мистер Уэсткотт повысил голос. Он крикнул: «Говорю тебе, она подойдет, Джордж. В местечке под названием Дагон...» Затем я услышал шаги, направлявшиеся к двери. «Хозяин...» — начал мистер Берроуз, и дверь с грохотом захлопнулась. Я больше не мог разобрать ни слова. Когда я вошел в гостиную Я отчетливо слышал голос мистера Берроуза. Он звучал монотонно, как будто он проповедовал, и было похоже, что он говорит на каком-то иностранном языке. Может быть, на латыни.

Она остановилась и посмотрела на молчаливую и сосредоточенную Трими.

— Похоже, ничего не происходит, да? — спросила она.

— Продолжай, — коротко сказала Дрим. Странное слово, Дагон.

— Теперь я подхожу к тому, что меня по-настоящему напугало, — сказала она. — Все, что было до этого, было лишь прелюдией, чередой пустяков, которые привели меня в нервное состояние. Но я хотела, чтобы ты знал. Я легла спать довольно рано, потому что устала. Я долго не могла уснуть. Ты знаешь, каково это — спать на чужой кровати, когда нервничаешь. Но в конце концов я уснула и, кажется, спала крепко. Я не знаю, сколько я проспал, но уверен, что меня разбудили три ужасных крика. Я вскочил...

— Ты слышала, как кто-то кричал? — спросила Дрим. Она покачала головой. Она сказала:

— Нет, я ничего не слышал. Но я уверен, что меня разбудили три крика. Не знаю... Я... Наверное, я почувствовал их отголоски. Я вскочил [стр. 135] в холодном поту, полубезумный от страха. Я сразу понял, не глядя, что дверь в мою комнату открыта. В окно проникал лунный свет, и когда я посмотрел на дверь Я видел, как он там стоит. Я отчетливо видел его лицо и гребни на его черепе. Он...

Дрим издал сдавленный возглас.

— Ты имеешь в виду... — начал он.

— Да, да, — сказала она, и в ее глазах снова появилась тень страха. — Мистер Уэсткотт стоял в дверях и смотрел на меня. Он слегка наклонился вперед, опустив голову на грудь, и смотрел на меня из-под бровей. Лунный свет играл на его неровной голове и плоском носу. Его глаза были большими, темными и неподвижными, с той ужасной неподвижностью, которая, кажется, о многом говорит. Он стоял там и смотрел, и внутри меня, казалось, все умерло. Кровь застыла в жилах, и меня охватило странное головокружение. Я был в сознании Я не видела ничего, кроме его глаз и огромной воли в этих глазах, которая, казалось, была лишь наполовину раскрыта. Я словно впала в забытье, воспарила вверх, а его глаза превратились в огромные круги, поглотившие меня и всю комнату. Издалека, словно из другого мира, я услышала низкий голос: «В Дагон. В Дагон. За хозяином». Он этого не сказал, потому что его губы не шевелились, и даже если бы он заговорил, я бы не услышал, потому что мои уши были как мертвые. Все пришло ко мне через его глаза. [Стр. 136]И именно глядя в его глаза, утопая в его глазах, я увидела...

На мгновение она потеряла дар речи и подняла на Дрима маленькое белое испуганное личико. Ее губы пытались что-то сказать, и молодой доктор видел, как они беззвучно шевелятся.

— Подожди, — сказал он, — не говори мне больше ничего.

В глубине его сознания начал брезжить слабый свет. Он был еще далеко, так же далеко, как те снежные ястребы, что парили над долиной. Ему пришлось бы подняться так же высоко, как эти облака, чтобы увидеть все, что простирается перед ним, как простая карта.

— Я должна, — с усилием сказала она. — Я должна попытаться дать тебе знать. Все было в его глазах. Невыразимое зло. Концентрация всего ужасного и звериного в этом мире или, насколько я знаю, за его пределами. Его глаза говорили мне обо всех грехах, извращениях и ужасах, существовавших с незапамятных времен, о рептильных инстинктах и... Понимаешь, я не могу это объяснить. Я не знаю, как обращаться со словами. Но я видел... ужас времени... и...”

Она не могла продолжать. Но больше не рыдала. Она сидела с затуманенным взглядом и ничего не говорила.

Дрим пристально смотрел на нее, и его полушокированный разум пытался собрать воедино ее сбивчивый рассказ, полный страхов и угроз. Как ни странно, он не сомневался в правдивости ее бреда. Это была не просто истерика, не кошмар. Это было как будто скрытая грань признанного зла [стр. 137]медленно повернулась к нему. Далекий свет продолжал сиять в самых потаенных уголках его разума. Он чувствовал все то же, что и она, слушая ее историю, и достаточно ясно понимал суть и глубину того ужаса, который охватил ее и который она так сбивчиво пыталась передать. Она ощутила нечто, что не могло быть адекватно выражено словами, точно так же, как он ощутил что-то в общине, что было за пределами его понимания.

Дебора снова заговорила. Она сказала:

Он повернулся и бесшумно вышел, и дверь за ним закрылась без единого звука. Я слышал, как где-то тикают часы. Я впервые услышал тиканье часов в этом доме, и почему-то оно вернуло ночь и весь мир в реальность. Я снова не мог уснуть. Слишком многого я ожидал. Я лежала, уставившись на дверь, и была уверена, что по ту сторону кто-то есть, кто-то стоит там, наклонив голову, с неподвижными глазами, которые стали огромными, как луны. Начинало светать, и в предрассветных сумерках все вокруг приобрело молочный оттенок. Наступило утро, и я все повторяла про себя: «Я должна уйти отсюда. Меня не должны найти здесь утром». Только невероятным усилием воли я заставила себя встать и одеться. Не могу передать, в какой панике я была, когда открыла дверь. Там никого не было. В доме не было слышно ни звука, пока я кралась вниз по лестнице и выходила через кухонную дверь. Я вышел на дорогу и оглянулся на дом. Он стоял на корточках [Стр. 138] там, словно мертвец со слепыми глазами. Он не видел меня. Тогда я побежал. Я бежал до самого сюда. Мне казалось, что я слышу, как что-то бежит за мной, но когда я оглянулся, дорога была пуста. Мне даже показалось, что я слышу чей-то смех в воздухе. Я пришел к тебе первым, потому что...

Дверь распахнулась, и на пороге появилась маленькая пухленькая фигурка миссис Слейтер с подносом для завтрака. Ее глаза округлились от удивления, когда она увидела поникшую фигуру Деборы, но она ничего не сказала, пока не поставила поднос на стол и не убрала салфетку с еды. Затем она повернулась к девушке, и ее губы дрогнули в неодобрительной улыбке.

— Ради всего святого, — сказала она недовольным тоном. — Ты рано приехал.

Дебора переводила взгляд с тёти на Дрим, и в её голубых глазах читались одновременно вызов и мольба.

«Я сбежала, — сказала она. — Я не вернусь. Я не останусь там».

Миссис Слейтер неторопливо расставляла тарелки для завтрака. Ее глаза дрожали, когда она двигалась вокруг стола. Она сказала:

— Ты не можешь сбежать. В Мальборо девушки не сбегают.

В ее голосе не было ни интереса, ни чего-либо еще, кроме едва уловимого протеста.

— Она сбежала, — коротко заметила Дрим. — Разве ты не видишь ее перед собой?

[Стр. 139]

Миссис Слейтер проигнорировала его. Голосом, в котором не было ни капли любопытства, она спросила:

— Что случилось, Дебора?

— Я... Я испугалась, — ответила девочка. — Мне не нравится это ужасное место и эти ужасные люди.

На этом она резко замолчала. Дрим понял, что она осознала невозможность что-либо объяснить миссис Слейтер. Он решил заполнить паузу.

«Дебора — очень нервная девушка, — сказал он. — Ей необходимо благоприятное окружение. Одинокая ферма и жестокий фермер, который по ночам заглядывает в спальню и творит бог знает что, — это не для нее. Говорю как врач...»

— Твой кофе остывает, — сказала миссис Слейтер. Она беспокойно пошевелила сахарницу. Дрим налила чашку кофе и протянула Деборе.

— В доме твоих родственников полно еды для завтрака, — объявила миссис Слейтер. В ее голосе слышались слабые нотки негодования.

— Но места маловато, — добавила Дрим. Он сердито сел за стол и приступил к завтраку. Миссис Слейтер стояла и смотрела на свою племянницу.

— Ты же знаешь, я бы сделала это для тебя, — сказала она, — но Уолден уже сделал все, что мог. Земля очень бедная.

Она полностью игнорировала Дрима. Молодой доктор представил себе картину: сутулый мужчина весь день трудится над скудной почвой, чтобы накормить шумные рты [стр. 140] детей. Он возделывал камень и пытался выпечь из него хлеб. Что ж, это был не цирк. И все же...

«Нельзя оставлять Дебору там, где она напугана и несчастна», — сказал он.

«Миссис Уэсткотт — единственная из наших соседок, кому кто-то нужен», — заметила миссис Слейтер. В ее голосе звучали безнадежность и уныние.

Ни Дрим, ни Дебора не ответили. Миссис Слейтер неподвижно стояла у стола, ее глаза бегали.

«На ферме Уэсткотта нечего бояться, — добавила она. — Совсем нечего».

Дрим передал Деборе кусочек тоста. Любопытно. Всю свою жизнь. Он знал, что она сидит вот так. Миссис Слейтер придвинулась ближе к столу.

«Я не понимаю, почему ты там несчастна, — сказала она. — Вообще не понимаю».

— Что ж, мы обсудим это позже, — вмешалась Дрим. — Пусть Дебора восстановит душевное равновесие.

— Мне тяжело, — сказала миссис Слейтер. Она наклонилась, чтобы поднять пустую тарелку, и по ее пухлому лицу пробежала рябь. Оно немного обмякло. Казалось, земля тянет его вниз. Она была недовольна жизнью в целом и Деборой в частности. В Триме она явно видела незваного гостя, назойливого чужака, который лезет в дела, которые его не касаются. На мгновение он разозлился. Это было тяжело для нее! Он открыл рот, чтобы возразить, даже произнести длинную речь о ее недоброжелательном отношении, но в коридоре, ведущем в кабинет, послышался размеренный стук. Это [стр. 141]Это был ритмичный, прерывистый звук, то громкий, то тихий, — возможно, так стучала деревянная нога человека. Человека с деревянной ногой или... Прежде чем дверь распахнулась, Дрим понял, кто это. Поэтому он спокойно поднял глаза на Джеффри Уэсткотта, стоявшего в дверях. Он сказал:

— Доброе утро. Вы приехали в город рано.

Уэсткотт слегка кивнул. Его взгляд был прикован к Деборе.

— Ты тоже рано уехала, — заметил он. Его голос был низким и непринужденным. Девушка не ответила ему, а с мольбой обратилась к Дриме. Уэсткотт слегка улыбнулся, и в его улыбке промелькнула лишь тень ироничного юмора, безмятежного и уверенного в себе.

— Как поживаете, миссис Слейтер? — спросил он.

Миссис Слейтер заморгала и кашлянула, давая понять, что чувствует себя не очень хорошо. Дрим поняла, что ей не нравится Уэсткотт, но она старалась скрыть свой инстинктивный антагонизм. В этом стремлении сквозил страх. Взгляд фермера блуждал по комнате, он небрежно осмотрел книги в маленьком шкафу, а затем снова перевел взгляд на Дебору.

— У меня здесь лошадь, — сказал он ей. — Я отвезу тебя обратно.

— Она не поедет с вами, мистер Уэсткотт, — сухо вмешалась Дрим. — Она вообще никуда не поедет.

Миссис Слейтер с кряканьем открыла рот.

[Стр. 142]

— Вовсе нет, — повторила Дрим, бросив на него вызывающий взгляд.

Уэсткотт продолжал разглядывать девушку.

— Разве ты не собиралась вернуться со мной, Дебора? — спросил он низким, бархатистым голосом.

Произошло нечто странное. Дебора медленно поднялась на ноги и сделала один шаг в сторону фермера. Его темные глаза пронзительно смотрели на нее. Дрим вскочил со стула и развернул девушку. Она тут же разрыдалась.

— Не отпускай меня, — взмолилась она.

— Теперь я знаю, — сказал Дрим. Он с улыбкой повернулся к Уэсткотту. И добавил:

«Попробуй на мне. Посмотрим, сработает ли это на мужчине».

Уэсткотт опустил свою раздвоенную голову.

— Право, доктор, — мягко сказал он, — я вас не понимаю.

Он тоже слегка улыбался.

— Вы не прислали счет, — продолжил он.

Порывшись в кармане, он достал новенькую пятидолларовую купюру и, хромая, положил ее на стол.

— Вот, — сказал он. — Мы квиты. Будем надеяться, что так и останемся.

Он открыл глаза и посмотрел прямо в лицо Дрим. В его взгляде не было никаких эмоций. Это был бессмысленный взгляд слепого. Не обращая больше внимания на Дебору, он повернулся к миссис Слейтер.

[Стр. 143]

«Уолден в полях?» — спросил он.

Она кивнула, и он развернулся на каблуках.

— Доброе утро, доктор. Доброе утро, миссис Слейтер, — сказал он. Он проигнорировал Дебору. Мгновение спустя они услышали его хромую поступь в коридоре, а затем стук закрывающейся входной двери. Дрим рассеянно взяла счет. На нем было нацарапано:

«Даже глупец может научиться мудрости».

II

Преподобный Джордж Берроуз протянул свою длинную желтую руку и схватил ломтик хлеба. Он взял самый толстый кусок. Дрим, наблюдавший за ним из-под опущенных век, заметил, что рука проповедника похожа на клешню. Пальцы были скрючены, как причудливые коряги, которые он видел намытыми на оконечность Кейп-Кода много лет назад, когда в детстве ездил на каникулы в эти холмистые дюны из белого песка. Действительно, преподобный Джордж Берроуз сам был очень похож на выброшенное на берег на пляже. Какое-то тощее морское чудовище, старый водяной, наполовину морской конь. Пора было приглядывать за проповедником. Дрим посмотрел на Берроуза и обнаружил, что служитель Божий, по всей видимости, думал о том же, потому что его бесстрастные глаза были прикованы к молодому доктору, который запихивал хлеб в свой вместительный рот. Берроуз громко жевал [Стр. 144]и продолжал смотреть на Дрима. Зрачки его глаз были похожи на две черные пуговицы на ботинках. Он никогда раньше так не делал. Он всегда отводил взгляд или опускал его на груду тарелок, над которой так жадно нависал. Дрим был не столько удивлен, сколько позабавлен. Если он наконец попал в поле зрения старого лицемера, тем хуже для старого лицемера. Он даст ему на что посмотреть. Есть над чем поразмыслить. Старый бродяга! Старый дурак, который совал свою лошадиную морду в сгоревшие мельницы, чтобы посмотреть, что там! Захудалое бюро по трудоустройству Ферма Уэсткотта! — спокойно заметил Дрим.

— Вам нравятся вечерние прогулки, проповедник.

Берроуз, набив рот хлебом, медленно кивнул.

Дрим ждал ответа, но, поскольку его не последовало, он переключил внимание на остальных за столом. Он столько раз сидел за этим столом, ничего не видел и все понимал. Теперь он видел все и не понимал ничего. Например, сегодня днем было достаточно просто заметить, что всех этих таинственных посетителей охватило всеобщее беспокойство. Это передалось даже детям, которые испуганно переводили взгляд с одного лица на другое, ища утешения в том, что маска не сдвинута, в облике, который не намекал на сложность ситуации. в смятении. Миссис Слейтер, ее щеки пылают — крошечные алые флажки, безмолвно взывающие о помощи, — а глаза трепещут. [Стр. 145]был явно недоволен и не соответствовал обстоятельствам. Уолден Слейтер был так расстроен, что почти ничего не ел. Его длинная, похожая на верблюжью, верхняя губа без особого энтузиазма смыкалась над кусками, которые он неуверенно удерживал на плоском лезвии ножа. Проповедник был озадачен, возможно, даже слегка напуган тем, что Дрим вмешался в его планы, ведь он должен был слышать о том, как молодой доктор вступился за Дебору. Дебора! По крайней мере, она была настоящей. Хотя Дрим не знал этих людей, он знал ееОна коротко улыбнулась ему через стол, и это было так, словно она бросила ему цветок. Маленький голубой цветок со звездчатым сердечком, брошенный через стол, за которым сидят незнакомцы. Цветок такой же голубой, как ее глаза, такой же звездчатый, как зрачки ее глаз. Он широко улыбнулся ей в ответ. Эту улыбку заметили все за столом. Ему нравилась их реакция. Миссис Слейтер клюнула его, как попугай клюет крекер. Дети придвинулись к нему своими маленькими ледяными личиками. Между ним и Деборой. Уолден Слейтер в замешательстве попятился. манерно, а затем, к приятному удивлению Дрим, выдавил из своей длинной губы печальную улыбку и осторожно протянул ее Деборе. Преподобный Джордж Берроуз бесстрастно наблюдал за происходящим и выпустил над ней небольшое облачко тьмы. Занятые ножи и вилки играли жадную мелодию.

«В вечерней прохладе хорошо гулять», — объявил проповедник. Он говорил так, словно читал текст проповеди.

«И многое можно увидеть ночью, что невидимо [стр. 146]днем», — шутливо возразил Дрим. Он был в приподнятом настроении, легкомысленный, напыщенный и злорадно-игривый. Он совершенно не боялся общества и его обитателей. «Я пробуду здесь недолго», — думал он про себя. В конце концов, он был здесь проездом. Ему не место в Мальборо, и он был этому рад.

«Истинное сердце человека часто обнажается перед тьмой», — согласился Берроуз нравоучительным тоном. На мгновение Дрим подумал, что проповедник смеется над ним, и с подозрением уставился на желтое лицо перед собой. На этом вытянутом лице не было и намека на улыбку. Оно было серьезным и невыразительным, без каких-либо скрытых смыслов. На самом деле оно было слишком простодушным. «Возможно, — подумал Дрим, — я не так самодостаточен, как мне кажется». Его взгляд вернулся к Деборе. Она смотрела на него сияющими глазами. Что ж, ему придется... ради нее он был готов на все. И все же эти люди слишком покорно принимали его вмешательство. Он знал, что они не могут быть такими слабовольными. Хамфри Латроп слишком много намекал. Он сам слишком много видел. Разве Берроуз не знал, что встретил Марту Уэсткотт на сгоревшей мельнице? Разве Берроуз не рассказал обо всем этом самому Уэсткотту? Или темнота скрыла их от пытливых глаз проповедника? Марта Уэсткотт ответила «нет», и он ей поверил. И почему Уэсткотт позволил ему вмешаться в вопрос возвращения Деборы на ферму? [Стр. 147]так невозмутимо? Что он замышлял за этим улыбающимся лицом и гипнотическими глазами? Конечно же, вот оно что. Уэсткотт баловался гипнозом. Он загипнотизировал Дебору той ночью, и даже когда он пришел за ней сегодня утром, он на мгновение подчинил ее своей воле. Дрим с внешней невозмутимостью доел свою тарелку, но внутри он был в замешательстве. «По правде говоря, — подумал он про себя, — я совсем не в своей тарелке». Он был совершенно несамодостаточен. Он знал ответы на множество вопросов, но мог предложить лишь горстку ответов. Эти люди были заодно Они были настроены против него и намеревались сделать с ним все, что им заблагорассудится, когда наступит подходящий психологический момент. И это произойдет, когда он слишком сильно вмешается в их планы, когда по нелепой случайности он помешает их замыслам. Когда это произойдет? Скрип ножей и стульев подстегивал его пытливый ум. Он отодвинул тарелку и нахмурился. Затем его лицо прояснилось. Конечно! По его спине пробежал холодок триумфа, и далекий свет в глубинах его разума засиял ярче. Это произойдет, когда он найдет место под названием Дагон. Это произойдет, когда он встанет на этом месте и посмотрит в глаза этим фермерам в самом сердце их тайны. Даже когда незнакомое имя промелькнуло в его сознании, желтая рука проповедника сомкнулась на его запястье. Он поднял удивленный взгляд на спокойное лошадиное лицо.

— Я спросил, — произнес преподобный Джордж Берроуз [стр. 148] своим торжественным голосом, — любите ли вы вечерние прогулки.

Все еще этим занимаешься, да?

— Сама, да, — ответила Дрим. Желтая рука исчезла под столом.

«Хорошо быть одному, — заметил проповедник. — Тот, кто идет один, не должен бояться людей».

Неуклюжий голос Берроуза прозвучал как ржание лошади.

— Это ведь не совсем поговорка, верно? — вежливо поинтересовалась Дрим.

Проповедник вытер рот тыльной стороной ладони и ничего не ответил.

Они уже закончили есть. Побежденное блюдо лежало в жирном покое. Ножи и вилки покоились на запятнанном поле битвы, как брошенное оружие. Жужжащие мухи монотонно гудели над развалинами. С грохотом ботинок со стальными носками дети вскочили со стульев и выбежали за дверь. Миссис Слейтер и Дебора поднялись и, пошатываясь, направились на кухню, нагруженные тарелками, чашками и соусниками. Это были троянские женщины, которые несли щиты своих воинов. Трое мужчин по-прежнему сидели в Они смотрели друг на друга так, словно им нужно было что-то сказать. Уолден Слейтер открыл рот и закрыл его. Он беспомощно переводил взгляд с Берроуза на Дрима. Его вспотевшие плечи, казалось, приподнялись над загорелым кожеобразным лицом. Остаток хлеба раскачивался на его подбородке, как миниатюрный акробат.

[Стр. 149]

— Урожай будет плохой, — пробормотал он.

— Плохой урожай, — повторил Берроуз.

— Почему урожай будет скудным? — спросила Дрим.

Уолден Слейтер от удивления открыл рот и вытаращил глаза. Через мгновение он слабо ответил:

— Потому что урожай будет плохой.

Последовало несколько минут молчания.

— Господь позаботится, — наконец заметил Берроуз.

Уолден Слейтер не слишком обрадовался этим радостным вестям. Он и раньше полагался на Господа и точно знал, как вознаграждается вера, когда слишком много солнца и мало дождя. Он наморщил лоб в непривычном усилии мысли.

— Полагаю... — начал он.

— Если дождь... — начал Берроуз.

— Сколько... — спросила Дрим.

Все трое заговорили разом, и от неожиданного наплыва голосов они резко замолчали. Каждый ждал, что заговорит другой. Никто не осмеливался начать. Миссис Слейтер и Дебора убрали всю посуду. Красно-белую скатерть свернули и убрали. Жаркое послеполуденное солнце лилось в окна и заливало пол столовой. Берроуз осторожно вытащил свой стул из золотого потока. Уолден Слейтер говорил непривычно быстро.

— Что касается Деб, — сказал он, — думаю, если она захочет остаться, она сможет. Я сказал об этом Джеффу Уэсткотту. Я сказал...

Он замолчал так же внезапно, как и начал говорить.

[Стр. 150]

Дриму хотелось вскочить и обнять усталого фермера. Именно об этом думал Уолден Слейтер. Именно это он хотел донести до Дрима. Избавившись от своего произносительного акцента, он с трудом поднялся на ноги и повернулся к двери. Преподобный Джордж Берроуз задумчиво ковырял в зубах деревянной зубочисткой, которую достал из кармана черного жилета. Затем он высморкался, издав редкий звук, похожий на звук рыбьего рога.

Дрим с довольным видом нащупал свою трубку. Что ж, Уолден Слейтер был другом. Он был союзником. Он протягивал Дриму свою гротескную костлявую руку сквозь путаницу дней и ночей. Молодой доктор наблюдал, как ссутулившиеся плечи фермера скрываются за дверью. Он возвращался на свои жалкие, выжженные солнцем акры, где ему придется работать еще усерднее, чтобы прокормить еще один рот. Дрим раскурил трубку, отодвинул стул и медленно пошел через комнату. Не успел он дойти до теплого потока солнечного света, как его остановили.

“Доктор Дрим”.

Преподобный Джордж Берроуз стоял у стола, полуподняв желтую лапу. Его косматые черные волосы торчали над потрепанным воротником пальто.

— Если вам нравится приятный аромат вечернего воздуха, — заявил он своим жеребцовым голосом, — возможно, мы могли бы как-нибудь прогуляться вместе. Боюсь, я молчаливый спутник, но при этом такой же любитель природы. Если хотите, я [стр. 151] буду рад рассказать вам о флоре и фауне этих мест.

— Благодарю вас, — ответил Дрим. — Обычно я гуляю один, когда гуляю, а это случается нечасто. Однако иногда... — он неопределённо махнул рукой.

Снаружи он задумался. «Что, черт возьми, он имеет в виду?» Он повернулся у ворот, чтобы встретить коренастого краснолицего мужчину, который тяжело бежал по дороге. Мужчина взволнованно размахивал руками. «Доктор, — крикнул он, подходя ближе, — доктор». Дрим подождал, пока взволнованный посетитель приблизится. Догнав доктора, он остановился и яростно пыхтел, вытирая красное лицо еще более красным платком. «Проблемы с сердцем», — подумал Дрим. А вслух сказал:

— Не стоит бегать на солнце.

Человек взмахнул своей активной рукой.

— Тело нашли у реки Саккарак, почти под мостом, — проревел он. — Я Барнсон. Я ничего об этом не знаю. Моя ферма прямо над мостом. Тело нашел мой сын Саймон. Помните, прошлой осенью вы лечили его от заражения крови в ноге.

Дрим не был уверен, кого он лечил — тело или Саймона — от отравления кровью в ноге, но он развернулся вместе с Барнсоном и начал быстро идти с ним по Лиминстер-роуд.

— Чьё тело? — спросил он.

— Не стал ждать... чтобы узнать, — фыркнул Барнсон. [Стр. 152] — Мой мальчик Саймон нашел его. Ты помнишь... того мальчика, которого ты лечил.

Он тяжело опустился на обочину.

— Черт, я выдохся, — заявил он. — Беги вперед.

«Тело не убежит», — сказала Дрим.

Тем не менее он поднялся на холм рысью, и от его усилий и палящего солнца по лицу потекла река пота. Сухой красный песок клубился у его ног и забивался в ботинки. Когда он свернул на дорогу, ведущую к сгоревшей мельнице, то увидел группу людей, стоящих у реки под мостом. Они наклонились вперед, их плечи почти соприкасались. Он скатился вниз по склону. Жесткие водоросли цеплялись за его одежду и задирали рукава пальто, пока он то скользил, то спотыкался, направляясь к низкому высохшему берегу. река. Мужчины расступились, услышав его торопливые шаги, и веснушчатый юноша с покачивающимся кадыком, в котором он узнал Саймона Барнсона, повернулся к нему, когда он подошел к группе.

— Это Вагнер, человек Уэсткотта, — крикнул он пронзительным голосом.

Дрим отмахнулся от мужчин и подошел к бесформенному куску одежды, лежавшему перед ним. Вагнер лежал на боку, его ноги в тяжелых ботинках увязли в илистом дне реки Саккарак. Одна рука была закинута ему на лицо. Двое или трое фермеров, стоявших в стороне и тихо переговаривавшихся, с любопытством наблюдали за тем, как Дрим методично выполняет свою задачу по [стр. 153]исследует состояние трупа. Только с большим трудом молодому доктору удалось сдвинуть массивную руку Вагнера, чтобы рассмотреть лицо мертвеца. Он отпрянул с возгласом ужаса. Глаза Вагнера были вырваны, и в каждую глазницу был вставлен деревянный колышек. Из этих ран текла кровь, которая свернулась на загорелых щеках и в рыжей густой бороде. Пурпурные губы растянулись над желтыми зубами в последней жуткой улыбке страдания. На затылке наемника, чуть выше морщинистой Красная шея представляла собой открытую рану, зияющее отверстие, из которого сочилась кровь и торчали осколки кости. Рана могла быть нанесена довольно острым инструментом, топором или тяжелым зубилом.

— Он точно мертв, — сказал Дрим, поднимаясь на ноги. — Сколько времени прошло с тех пор, как его нашли?

Фермеры стояли в угрюмом молчании, пока Саймон Барнсон не взял на себя роль глашатая.

«Я нашел его около получаса назад, — сказал он. — Потом я побежал домой и сказал папе. Потом я побежал к Бидуэллу». Он указал на высокого фермера, стоявшего рядом. Бидуэлл поспешно попятился.

— Не болтай лишнего, Саймон, — раздался голос с верхней полки. — Не успеешь оглянуться, как окажешься за решеткой.

Дрим поднял глаза и увидел, что старший Барнсон сидит на земле и вытирает раскрасневшееся лицо. Его губы [стр. 154] дрогнули, и он повернулся к молчаливым фермерам. Он сказал:

— Это убийство, понимаете? Должен сказать, что мужчина мертв уже около трех часов. Нам нужно выяснить, кто был на этом мосту за последние три часа.

Фермеры переминались с ноги на ногу.

«Думаю, власти сами разберутся», — холодно сказал один из них. Остальные согласно кивнули.

Дрим чувствовал себя беспомощным и не в своей тарелке. Он обратился к Саймону Барнсону.

— Вызвали коронера?

При этих словах высокий фермер Бидуэлл подал голос. Он сказал:

— Да, сэр. Я сразу же отправил своего человека с кобылой в Лиминстер, как только Саймон мне сказал. Он заберет Уэсткотта на обратном пути.

— О, неужели? — сказал Дрим. Он стоял рядом с телом, глядя на него. Вагнер смотрел на него с застывшей ухмылкой на окровавленном лице. Он лежал, как старый мешок, наполовину заполненный бескостной плотью. Теперь он был червивым мясом. Вся его работа под палящим солнцем и проливными дождями привела к этому. Его тяжелые шаги хрустели по последнему полю. Его руки, такие мозолистые и потрескавшиеся от работы, больше не будут управлять сельскохозяйственными орудиями. Дрим посмотрел на сжатую руку, которую он оторвал от искалеченного лица, и увидел в ней черный, обломанный ноготь. Он вытащил из его пальцев клочок бумаги. Странно, что он не заметил его раньше. Он опустился на колени и попытался разжать окоченевшие пальцы. Фермеры наблюдали за ним [Стр. 155]на некотором расстоянии с любопытством вытягивали шеи, их глаза сузились до щелочек в лучах солнца. Ему потребовались все силы, чтобы разжать эти мертвые пальцы, но в последнем отчаянном усилии он услышал, как они хрустнули, и клочок бумаги спланировал на илистый берег. Он схватил его, прежде чем тот унесло течением. Встав, он развернул бумагу и посмотрел на нее. На нем не было ничего, кроме крошечного рисунка козлиной головы. Дрим уставилась на него в недоумении.

— Думаю, вам лучше приберечь это для коронера, мистер доктор, — заметил Бидуэлл.

— Я так и собираюсь сделать, — коротко ответила Дрим.

Никто из них ему не доверял. Он был чужаком, а они хотели видеть рядом с собой таких же, как они, — людей, которые говорили и думали так же, как они, которые без слов понимали причины скрытых действий. Ну и черт с ними! Пусть все они катятся к черту! Он услышал скрип повозки коронера и цокот копыт по настилу моста над собой и, подняв глаза, увидел чиновника из Лиминстера с тонкими губами. Наконец-то один из своих! Рядом с ним стоял Джеффри Уэсткотт без шляпы, его раздвоенный череп сверкал голубым в лучах солнца. Фермер повернулся Он опустил голову и холодно посмотрел на тело своего наемного работника. Затем он перевел взгляд на Дрима. На его лице не было ни какого выражения.

— Сюда, коронер, сюда, — позвал Саймон Барнсон.

[Стр. 156]

— Попридержи коней, сынок! — ответил чиновник. — Я сейчас подойду.

Он с трудом выбрался из багги и сполз по склону в сидячем положении, поправляя на ходу очки в стальной оправе.

[Стр. 157]

Глава Шестая

Я

Дрим мрачно сидел напротив Хамфри Латропа и ждал, когда старый доктор даст ему какой-нибудь совет.

— Вот вам и все, — заключил он с выражением раздраженного недоумения на лице. — Я в тупике! Насколько я понимаю, это закрытое сообщество. Совершено убийство, убийство столь же очевидное, как нос на вашем лице, и я ничего не могу с этим поделать. Я пытался. Я весь день бегал по городу под палящим солнцем, я даже съездил в Лиминстер. И каков результат? Ничего!”

Хамфри Латроп поджал свои огромные губы и напустил на себя мудрый вид. «Он — лягушка», — подумал Дрим. Он вспомнил старую историю о лягушке, которая надувалась, пока не лопнула. Маленькая лягушка увидела корову. Она описала ее своей матери. Корова была большая, огромная. «Такая же большая, как я?» — спросила она, раздуваясь до внушительных размеров. «Больше», — сказала маленькая лягушка. Большая лягушка нахмурилась (представьте себе хмурую лягушку!) и раздулась еще больше. Ее брюшко раздулось до [стр. 158]чудовищная выпуклость. «Такая же большая?» — спросила она с гордостью. «Больше», — ответила маленькая лягушка. Мать была вне себя. Она снова храбро надулась, и ее зеленая кожа чудесным образом растянулась и набухла. Она стала круглым изумрудным кругом. «Такая же большая?» — взвизгнула она. «О, больше», — мрачно ответила маленькая лягушка. К этому времени ему, наверное, стало скучно, и он захотел пойти куда-нибудь, сесть на кувшинку и ловить мух. В последнем отчаянном усилии огромная лягушка сделала глубокий вдох. Хлоп — и нет лягушонка. Маленький лягушонок посмотрел на небо, потом на землю, но так и не смог найти свою мать. Она рассыпалась на кусочки и исчезла совсем. Хамфри Латроп надувался от гордости. Однажды он лопнет и исчезнет. И тогда Дрим устыдился своей злонамеренной аналогии. Хамфри Латроп был добрым и отзывчивым стариком. Его значимость была лишь привилегией возраста. Он не собирался намеренно раздувать из мухи слона. Он просто пытался успокоить Дрим, выступить в роли мудрого советчика. Молодой врач наблюдал за ним и едва сдерживал улыбку. Затем его легкомыслие внезапно улетучилось, и разум вернул его к прежним обидам.

«Вот и все, — сказал он. — Каков результат? Ничего!»

— Это всегда результат, — мрачно сказал Хамфри Латроп.

Дрим повторил свои слова.

[Стр. 159]

«После того как я увидел тело, я допросил коронера. Я хотел изучить деревянные колышки. Я дал ему клочок бумаги с изображением козлиной головы. Я хотел поговорить о времени, о возможных орудиях убийства, о дюжине и одной вещице. Он отмахнулся от меня глупыми общими фразами. Я пошел к Бидуэллу, который, похоже, пользовался доверием этих адски молчаливых фермеров, и стал настаивать на проведении расследования без промедления. Он ускользнул от меня. Я поговорил с этими чертовыми выборными, или кем они там являются, Уиншипом и Коллендером. Ничего не вышло. Ничего, кроме неприязнь в маленьких сонных подозрительных глазках. Констебль был занят тем, что заносил в дом подвяленное сено. Он ничего об этом не знал и не хотел ничего об этом знать. Он был безнадежным глупцом. В конце концов я отправился в Лиминстер. Там чиновники перенаправили меня обратно в Мальборо. Говорю тебе, Хамфри, начать серьезное расследование этого убийства невозможно. Клянусь богом, я напишу в Бостон. Я отправлю телеграмму в Вашингтон.

Он замолчал, тяжело дыша. Латроп тихо усмехнулся.

«Ты ничего не можешь сделать», — сказал он.

После этого они сидели молча, и Дрим угрюмо курил. Сумерки опустили свое темное крыло над долиной. Белые ястребы, кружившие в небе, исчезли. Тени поползли по усаженной деревьями улице и заползли в углы домов. Тень легла на реку Саккарак. Тень легла на вытоптанный берег, где тело Вагнера [стр. 160] примяло камыш. Скоро наступит ночь. Соболиная мантия опустится, и свет погаснет.

— Это невозможно, — сказал Латроп. Огромный стул заскрипел, когда он пошевелился. — Уходи, Дэниел. Не волнуйся. Мальборо сам о себе позаботится, как и всегда. Ты ничего не можешь с этим поделать.

Казалось, воздух вокруг них вздыхал.

«Расследование — это не так уж много», — упрямо сказала Дрим.

Латроп пожал своими массивными плечами. Его три подбородка задрожали. Он был явно недоволен.

— Здесь ничего не жди, — сказал он через мгновение. В его глазах была ночная тень.

II

Дрим шел по дороге к своему дому. Ночь была необычайно ясной, небо было усыпано огромным колесом сверкающих звезд. Подняв голову, молодой доктор мог разглядеть Большую Медведицу, Малого Медведя, непоколебимую Полярную звезду. Млечный Путь был похож на залив, окутанный туманным светом, пронизанным алмазными иглами сверкающих самоцветов. Между россыпью звезд и дорогой виднелись нагроможденные друг на друга верхушки древних деревьев, заслонявших дорогу своей густой листвой. Огромные ветви, лениво трясущие множеством листьев, складывались на дороге в движущиеся узоры, безумные рисунки и [стр. 161]невозможные арабески. Дрим шагнул сквозь эти клетчатые узоры, ничего не видя. По обе стороны от него шли две тени. Одна была тенью красноватого сумрака, тайным блеском берилла; другая — тенью тусклого света, робким отражением хрусталя. Он шел между ними, а луна двигалась, как фонарь в руке какого-то небесного странника, над его Тени подбирались все ближе, и он инстинктивно раскинул руки, чтобы оттолкнуть их. В тихом вечере не было слышно ни звука, и все же они говорили с ним. Румяная тень сказала:

«Я ничему не говорю “нет”».

Дрим пошла быстрее. Тень в тусклом свете сказала:

— У меня был очень хороший адвокат, мистер Стоупс.

— Я тебя не слышу, — сказал Дрим. Его шаг ускорился, пока он не начал бежать со всех ног.

III

В своем кабинете Дрим нетерпеливо перелистывал страницы книги. Наконец он закрыл ее и положил на стол. Он будет думать. Он задавался вопросом, перестает ли он вообще думать, действительно ли его умственные усилия — это нечто большее, чем тщетные попытки. Часы пробили девять, и он отметил это автоматически. Еще один день пролетел. День волнения, ужаса и недоумения. Он сидел в отчаянии и смотрел на желтое пламя лампы, которое уныло мерцало. [Стр. 162]Дымоход был в саже. Миссис Слейтер нужно его почистить. Не было особого смысла думать, если он не мог найти ответов на свои вопросы. Возможно, Хамфри Латроп все-таки был прав. Если бы он не беспокоился по пустякам, его разум не терзали бы так сильно, как сейчас. Возможно, ему пора собрать книги, чемодан и сумки и отправиться на восток, за пределы долины, оставив суровых аборигенов жить своей жизнью и продолжать хранить тайну, окутывающую их общину. Почему бы и нет Остаться здесь, где его едва терпели, и выписывать лекарства для неблагодарных пациентов, которые с подозрением относились даже к его помощи? Это была не карьера для молодого человека. Вознаграждение не выражалось ни в деньгах, ни в дружбе. Он был глупцом, адским глупцом.

И, думая об этом, он протянул руку, чтобы взять книгу, но замер, рука повисла в воздухе. Она попросила его прийти на сгоревшую мельницу еще раз той ночью. Из-за тревожных событий дня он совсем об этом забыл. Было немыслимо представить, что она появится после всех этих необычных событий, которые так сильно ее затронули. Разве она не сидит в своей комнате, возможно, понимая, почему убили Вагнера? Дрим вздрогнул при приближении мысли, которую он так упорно гнал от себя Он передумал. Идти на сгоревшую мельницу сейчас было бы очень глупо. [Стр. 163]errand. Там он не найдет ничего, кроме почерневших кирпичей, обугленных балок и взметнувшейся пыли в том месте, где он сидел с ней в разрушенной амбразуре и наблюдал за ее очевидными попытками опутать его сетями. Он даже сказал ей, что не придет, сказал так резко и без жалости к ее требованиям. Что она ему сказала? «Завтра вечером я расскажу тебе много чего». Что она имела в виду? К чему она вообще клонила? Его рука упала на колени, и он сидел, безучастно глядя на желтое пламя лампы.

Когда он увидел ее в первый раз, она его очаровала. Он полагал, что это подходящее слово. Так или иначе, он ощущал ее присутствие, чувствовал магнетическую притягательность ее силы, возмутительную напористость ее воли. Природа наделила ее некоторыми необычными качествами, и главным из них была эта странная способность нарушать рациональное равновесие окружающих ее мужчин. Она была хитра и искусна в своей аморальности, полна решимости получить желаемое, невзирая на последствия. Возможно, ей тоже есть что сказать, особенно со стороны адвоката, который, покоренный ее несомненной красотой, пал жертвой ее обаяния. Но Дрим знал, что она не сможет так же покорить его, хотя поначалу она сильно его взволновала. Даже сейчас он знал, что будет заметно возбужден в ее присутствии. Мужчина в нем будет трепетать перед женщиной в ней. Но она не могла затронуть его разум, [Стр. 164]непреодолимая преграда между ними. Это был его надежный щит, и как бы она ни билась о него острым мечом своей красоты, она не смогла бы пробиться сквозь него. Она была подобна прекрасной и бессердечной жене африта из «Тысячи и одной ночи», той, что владела огромным количеством колец, каждое из которых было напоминанием о времени, когда она предала своего спящего господина. Что ж, он Он не станет жертвой. Ни одно его кольцо не должно присоединиться к той сверкающей и невидимой цепи, которую, как он подозревал, Марта Уэсткотт носила на своем белом горле. Он был защищен от нее страстным желанием, которое росло в его сердце, желанием, которое, как он знал, удержит его в Мальборо до тех пор, пока не придет время, когда он сможет уехать не один. Теперь рядом с ним стояла тень тусклого света, робкое отражение хрусталя, и его глаза заблестели, когда его мысли сменили направление.

Он помог ей как бы то ни было. Он стоял между ней и бессердечием ее сдержанных родственников, между ней и отчаянным эгоизмом ее беспомощной тети. Она хотела похоронить ее на одинокой ферме, погрузить ее в ту самую тайну, которая терзала все его чувства. Он гадал, спит ли она сейчас в соседнем доме, лежит ли, вытянув одну тонкую, жалкую белую руку, поперек ярких пятен лоскутного одеяла, и видит ли она его во сне. Дрим улыбнулась, глядя на желтое пламя лампы. Он становился сентиментальным. Ее уверенная беспомощность, ее покорность обстоятельствам, ее безграничная вера в доброту человечества, ее безоговорочная зависимость [Стр. 165] Все это остро его задело. Он почувствовал, как его глаза увлажнились при мысли о ней. По крайней мере, она была настоящей. Он уже говорил себе это раньше и будет говорить снова и снова, потому что это придает ему странную силу. Она имела значение, и ради нее стоило жить. Он мог положиться на нее, как она полагалась на него. Он станет ее защитником, бойцом, который встанет между ней и... Дагон. Это имя само собой пришло ему на ум. «Дагон», — произнес он вслух, вслушиваясь в звучание этого слова в маленьком кабинете. «Дагон». Это что-то значило. Это было место.

Его мысли вернулись в прошлое. «Завтра вечером я расскажу тебе много чего. Много чего». Значила ли она что-то этим заявлением? Или это была просто ловушка, приманка, чтобы заманить его на свидание, которое ему самому было неприятно? Рассказала бы она ему, например, о Дагоне, описала бы его, указала бы, где он находится, объяснила бы, что он значит? Если бы ее довели до крайнего предела желания, она бы могла. Он покраснел при мысли о том, что так ее одурачил. И все же... Он боролся со всем, что попадалось под руку. Если бы только... Часы громко тикали часы пробили девять тридцать. Конечно, ее там не будет. Она бы ни за что не осмелилась прийти после того, что случилось прошлой ночью. Уйти ... остаться ... уйти ... остаться. Часы отсчитывали время. Все еще не определившись, он встал и потянулся за шляпой. В любом случае, прогуляться не повредит, пройтись по вечерней прохладе, пока преподобный [Стр. 166]Джордж Берроуз сказал бы. Дагон... Дагон. Он тихо закрыл за собой дверь и замер в лунном свете.

IV

Сгоревшая мельница стояла в ярком лунном свете, ее обугленная дверь зияла на дороге. Она была похожа на высушенный солнцем череп бизона, одиноко лежащий на сухом песке выжженной равнины. Но вокруг нее росли деревья, пронизанные молочно-белым светом, а за ними виднелась серебристая лента реки Саккарак. Дрим медленно вошел в дверь, гадая, ждет ли она его там. Внутри он замер, на мгновение удивившись и разозлившись, когда его взгляд упал на фигуру в разбитой амбразуре. Лунный свет хрусталем струился по расщепленной Голова наклонена вперед, человек слушает. Этот бритый череп казался фосфоресцирующим в ярком свете.

— Добрый вечер, доктор, — сказал Джеффри Уэсткотт. В его голосе слышался намек на мрачную иронию. Он встал, его мощные руки болтались по бокам, как у обезьяны. Он ждал, пока молодой доктор подойдет ближе. Дрим смотрел на него задумчиво и без страха. Конечно. Он мог бы понять, если бы хорошенько об этом поразмыслил.

— Боюсь, для вас это неожиданный сюрприз, — заметил фермер. Его тон был нарочито вежливым, тоном человека, которому предстоит вести дела с незнакомцем. В нем не было той злобы, которая сквозила в его голосе в первую [стр. 167] ночь, когда Дрим извлек пулю из его толстой икры. Молодой доктор медленно подошел к нему и сел в амбразуре. Что ж, если его ждет сцена... Уэсткотт повернулся, и лунный свет заиграл на его плоском лице. Его глаза и зубы сверкнули в потоке света.

— Это сюрприз, — спокойно сказала Дрим. — Я ожидала встретить здесь твою жену.

С тем же успехом он мог бы покончить со всем сразу.

— Она задержана, — тихо ответил Уэсткотт.

— Вы не должны меня неправильно понимать, — несколько натянуто продолжил Дрим. — Мы с вашей женой...

Уэсткотт виновато развел руками.

— Я знаю свою жену, — сказал он очень тихо.

Наступила тишина, пока Дрим переводил взгляд с фермера на покрытую рябью воду мельничного пруда. Они были похожи на старое мутное зеркало в лунном свете. Знал ли он свою жену? Знал ли кто-нибудь его жену? Астарте Сирийская. Жена Африта. Кем она была?

— Нет, нет, доктор, — продолжил Уэсткотт, словно читая мысли Дрима. — Маленькие причуды моей жены меня не беспокоят. Она доставляет мне неудобства лишь изредка, но у меня есть средство от этого.

Дрим взглянула на длинные сильные руки Уэсткотта.

— Полагаю, ты ее побил, — коротко заметил он.

Фермер запрокинул голову и расхохотался — низким, рокочущим смехом, пустым всплеском веселья, который эхом разнесся среди почерневших балок.

[Стр. 168]

— Ничего столь простого, — сказал он, придя в себя. — Ничего столь простого. Вы немного примитивны, доктор.

За спокойствием Уэсткотта скрывался слабый намек на истерию. Дрим чувствовал это — далекое возбуждение, которое удавалось сдерживать только усилием воли. Фермер боролся с беспокойством, которое хотел скрыть. Молодой доктор невозмутимо глядел на покрытое рябью зеркало мельничного пруда. Там не было лиц, не было даже отражения серебряной луны, ничего, кроме свечения, пустого бессмысленного свечения. Фермер вдруг глубоко вдохнул.

— Когда вы уезжаете, доктор Дрим? — спросил он. В его вопросе была такая категоричность, что он звучал скорее как приказ, чем как вопрос.

«Я не собираюсь уходить», — сказала Дрим.

Значит, вот как? Его должны были выгнать из города?

— Много ли здесь того, что вас удерживает? — тон Уэсткотта был нарочито невинным, без каких-либо скрытых намеков. И все же в его словах слышался приказ.

— Здесь я нахожу много интересного, — ответил молодой доктор. Он хотел добавить: «Даже вас», но передумал. Пусть фермер показывает зубы по-своему. Внезапно он почувствовал на своем плече широкую руку Уэсткотта.

— Доктор Дрим, — сказал фермер. — Вам лучше уйти отсюда. Фермеры не хотят, чтобы вы [стр. 169]Больше нет. Они относятся к тебе с подозрением и чувствуют себя с тобой неуютно. Ты сделан из другого теста, чем они. Твой разум работает иначе. Есть врачи, которые могут прийти извне, из того мира городов, где все более или менее одинаковы в своих социальных отношениях, и обосноваться здесь, принося какую-то пользу, но ты не из таких. Таким был старый доктор Латроп. Ты слишком... слишком умозрительно, слишком рьяно пытаешься что-то выяснить, слишком не хочешь позволить долине идти своим путем и использовать свои методы. В тебе слишком сильно любопытство. Эти Люди, которые возделывают землю, не хотят, чтобы рядом с ними были активные интеллектуалы. Они не доверяют чужакам. Уходите. Забудьте, что вы когда-либо здесь были, и забудьте людей, которые здесь живут. Мир забыл о них, и они хотят, чтобы их тоже забыли. Это хороший совет, который я даю вам, потому что знаю, о чем говорю. Может, я и нечасто общаюсь с этими людьми, но я знаю, что у них на уме. В конце концов, я один из них. Я говорю тебе, чтобы ты ушел... пока тебя не выгнали в унизительной для тебя манере».

Тяжелая рука соскользнула с плеч Дрима. Темные глаза с любопытством изучали его.

— Спасибо за совет, — сказал молодой врач. — Я останусь.

— Почему ты такой тупой? — с грустью спросил Уэсткотт. За его интонацией трепетала крошечная алая птичка истерии.

[Стр. 170]

Дрим слегка разозлилась.

— Я не тупица, — огрызнулся он. — Вот почему ты хочешь, чтобы я ушел. Ты боишься того, что я узнаю. Того, что я выясню о твоих восковых куклах, твоих козлиных головах, твоем гипнотическом шарлатанстве, твоем убитом наемнике и... и твоем месте под названием Дагон!

Лицо Уэсткотта исказилось в лунном свете. Алая птица взмыла вверх, лихорадочно взмахивая крыльями.

— Дурак! Дурак! — закричал он напряженным хриплым голосом. — Вот и все! Ты должен покинуть эту долину, даже если тебя вынесут отсюда на руках!

Дрим коротко рассмеялся.

Горящие глаза Уэсткотта приблизились к его лицу.

«Думаешь, ты нам хоть на йоту небезразличен? — закричал он. — Ты воображаешь, что мы тебя боимся? Ты просто идиот! Мы делаем все, что в наших силах, чтобы избавиться от тебя, не причиняя вреда! Ты для нас ничего не значишь. Ты блуждаешь в темноте и не знаешь, где находишься». Ты противопоставляешь свой жалкий ум и силу могуществу, которому столько же лет, сколько и египтянам, могуществу, которое утвердилось в этой долине почти двести пятьдесят лет назад. Нам, кто внял голосу Учителя, нечего бояться, кроме избавления от Учителя.

— Неужели я так сильно действую тебе на нервы? — злобно воскликнула Дрим.

[Стр. 171]

Голос Уэсткотта изменился, в нем зазвучал безумный экстаз. Алая птица наполнила сгоревшую мельницу истерическим хлопаньем крыльев.

«Он бродит по холмам ночью. Он свистит Священной Козе и щелкает пальцами по луне и звездам. В темных ладонях его рук сосредоточена вся сила земли. Он стоит на месте, которое называется Дагон, и его ноги уходят в землю, как горы».

Дрим поднялся на ноги. Уэсткотт покачивался, как пьяный, и на его губах пузырилась тонкая белая пена.

— Эйе-е-е-е, Асмодей! — закричал он. — Вышвырни этого человека из священного места моего отца!

Дриму показалось, что он вот-вот упадет на землю, и он протянул к нему руку. Уэсткотт содрогнулся всем своим грузным телом. Затем, так же внезапно, как и начался, его бред прошел. Безумие исчезло из его глаз и голоса, и он опустился в амбразуру. Алая птица улетела с ветром.

Уэсткотт поднес руку к глазам и некоторое время сидел молча. Затем он повернулся к Дрим.

— У меня случаются припадки, — быстро сказал он. — Я крайне нервный человек. Вы не должны воспринимать мою вспышку гнева слишком серьезно. Вы врач. Вы знаете.

Дрим сел напротив него в амбразуре. Далекий свет в глубинах его разума сиял так ярко, что ослеплял его. Перед ним проплывали [стр. 172] фигуры, и они были ему знакомы, но он не мог их опознать. Он резко взглянул на Уэсткотта. Фермер, вполне сообразительный, лукаво и таинственно улыбался.

— Нервный бред, — конфиденциально сообщил он, постучав по своей раздвоенной голове. — Я теряю контроль над собой.

Дрим испытующе посмотрела на него.

— Я не уверен, — сказал он. — С тобой сейчас все в порядке?

Уэсткотт кивнул. Молодой врач заметил, что руки фермера дрожат.

— Поскольку вы признаете, что я врач, — сказал он, — возможно, вы дадите мне врачебное право задать вам несколько вопросов. Вы когда-нибудь принимали наркотики?

«Я не принимаю наркотики, — ответил Уэсткотт, — и не даю вам права врача задавать мне вопросы. Когда мне нужен врач, я за ним посылаю. Сейчас он мне не нужен».

Яркая луна воткнула между ними серебряный меч. Уэсткотт поднялся на ноги.

«Я дал тебе совет, — сказал он. — Поступай с ним, как хочешь».

Он повернулся к двери.

— Подожди, — крикнул Дрим. Уэсткотт развернулся на каблуках и с улыбкой посмотрел на него.

«Не могли бы вы ответить на три вопроса?» — спросил молодой доктор. Уэсткотт ответил:

«Спросите их, и я отвечу или не отвечу, как сочту нужным».

— Зачем вы загипнотизировали Дебору?

[Стр. 173]

— Я не гипнотизировал Дебору.

“ Кто убил Вагнера? - спросил я.

«Я не знаю, кто убил Вагнера».

— Где находится место под названием Дагон?

— Я никогда не слышал о месте под названием Дагон.

— Три лжи за столько же секунд, — с горечью сказала Дрим.

— Только два из них были ложью, — заметил Уэсткотт. Он даже усмехнулся. Его руки перестали дрожать, и он стоял спокойно, безмятежно, с сарказмом глядя на Дрима своими большими темными глазами.

— Нет, доктор, — сказал он. — Вы бьетесь головой о каменную стену. Когда я впервые увидел вас, я вас возненавидел. Позже я пересмотрел свое отношение к вам. На самом деле я испытываю к вам сочувствие и жалость. Вы такой... такой тупой. Рано или поздно вы перережете себе горло.

— Ты говоришь, что твое место здесь, — выпалила Дрим, игнорируя замечания фермера. — Я в это не верю. Ты говоришь не как фермер. У тебя нет ничего общего со Слейтером, Бидуэллом или Барнсоном. Ты живешь один в этом уединенном доме. Ты так стыдишься себя, что живешь втайне? Что ты делаешь в той комнате, стены которой увешаны книгами? Ты что, пытаешься уподобиться древнему богу?

Последний вопрос внезапно пришел ему в голову. Он был совершенно бесстрашен, и у него возникло странное ощущение, что между ним и фермером существует некая связь, если только он сможет найти к ней подход. Он не сомневался [стр. 174]Теперь он понял, что Уэсткотт сошел с ума, что им движет какая-то чудовищная теория, что он преследует какую-то иррациональную цель. Он подозревал, что, если бы ему удалось найти правильный подход, Уэсткотт выложил бы все, что у него на душе. Он начал верить, что фермер — теоретик, притворяющийся львом. Его последний вопрос остановил Уэсткотта, который уже собирался уйти.

— Что это? — спросил фермер. — Что это?

Он медленно повернулся. Он сказал:

— Что ты знаешь о древних богах?

— Возможно, я знаю больше, чем ты думаешь, — лукаво намекнула Дрим.

Уэсткотт посмотрел на него с подозрением и некоторой тревогой.

— Интересно... — задумчиво произнес он, но тут же замолчал. Он окинул Дрим холодным взглядом.

«Ты где-то подцепил этот вопрос?» — сказал он. — «Сам ты до такого не додумался».

Его осенило, и он улыбнулся.

— Ах, дорогая Марта, — пробормотал он. — Дорогая болтушка Марта.

Он вернулся и сел в амбразуре. Лунный свет окутал его огромными серебряными рукавами.

«Вы пробуждаете во мне врожденную болтливость», — сказал он. «Я забыл, что мне нужно с кем-то поговорить. Доктор Дрим, я не невежда. Я учился в трех странах и получил диплом одного из самых известных немецких университетов. Я путешествовал по Аравии, Персии и Индии. Я жил среди [стр. 175]тайные жрецы неизвестных религий. За всеми их противоречивыми догмами я обнаружил одну цель. Много лет назад особые обстоятельства моего рождения подтолкнули меня к определенному направлению исследований. Семена того особого знания, которое я искал, были погребены в этой долине, и я поселился здесь, полные решимости взрастить их и дать им прорасти. Вы говорите, что у меня нет ничего общего с фермерами Мальборо, но это лишь свидетельствует о вашем невежестве. У меня с ними есть кое-что общее — они тоже знают о семени. Они тоже сохраняют почву плодородной чтобы оно могло прорасти в назначенный срок. Их жизнь и жизнь их предков — всего лишь подготовка к тому времени, когда это семя прорастет. Я сам себе садовник. Я тот, кто направляет.

Он замолчал и обвел взглядом залитую лунным светом комнату. Его взгляд был затуманен, как будто он находился в трансе и смотрел внутрь себя, на тайные уголки своего разума.

«Создать себя по образу и подобию древнего бога», — пробормотал он. «Это грубое выражение. Древних богов не существует. Есть только новые боги, боги, созданные нашей непобедимой волей и силой разума втиснутые в рамки высших сил. Величайший из всех богов — это воля человека». Если человек обладает достаточными знаниями, он может сделать что угодно: вершить судьбы окружающих, влиять на происходящее на поверхности земли, вызывать войны и распад государств и даже, когда [стр. 176]Семя проросло, и дерево зацвело. Победите смерть.

Уэсткотт, казалось, совсем не замечал Дрим. Теперь он разговаривал сам с собой.

«И воля, что в ней, не умирает», — процитировал он. «Инстинкты человека постоянно тянут его к тому, что мы за неимением лучшего слова называем злом, как железную опилку тянет к магниту. Поэтому зло — это источник жизни. Все боги, Будда, Аллах, Христос — враги воли, потому что они претендуют на власть над ней». Единственный бог — это демон разума, который смело противопоставляет себя высшим небесным тиранам. Сатана — единственный бог, и он — бог, которого мы ежедневно создаем по своей воле. Все, что мы Зло — это источник. Мы так долго неправильно понимали зло, скрывали его под нелепыми масками и облачали в непристойные одежды, что забыли, что это чистая сущность, что оно является злом — в нашем понимании — только тогда, когда мы сравниваем его с нашим искусственно созданным добром. Животные не знают зла, потому что не знают добра. Они не знают ничего, кроме великого импульса, который всегда тянет их в одну сторону — к самоосвобождению. Так должно быть и с нами. Нет ни зла, ни добра, есть лишь единственная цель, и эта цель — господство воли над материей. способность управлять временем усилием воли. Внутри нас дремлет шестое чувство. Мы чувствуем вкус, осязаем, обоняем, слышим и видим, но это животные функции. Шестое чувство — это воля. Когда она [Стр. 177]Я понял, что мы станем владыками творения. Как мы можем развить и укрепить эту слабую волю, которая, как младенец, спотыкается в темных коридорах нашего мозга? Старые маги не знали. Я прочитал все их книги, и мой дом ими завален. Можно ли обострить волю с помощью символов, чудовищных символов, которые освобождают наш привычный разум от старых порывов и рабской покорности? Можем ли мы создать искусственную структуру из литургий, церемоний и жертвоприношений, из постоянных аллегорий, пробуждающих воображение Превратим ли мы нашу волю в усилие, дисциплину и преодоление той слабости, которая сегодня является нашим позором? Другими словами, можем ли мы, полностью отказавшись от всех этих религиозных условностей, которые подчиняли нашу волю и делали ее ничтожной перед воображаемыми богами, разрушить тюремные стены, которые мы воздвигли вокруг себя? Мы создали богов, поклоняясь им, страшась их. Можем ли мы разрушить их, проклиная их, смело идя навстречу этим столпам из пустоты? Когда-то существовала группа людей, которые верили, что воля может стать превыше всего, если следовать ее велениям. Они полагались на свои мистические чувства, не обращая внимания на так называемое добро. Они называли волю символическим именем и встречались на тайных лесных полянах. Они заключили договор со злом и едва ли понимали, зачем это делают. Они...

Уэсткотт внезапно остановился и посмотрел на Дрим. Из его темных глаз исчез затуманенный взгляд.

— Я больше ничего тебе не скажу, — сказал он. — Зачем [стр. 178] мне говорить с тобой об этом? Ты не понимаешь.

— Кое-что я понимаю, — ответила Дрим. — Вы связываете Сатану со свободой воли. Вы воображаете, что можете укрепить свою волю до сверхчеловеческих масштабов, подавляя порывы к добру. Вы...

— Я не отрицаю никаких порывов, — грубо сказал Уэсткотт. — Я следую единственному порыву.

Он поднялся на ноги.

— Спокойной ночи, доктор, — сказал он. — Послушайтесь моего совета и уходите.

— Уходи! — крикнула Дрим. — Почему я должна уходить??

— Потому что, — ответил Уэсткотт, — даже глупец может научиться мудрости.

Он тяжело зашагал к двери, его раненая нога раскачивала тело из стороны в сторону. Он даже не обернулся, выходя на улицу, залитую лунным светом. Мгновение спустя Дрим услышал его неровную поступь, когда он проходил по маленькому мостику. Дрим сидел один на сгоревшей мельнице и смотрел на покрытую рябью воду в тихом пруду. Одно было ясно. Уэсткотт был сумасшедшим. Он был манией величия, поглощенный нелепой теорией, которая давала ему оправдание для любых излишеств, к которым он стремился. В его теорию укрепления воли могло вписаться что угодно. Даже убийство. Постоянные размышления о своей цели пробудили в нем истерический экстаз, и бывали моменты, когда этот экстаз [Стр. 179]разразился неконтролируемым смехом. Дрим попытался вспомнить, что он читал об этих безумцах в прошлом. Где-то, он был уверен, он читал, что необычайная интеллектуальная сила идет рука об руку с инфантильным отказом от использования символов. Например, один из этих фанатиков может продемонстрировать высочайший интеллект, выстраивая сложную и мистически логичную структуру, и эта структура может быть построена на самом абсурдном и невероятном фундаменте. Или, опять же, безумный человек может до определенного момента проявлять изощренную хитрость, а затем... Стоит ему заметить облако в небе, лист на земле, пение птицы в темноте, и он тут же отвлекается от своей цели. Такие люди опасны. Любой незначительный случай может спровоцировать их безумие.

Перед глазами Дрима мгновенно предстала картина: Уэсткотт сидит в одиночестве среди своих книг и ищет среди пожелтевших страниц секрет господства над волей. Он строит невероятные теории на безумных намеках, втягивая в безумную сеть своего разума все устаревшие мистические учения темных веков, египтян, индийских факиров, сатанистов. Он был отчасти в здравом уме, отчасти безумен. Одна половина его мозга работала с поразительной быстротой, другая представляла собой темную трясину сверхъестественных суеверий и примитивных порывов. Было очевидно, что он использовал общину в своих темных целях, и было столь же очевидно, что община, благодаря какой-то тайной «инъекции крови», благосклонно относилась к этим порывам. Этими фермерами двигала [Стр. 180]древний страх, который поддерживал Джеффри Уэсткотт. Они нечасто его видели, но знали, что он там, и пока он там, сидит в своем одиноком доме, избегая окружающих, он будет продолжать господствовать над долиной. Он использовал легенду в своих целях, и фермеры в каком-то смысле были наследниками этой легенды.

Дрим поднялся на ноги и вышел из сгоревшей мельницы, направившись по дороге в сторону Мальборо. Он никогда не видел луну такой белой, такой сияющей. Казалось, что долина купается в кристально чистой жидкости, что воздух наполнен сверкающими субстанциями, которые струятся по верхушкам деревьев и фасадам фермерских домов. Он глубоко вдыхал чистый прохладный воздух по пути, немного удивляясь этому, ведь день был таким жарким, а солнце — подобным фонтану бледного огня, заливающего сухие улицы. Он и сам не понимал, почему когда-либо боялся Уэсткотта. С таким человеком было довольно легко справиться. Нужно было лишь следить за ним. Вот и всё. И всё же... Дрим не был так уверен. Поступки Уэсткотта были непредсказуемы. Поступки любого сумасшедшего непредсказуемы. Он мог быть улыбчивым и обходительным в одну минуту и свирепым зверем — в следующую. Чего он, например, хотел от Деборы? каким образом она могла бы укрепить эту волю, которая, по всей видимости, была его единственным богом? Было бы слишком много чести полагать, что он хотел видеть в ней только помощницу своей жены на ферме. Каким-то образом Дебора [Стр. 181]ввязался в его безумный план. Что ж, он будет держать глаза открытыми, а ум острым. Он будет стоять между Уэсткоттом и Деборой до скончания времён. До скончания времён. Это был долгий срок, но недостаточно долгий, чтобы он мог присматривать за Деборой.

Его мысли вернулись к разговору с Уэсткоттом. Это было забавно. Почему фермер так мало возмутился при мысли о том, что Марта Уэсткотт встретится с ним? Неужели Марта вела свою игру с молчаливого согласия мужа? Дрим склонялся к мысли, что это не так, что Уэсткотт, уверенный в своей власти над женой, позволил ей дойти до конца веревки, которую он держал, а потом потянул ее обратно, когда посчитал, что она зашла достаточно далеко. Возможно, он навязывал ей свою волю, заставляя делать то, чего он не хотел, только ради собственного удовольствия. останавливал ее, когда ему этого хотелось. Дрим повернул к своим воротам, все еще погруженный в раздумья, и уже собирался открыть дверь, когда услышал скрип-скрип кресла-качалки Уолдена Слейтера. Он решил обойти дом и попытаться завязать разговор с молчаливым фермером.

Уолден Слейтер сидел, ссутулившись, в кресле, и в его широком рту под безумным углом торчала трубка из кукурузного початка. Он смотрел на луну.

— Сегодня светло, — заметил Дрим, опускаясь на ступеньку, ведущую на маленькую заднюю террасу.

Уолден Слейтер крякнул, вынул трубку и потер свою длинную верхнюю губу огромной рукой.

— Ты не поздновато? — спросила Дрим.

[Стр. 182]

— Угу, — сказал фермер.

— Должно быть, около одиннадцати, — продолжила Дрим.

— Полдесятого, — сказал фермер. — Я только что услышал кухонные часы.

— Что случилось? — спросил молодой врач.

Уолден Слейтер медленно раскачивался. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

— Не знаю, что тут не так, — мягко сказал он.

«Они что-нибудь предприняли в отношении Вагнера?» — спросила Дрими.

Уолден Слейтер заерзал в кресле и положил трубку на пол.

— Отвез его в Лиминстер, — сказал он без особой радости.

Дрим громко рассмеялся. Он сказал:

— Старый брюзга!

Уолден Слейтер с трудом улыбнулся и заметил:

— Я думаю.

Дрим поднялся на ноги, все еще улыбаясь.

«Это хороший район для общения», — сказал он луне.

Уолден Слейтер сунул трубку обратно в рот и продолжил рассматривать огромный белый шар, плывущий в небесах над ним. Дрим медленно завернул за угол дома.

Он не чувствовал сонливости. Ночь была слишком прекрасной, слишком волнующей. Она была подобна пьянящему вину, какому-то мистическому напитку, который струился по его телу и обострял каждый порыв, каждую мысль. Именно в такую ночь [стр. 183]Воображение могло взмыть ввысь, как ястреб, и схватить прекрасную и недостижимую добычу. Дрим задумывался, как далеко может проникнуть разум сквозь звездные просторы над его головой, сквозь сверкающие звездные поля, не вспаханные Временем, прежде чем достигнет... чего-то. Хамфри Латроп не верил в сверхъестественное. Он придерживался теории сверхъестественного, тайн, которые можно объяснить по мере того, как человеческий разум поднимается все выше и выше, и даже тайн, которые, возможно, никогда не будут объяснены, но которые все же существуют. ощущалось интуитивным чутьем как нечто сверхъестественное, но не мистическое. Бедный старина Хамфри! Милый старый лягушонок, который становился все больше и больше! Он сидел в своем коттедже, вдали от времени, и Люсинда ворчала из-за того, что он часто выпивал яблочного джина. Но он был счастлив. Настолько счастлив, насколько может быть счастлив человек, который давно оставил позади свои амбиции и не ждет от жизни ничего особенного.

Дрим остановился перед своей дверью и протянул руку, чтобы повернуть ручку. Дверь была приоткрыта. Забавно. Он был уверен, что тщательно закрыл ее, когда отправился к сгоревшей мельнице. Он стоял и безучастно смотрел на дверь, а его мысли метались где-то далеко, проносясь по огромной звездной дуге, которая вращалась в небе над ним, проносясь по прохладной и тихой спящей долине. Зачем ему идти спать, когда в его глазах не было сна? Он не устал. Он будет идти до тех пор, пока не устанет еще сильнее, чем сейчас. [Стр. 184]Он отвернулся от двери и пошел по тропинке обратно к дороге. Свернув на песчаную полосу, он услышал скрип-скрип кресла-качалки Уолдена Слейтера. Фермер размышлял, упорно следуя за каким-то слабым светом, который мерцал перед ним. Бедный Уолден! Дрим улыбнулся про себя, стоя на песчаной дороге и слушая тихий протест кресла-качалки. Он начинал всех жалеть. Было ли это свидетельством его собственного воодушевления, знаком его нежеланного превосходства? Он начал тихо насвистывать какую-то старую мелодию, которая всплыла в памяти в его сознание. Он не знал, что это было, но, казалось, это соответствовало ночи.

Звук тихо открывающейся входной двери Слейтеров заставил его повернуть голову. Кто осмелится войти в эту пустую закрытую гостиную с ее жесткими стульями, набитыми конским волосом, бугристым диваном и цветными портретами умерших и исчезнувших Слейтеров? Он стоял у забора, повернувшись лицом к двери, и ждал. Стройная фигура спустилась по ступенькам и пошла по дорожке в его сторону. Она шла медленно, почти робко, и не произносила ни слова, пока не оказалась совсем рядом с ним. Он заметил, что на ней белое платье — несомненно, праздничное. Луна заливала ее своим серебристым светом, и она стояла, словно белое привидение в белом мире, ее голубые глаза сверкали, а маленький рот изогнулся в слабой улыбке. Протянув руку, он притянул ее к себе.

— Я весь вечер ждала у окна, — сказала она.

[Стр. 185]

Глава Седьмая

Я

— Не туда, — поспешно сказала Дрим, когда Дебора инстинктивно свернула на Лиминстер-роуд в сторону реки Саккарак.

Казалось, все двигались в том направлении, словно в конце дороги был магнит, непреодолимо притягивающий их. Он изменил бы ход событий, повернув в другую сторону, в противоположном направлении от фермы Уэсткоттов, сгоревшей мельницы, затоптанного берега реки и скрипучего моста, который застонал под тяжестью повозки коронера. Она развернулась на своих маленьких ножках и послушно пошла за ним. Они миновали темный фасад его маленького дома и потускневшую латунную табличку, на которой было написано: надпись гласила: «Доктор Дэниел Дрим». Мгновение спустя они шли бок о бок по главной улице Мальборо, главной улице, которая быстро выводила на крошечную площадь, где стояли маленькая церковь, почтовое отделение, универсальный магазин и пансион миссис Ларкин, в котором никто никогда не останавливался. Пустые фасады разбросанных по площади зданий равнодушно взирали на них. И хотя это был [Стр. 186]сердце общины. Дрим не слышал ни единого удара. Сердце перестало биться на ночь, и даже при дневном свете оно работало вяло. В окнах домов не мерцал свет, потому что все жители давно забрались в свои кровати и растянулись под самодельными одеялами в нетерпеливом ожидании очередного раннего подъема. И все же луна залила площадь светом, сделав ее такой же яркой, как днем, и в этом хрустальном сиянии они медленно шли, чувствуя, как холодный свет скользит по их лицам и рукам.

— Ты ожидала увидеть меня сегодня вечером? — спросила Дебора. Ее голос был похож на тонкую серебряную нить, которую перебирает нежный палец.

— Нет, — сказала Дрим. — Но я хотела тебя увидеть. Хотя я и не знала, пока ты не спустилась по тропинке, словно маленькое привидение.

— Я не призрак, — сказала она. — Я хотела увидеть тебя весь вечер. Я сидела у окна и ждала.

— Почему? — спросил он.

Она промолчала и лишь покачала головой.

— Вы хотите мне что-то сказать? — спросил он.

Она снова покачала головой.

Поддавшись внезапному порыву, он поднес палец к ее подбородку и приподнял ее лицо. Ее фиолетово-голубые глаза смотрели на него спокойно, но что-то в них, какой-то отдаленный намек, заставляло его сердце бешено колотиться. Он опустил руку и отвернулся. Сами того не осознавая, они ускорили шаг, проходя через площадь и узкую боковую улочку, которая вела к нижнему [стр. 187] концу города. Дома поредели, словно призраки, и через мгновение они уже шли по проселочной дороге.

«Если вы пройдете по этой дороге достаточно далеко, — сказал он, стараясь говорить непринужденно, — вы окажетесь в реальном мире».

— Я скоро отправлюсь в путь, — ответила она. В ее голосе послышался надрыв.

— Какой он, реальный мир? — спросила она через мгновение.

«Там полно людей, — сказал он. — Там полно городов. Это как шумные джунгли. Там легко спрятаться».

Она не ответила ему. Долгое время они шли молча, их плечи слегка соприкасались, а тела покачивались в такт неровной дороге. Его рука коснулась ее руки, когда они шли по песчаной полосе. Он без всякой причины сопротивлялся искушению взять в свои маленькие пальцы ее руку. Казалось, говорить было не о чем, хотя он чувствовал, что она уверенно ждет, когда он что-нибудь скажет. Он знал, что это такое, и она тоже знала, что они оба говорят об этом без слов, без бесполезной болтовни. Их соприкасающиеся плечи говорили об этом друг другу, а соприкасающиеся руки делали это очевидным.

— Лучше повернем обратно, — заметил он наконец. Они уже далеко ушли по дороге, и на фоне белого моря плывущей луны не было видно темных силуэтов домов.

Они развернулись и пошли обратно, быстро [стр. 188]пробираясь по сыпучему песку и гальке. Она продолжала смотреть прямо вперед, а он время от времени поглядывал на ее холодное лицо. Казалось, прошла всего секунда, а они уже снова были среди приземистых домов, окруженные безмолвными стенами и укрытые от яркого света луны. В тени каркасного здания, служившего почтовым отделением и универсальным магазином, она остановилась, повернулась к нему и сказала:

— Я надела своё лучшее платье.

Мгновение спустя он понял, что обнимает ее обеими руками и что он говорит:

«Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!»

Он продолжал повторять это, а она не перебивала его, а прислонилась к нему и с наслаждением слушала. Когда он замолчал, она посмотрела на него и сказала:

«Сказать тебе, что я тебя люблю?» Он сказал:

— Я несу чушь. Я весь день хотел тебе это сказать, но только сейчас понял, что это так.

— Я водила тебя за нос, — серьезно сказала она. Затем она рассмеялась с лихорадочной веселостью.

«Меня не нужно было подталкивать, — заявил он. — Труднее всего было начать. Я медлительный идиот. Я не был уверен. Я не уверен даже сейчас».

— Что ты меня любишь? — ахнула она.

— Что ты любишь меня, — ответил он.

— А, это! — сказала она.

Она обхватила его шею обеими тонкими руками и [стр. 189]крепко обняла. На мгновение ему показалось, что на его шее огненное ожерелье.

«Я прибежала к тебе сегодня утром, потому что любила тебя, — заявила она. — Я хотела, чтобы ты защитил меня».

— Боже правый! Неужели это было только сегодня утром? — воскликнул он.

— Мы познакомились только вчера, — сказала она. В ее голосе тоже слышалось удивление.

Он наклонился к ней и впервые поцеловал. Ее губы были как влажные лепестки роз и жадно прильнули к его губам.

«Если бы это было только вчера, — сказал он, — как долго продлится наш рай».

Она отстранилась от него, и они медленно пошли по улице в сторону дома Слейтеров, держась за руки.

— Однажды, — серьезно сказал он, — я спрошу тебя, какая у тебя фамилия.

Она тихо рассмеялась.

— Это Мортон, — объявила она. — Меня зовут Дебора Мортон.

«Меня зовут Дэниел», — заявил он. «Сейчас я в логове льва. Но меня не укусили».

— Дэниел и Дебора, — тихо повторила она про себя.

У ворот дома Слейтеров они остановились, и он [стр. 190] посмотрел на нее сверху вниз, обратив внимание на ее свежее белое платье и хрупкость ее миниатюрной фигуры.

— Ты всего лишь ребёнок, — сказал он. — Что это такое?

Он коснулся квадратной броши у нее на груди. Она расстегнула ее и протянула ему.

— Хочешь его? — спросила она. — Он был у меня всегда. Его подарила мне мама. Его подарил ей мой отец, а его отцу подарил его его отец. Он был в семье Мортонов много лет, целую вечность.

Он поднес его к лунному свету и осмотрел. Когда он понял, что это такое, из его груди вырвался возглас изумления.

— Что это? — спросила она. — Вы видели это раньше?

— Нет, — сказал он, возвращая ей кольцо. — Оставь себе. Должно быть, это какая-то семейная реликвия.

Она приколола брошь обратно к груди и подняла лицо, чтобы он мог ее поцеловать. «Спокойной ночи», — пробормотал он, и мгновение спустя ее призрачная фигура поспешила по дорожке к входной двери. Дрим повернулся к своему дому, гадая, откуда у Деборы брошь с искусно вырезанной камеей в виде козлиной головы — точная копия рисунка, который он вырвал из мертвой руки Вагнера.

II

Дрим услышал торжественный бой часов в доме Слейтеров, когда толкнул свою незапертую дверь [стр. 191]Он открыл дверь и вошел в узкий коридор. Один глухой звук. Единственный и бесполезный удар в звездной ночи. Должно быть, уже половина двенадцатого, подумал он, потому что Уолден Слейтер пробормотал что-то про десять тридцать, когда час назад остановился на задней террасе. Время всем хорошим людям ложиться спать. Время всем хорошим людям прийти на помощь своей партии. Захлопнув за собой дверь, задвинув засов и обернувшись, он понял, что в его маленьком кабинете горит лампа. На мгновение он застыл в глупом недоумении, размышляя, как он мог так разволноваться, что оставил Свет был включен, а дверь приоткрыта, когда два часа назад он поспешил на сгоревшую мельницу. Неужели он был настолько рассеян? «Я не оставлял их такими», — сказал он себе, беззвучно произнося слова губами, а затем медленно пошел по коридору в кабинет. В приоткрытую дверь он увидел пятно черного платья, на котором безвольно лежала длинная белая рука со слабо согнутыми пальцами. Он остановился и посмотрел на него — не с удивлением, ведь подсознательно он этого ожидал, — а со смутным отвращением. наморщил лоб и поджал губы. Она сидела в позе слушательницы, ожидая, когда он завернет за угол. Он хотел развернуться и поспешно уйти, оставив ее в доме одну, пока одиночество и усталость от ожидания не заставят ее вернуться в свой дом. Он устал и не хотел разговаривать. Он весь день пребывал в возбужденном состоянии. [Стр. 192]В тот день его накрыла огромная приливная волна, которая подняла его высоко и унесла далеко, и теперь он был измотан, опустошен, но, конечно, ощущал слабое торжество, хотя внутри у него было приятное опустошение. Он был как пловец, который превзошел свои силы, но все же достиг какой-то цели. Больше всего на свете ему хотелось забраться в свою кровать, растянуться под огромными квадратными лоскутами покрывала и спать без сновидений, чтобы восстановить свои оцепеневшие способности к следующему дню. Что, черт возьми, она могла сказать ему сейчас? Разве его поведение не решило все вопросы прошлой ночью, когда он уходил? Оставить ее на мельнице и не возвращаться? Она назвала его жалким трусом. Что ж, пусть думает так. Возможно, это был самый безопасный для него путь. Теперь он хотел только одного — выбраться из долины вместе с Деборой. Пусть они продолжают строить свои теории. Все они сошли с ума, и, возможно, будет даже лучше, если они поубивают друг друга в своем безумии. Его любопытство по отношению к ним теперь было сонным. Беспокойство, охватившее его при мысли о тайне, нависающей над Мальборо, было ленивым. Было важнее выйти на улицу Он хотел вернуться в реальный мир вместе с Деборой и начать жить. Здесь же он был в долине теней. Поэтому он стоял в укрытии за дверью, вглядываясь в освещенную комнату с сонным нетерпением и вялым гневом. Она сидела и слушала. Она знала, что он прячется у нее за спиной. Он видел, как она раздраженно сжимает руку в кулак.

[Стр. 193]

— Ты войдешь? — спросила она низким, хрипловатым и нетерпеливым голосом.

Он неохотно переступил порог и встал перед ней. Ее глаза блестели в шафрановом свете лампы, пока она холодно смотрела на него. Только по тому, как вздымалась и опускалась ее пышная грудь, обнаженная темной тканью платья, он мог понять, как она разъярена. Он смутно догадывался, как долго она сидела там и ждала его.

— С десяти часов, — сказала она, словно в ответ на его мысли. — Я слышала, как ты час назад ходил по дому. Я слышала, как ты уходил с этой... этой служанкой. Я слышала, как ты вернулся с этой... этой служанкой.

Он решил, что Дебора не нуждается в защите, и самодовольно проигнорировал ее презрительную речь.

— Неужели тебе так же не хватает амбиций, как и смелости? — спросила она зловещим хрипловатым голосом.

Дрим кивнула. Ей было все равно, что она думает, лишь бы поскорее уйти. Ничто из того, что она говорила, не могло вывести его из себя. Она возбужденно вскочила и начала быстро расхаживать по комнате, ее длинная тень металась по стене, оклеенной отвратительными обоями. Дрим наблюдала за ней объективно. Она была великолепна. В этом не было никаких сомнений. Как тигрица. Великая дремлющая тигрица, в чьих жилах течет тайное тлеющее пламя. С пышной грудью, длинными бедрами, широкими скулами и большими глазами, [стр. 194]волосы, похожие на иссиня-черный дым, вьются над ее белым лбом, архаичный рот. Он представлял ее себе по-разному. Медуза. Сирийская Астарта. Жена Африта. Тигрица. Существо из воображения, сотканное из темных и страстных порывов. И все же при мысли о ней его кровь замедлила бег. Она не могла снова затронуть его чувства, как в тот первый раз в освещенной лампами библиотеке, когда он ощутил ее присутствие, словно тусклую магию в комнате. Он мог посмотреть на нее холодно и сказать: «Пожалуйста, уходи. Я не хочу, чтобы ты была здесь. Я тебе не доверяю. Ты принадлежишь этому нереальному миру, а я не являюсь его частью. Там Это кровавая тень на твоих губах». Он даже открыл рот, чтобы сказать это, но потом передумал и плотно сжал губы. Она остановилась перед ним, ее лицо было в нескольких сантиметрах от его лица, и она пристально его изучала. Его ноздри наполнил горько-сладкий аромат ее волос. Он неотрывно думал о хрупкой, похожей на привидение фигуре Деборы и холодно наблюдал за ней.

— У тебя новая маска, — коротко сказала она. — Где теперь мой слабый доктор?

«Он существовал только в вашем воображении», — ответил он.

Несмотря на гнев, она улыбнулась.

— Ты так думаешь? — спросила она.

Она продолжала изучать его лицо. Ее большие понимающие глаза сбивали с толку, и в конце концов он отвернулся.

— Ты ходил на мельницу? — спросила она.

[Стр. 195]

— Разве ты не знаешь? — ответил он.

— Я тоже, — добавила она. — Но он ждал. Я знала, что он ждет тебя. Я говорила тебе, что Берроуз нас видел. Тогда я пришла сюда и стала ждать.

Дрим подошел к столу, и она последовала за ним, сев рядом.

— Это он велел тебе прийти сюда? — спросил он. — Как ты могла пройти мимо меня по дороге?

«Он меня не видел. Он не знает, что я здесь», — сказала она. В ее глазах вспыхнул гнев. Через секунду она добавила:

— Я пролез через ... за домом Слейтеров. Там есть тропинка. Ты должна ее знать.

Он рассеянно кивнул. В конце концов, ему было все равно.

— Чего ты вообще хочешь? — спросил он. — Я устал. Я хочу спать.

Она оценивающе посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы ты увез меня отсюда, — холодно ответила она.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Подожди! — сказала она, подняв руку. — Я буду верна тебе. Я дам тебе больше, чем любая женщина давала любому мужчине. Я дам тебе силу... которой тебе не хватает, и ум... которого тебе не хватает, и уверенность... которой тебе не хватает, и... Ты хочешь любви? Во мне заключена целая вечность любви.

Она развела руками, и от этого движения ее пышная грудь вздыбилась.

[Стр. 196]

— Мне ничего этого не нужно, — тихо сказал он.

«Эта маленькая девочка вскружила тебе голову», — сказала она сердито. «Ты как сомнамбула, как человек, который ходит во сне и боится проснуться. Ты, как школьник, грезишь о маленьком пустом личике. Говорю тебе, я вознесу тебя на вершины мира и покажу тебе все богатства Времени. Ты можешь выбрать то, что пожелаешь, и я буду рядом, чтобы это стало твоим». Я вложу в тебя силу и сделаю тебя одним из самых гордых людей на свете.

Лампа между ними мерцала, и Дрим сидел, сонно глядя на нее. Она была похожа на Сивиллу, бормочущую какое-то заклинание. Все, что она делала, было похоже на театральную игру. Даже ее растянутые фразы казались цитатой из какой-то старой драмы. Потом Дрим вспомнил о кратком бреде Уэсткотта и задумался, скольких из них Марта Уэсткотт слышала в таком состоянии. Они оба играли в жизни. Обе они были архаичными масками.

«Мне не нужны богатства Времени, — устало сказал он. — Я доволен тем, что у меня есть».

Он внезапно сел.

— Нет! — закричал он. — Я прошу только об одном: оставьте меня в покое.

— Ты не понимаешь, — сказала она терпеливым голосом, словно разговаривала с ребенком. — Ты напугана и ничего не понимаешь. Ты до смерти напугана идеей жить полной жизнью. Ты хочешь прожить ее по мелочам, сидя у маленького огонька [стр. 197]с маленьким личиком перед тобой. Это не жизнь. Это всего лишь уловка для выживания. Жизнь простирается за пределы освещенного квадрата камина. Путь ведет вверх, к высоким скалистым местам, к гранитным утесам, туда, где дуют вольные ветры. Там всегда волнение и нет покоя. В этой разреженной атмосфере обостряется ум и закаляется воля. Именно там жизнь сама по себе является наградой.

Но он все равно покачал головой.

— Я знаю! — пылко воскликнула она. Затем она сделала паузу и, казалось, пыталась найти какой-то убедительный аргумент, который мог бы вывести его из сонной апатии. — Рассказать тебе о себе? — спросила она наконец. — Прошлой ночью я пыталась рассказать тебе, что я думаю, какую философию я выработала из уныния своих дней. Рассказать тебе, какая я сейчас?

Он не ответил, но продолжал устало смотреть на нее. Она восприняла его молчание как согласие.

— Мои предки были родом из Салема, — начала она, — но это было очень давно. Это было во времена Коттона Мэзера. Меня назвали в честь моей первой предки — Марты Кэрриер. Когда я была маленькой, я часто лежала в постели и мечтала о той женщине, чье имя я ношу. Однажды я действительно ее увидела. Не думаю, что это был сон. Она действительно вошла в комнату и встала у моей кровати, и все вокруг нее было залито бледным светом. Она была высокой смуглой женщиной с загадочным ртом и походкой королевы. Она наклонилась над кроватью и что-то сказала [стр. 198]ко мне, но я забываю слова, если вообще когда-либо их слышал. Когда она склонилась надо мной, я увидел красную полосу на ее белой шее и понял, что ее повесили. Я испугался и спрятал лицо в подушке, но не раньше, чем услышал смешанный гул голосов, бормотание и крики, и увидел размытые силуэты, раскачивающиеся на фоне луны. Тогда я не знал, в чем дело, но теперь знаю. Всему этому мне предстояло научиться в последующие годы, пока я рос один в этой долине. Мой отец умер в день моего рождения, его звали Пелег Его звали Джеффри, и, конечно, я его никогда не видел. Моя мать умерла, когда мне было три года. Она была как тень, как нечто, что я не могу удержать в памяти, как бы ни старался. Когда умер мой отец, в долине появился Джеффри Уэсткотт и взял на себя все заботы. Он был другом моего отца в те времена, когда тот был студентом в Германии. Меня воспитывал Джеффри Уэсткотт. Мы жили на Лиминстер-роуд, в старом доме, совсем рядом с тем местом, где сейчас ферма.

Ее взгляд смягчился, и казалось, что она мысленно возвращается в тот дом. Дрим, чьи чувства обострились, пока ее хриплый голос рассказывал эту историю, автоматически достал свою трубку и начал набивать ее. Она сказала:

«Я ношу этот дом в себе. Это было старое, обветшалое строение. Ему, должно быть, несколько веков. Мои предки жили в нем с тех пор, как появился первый из них [стр. 199]в долину и поднял его. Это был дом, полный прошлого, полный духа ушедших времен. Когда я бродил по многочисленным комнатам, полы скрипели под моими ногами, а тени выпрыгивали из зияющих шкафов и огромного каменного камина. Мне казалось, что меня постоянно сопровождают фигуры в шляпах с остроконечными тульями и в плащах с капюшонами. Эти формы всегда пытались что-то мне сказать, прошептать какую-то тайну, поведать, возможно, о сокровище, спрятанном где-то в затхлых закоулках здания. В этом доме было так много всего, так много напоминания о прошлом, о том, что это был дом с привидениями. Джеффри Уэсткотт и я жили там тринадцать лет, и мы редко кого-то видели. Тогда в долине было не так много людей, и Джеффри делал всю работу по дому, пока я не повзрослела и не стала помогать ему. До тринадцати-четырнадцати лет я была свободна, могла бродить где хотела и превратилась в дикое существо. Я любил бродить по лесу, по берегу реки Саккарак и по грязным дорогам. Я никогда не чувствовал себя одиноким, потому что, казалось, находил живые души в реке, деревья, несколько домов. Я мог сидеть и беседовать с этими невидимыми существами. Каждое время года приносило мне что-то новое, кладезь мистического знания. Зимой все было окутано белым покрывалом, а деревья, покрытые кристаллическим слоем льда, стояли, словно причудливые фигуры, выдутые из стекла. Ветер ревел в долине, и ветви дребезжали и стучали, как подвески. Дрожащие олени сбивались в стадо [Стр. 200]вдоль берега реки и в те времена там водились медведи. Мне пришла в голову мысль, что сердце природы — это нечто застывшее и что естественное состояние земли — это жестокость, что только свет, тепло и плодоношение что-то значат. Потом приходила весна, и лед на реке трескался, разбивался на вихрящиеся льдины и исчезал, и земля снова становилась черной, а на голых ветвях появлялись крошечные бледно-зеленые побеги. Появились первые цветы, и бледное солнце дарило слабое тепло. Вот оно, подумал я, смутное начало страсть, неукротимое стремление жить, пробивающееся сквозь лед Времени, дерзкий жест земли, обращенный против самой себя. После этого на долину обрушится безумие лета в полном его расцвете, широкие поля дадут свой урожай, а в воздухе будет висеть жара. Август был лихорадочным безумцем, бегущим по сочной траве и размахивающим своим огненным факелом. Этот сезон стал для меня целью и смыслом существования, полной страстью чувственной земли, торжествующим самоутверждением. Земля стала рыжеволосой убийцей, возвышающейся над бледная тень самой себя, высасывающая свою теплую страсть из собственного тайного сердца. Из мертвого тела вышло живое тело. А потом пришла осень в цветном одеяле в красно-желто-коричневую полоску, идя по цветам, как гордый индейский вождь в полном головном уборе из перьев. В его глазах была серая печаль, а вокруг рта — туман. Дым от его трубки мира клубился над [Стр. 201]долина. Он был усталым человеком, которого будоражили последние тлеющие угли страсти. Для меня это был период усталости после того, как угасло пламя страсти. Именно так я стала зеркалом времен года, отражая их в своих настроениях, идя с ними рука об руку. Я драматизировала себя. Я стала землей, которая попеременно была мертвой, плодородной, цветущей и уставшей. Вы видите, каким творческим я был, как сильно отличался от других детей».

Когда она замолчала, Дрим закурил трубку, и по комнате заплясал яркий огонек спички. Щеки Марты Уэсткотт горели от пылкости воспоминаний. Казалось, она снова стала девочкой, когда говорила о своем детстве, и ее лицо меняло цвет в зависимости от времени года. Когда она говорила о зиме, ее щеки были белы как снег, а когда описывала лето, они наливались густой кровью, которая просвечивала сквозь бледную кожу. Она была как некий редкий чувствительный инструмент, реагирующий на настроения, которые ее переполняли. Неприязнь Дрима к ней начала ослабевать, и в его поведении стал проявляться нарастающий интерес. Потягивая трубку, он подался вперед и слушал ее рассказ. Если она и заметила это ослабление его неприязни, то никак этого не показала, а продолжала с головой погружаться в свои воспоминания, выхватывая из прошлого все, что попадало в сеть ее слов.

— Однажды, — сказала она, резко меняя ход своих воспоминаний, — я бродила по старому дому, [стр. 202]Я заглядывала в странные уголки, открывала забытые сундуки, ползала под лестницей, исследовала бесчисленные крошечные шкафчики, которые занимали столько интересных мест в стенах. Это был летний день, и я помню, как надо мной жужжали мухи и как Джеффри Уэсткотт спускался по лестнице, проходя по кухне. Я водила рукой по каминной полке наверху, просовывая пальцы между кирпичами, когда один из них сдвинулся. С усилием я вытащил его и обнаружил полость, в которую могла поместиться вся моя рука. Я пошарил вокруг и Мои пальцы сомкнулись на чем-то мягком. Вытащив это, я обнаружил, что держу в руках старую книгу в мягкой обложке из черной кожи. Судя по всему, это был блокнот, потому что он был исписан странными архаичными знаками и символами, а также на нем была карта. Я сидел на полу и изучал его, когда наверх поднялся Джеффри Уэсткотт. Я слышал, как он шел за мной, останавливался и заглядывал мне через плечо. Внезапно он вскрикнул: «Черная книга старого Юрайи!» — и выхватил ее у меня из рук. Он ушел с ней в свою комнату и провел там остаток вечера. Именно в тот день Джеффри сошел с ума. Старый Юрай был моим дедушкой, Юрай Кэрриер. Он...

— Я знаю, — сказал Дрим, вынимая трубку изо рта. Он вспомнил описание старого морского капитана, сделанное Хамфри Латропом. Охотник на китов в Тихом океане, который терроризировал и грабил жителей Таити. Контрабандист с африканского Золотого Берега. Человек, у которого в кисете сидит дьявол.

[Стр. 203]

— Что было в чёрной книге старого Урии? — спросил он.

Она покачала головой.

«Я узнала об этом лишь спустя много лет», — ответила она. «Я знаю, но не скажу тебе. Это не часть моей истории».

Она отмахнулась.

«С того дня Джеффри Уэсткотт изменился, — сказала она. — Изменилось его отношение ко мне. Он перестал быть добрым опекуном и превратился в молчаливого злодея, одержимого безумной мечтой, идеей, чудовищной теорией. Мы встречались и ели в тишине, и ему нечего было мне сказать. Через год или два после этого старый дом сгорел. Однажды в него ударила молния, когда Джеффри был в поле, а я гуляла у реки». Я увидел дым и пламя, поднимающиеся в темном бурном воздухе, а затем буря утихла. Но было слишком поздно. После того как дождь прекратился и погас последний уголек, от дома не осталось ничего, кроме черных выжженных руин. Какое-то время я думал, что мое прошлое сгорело в огне и дыму, а потом начал понимать, что дома могут гореть, а люди могут умирать, но прошлое неуничтожимо. Мы носим его в себе, и ничто не может разбить его вдребезги. Джеффри не слишком расстроился из-за пожара. Он сказал: «Пришло время. Это символ». Это значит, что мне здесь нечего искать, пока я не изучу это место». Он решил уехать. Я помню долгую поездку в Бостон, ожидание парома, и более долгая поездка в Гамбург. Именно в Гамбурге Джеффри женился на мне. Он сказал, что [Стр. 204]Это облегчало жизнь, сглаживало трудности путешествий. Именно в Германии я повзрослела, повзрослела в одиночестве, пока Джеффри таскал меня из города в город, из страны в страну, туда, где была старая библиотека или старый увядший человек, полный безумных идей. Он уже бывал в Германии, учился там, как учился в других частях Европы и Азии. Он оставил меня наедине с собой, и я много читал — всевозможные старинные книги, философию, поэзию, историю и естественные науки. Сначала я любил Германия. Маленькие городки с их причудливыми домиками приводили меня в восторг, а простота немецкой жизни успокаивала. Однако со временем все это превратилось в старую историю, и на меня навалилась огромная усталость. Я знала, что не люблю Джеффри Уэсткотта, и он знал, что не любит меня. Я замкнулась в себе, стала молчаливой и угрюмой, проводила дни, перебирая в голове различные мысли, почерпнутые из старых книг. На меня нашло молчание. Я не мог разговаривать с людьми. Меня пожирало желание быть собой, и я знал, что не смогу быть собой, пока Джеффри Уэсткотт подчинил меня своей воле. С каждым днем его воля становилась все сильнее и сильнее. Я чувствовал, как она сосредотачивается на мне, как внимание врача сосредотачивается на кролике, которого он собирается препарировать. Я понял, что не могу противиться его воле, что-то железное в его характере заставляло меня идти туда, куда он хотел. По мере того как его воля крепла, он становился все более угрюмым и все реже общался с людьми. Вскоре я [Стр. 205] был полностью изолирован от любого общения. Именно тогда он вернулся сюда, приведя с собой меня — нежелательное привидение. Он купил ферму на Лиминстер-роуд, и с тех пор мы там живем.

Трубка Дрима погасла, и он не пытался ее раскурить. Он почувствовал, как внутри него нарастает странная жалость к Марте Уэсткотт, и все же слабый голос в темных извилинах его мозга говорил ему, что не стоит жалеть ее слишком сильно. В то же время его разум складывал воедино разрозненные факты, и он начал понимать, что происходит в долине. Теперь он чувствовал, что осталось открыть только одно — место под названием Дагон. После этого все станет ясно.

«Моя жизнь здесь, — сказала она, — была ожиданием. Времена года сменяли друг друга, а я бродила, как призрак, по этому одинокому дому, ожидая, что кто-нибудь придет, ожидая спасителя. Все эти годы Джеффри Уэсткотт сидел, погруженный в свои книги, или проводил свои странные эксперименты, и его воля сделала меня частью этих экспериментов. Я не скажу вам, что это были за эксперименты, потому что хочу их забыть. Они не должны стать частью моей жизни в будущем».

Она снова замолчала и с любопытством посмотрела на него.

— Да, — сказала она, — я расскажу тебе одну вещь, чтобы ты понял, как он завладел моим разумом. Я расскажу тебе это, потому что это косвенно касается тебя, ведь именно это привело тебя в мою жизнь. Однажды он вышел из своей библиотеки и сказал мне: «Я могу заставить тебя выстрелить мне в ногу». Он сел [стр. 206]Он сидел напротив меня за столом и продолжал повторять это про себя. «Я могу заставить тебя выстрелить мне в ногу». Я противопоставил свою волю его воле и рассмеялся. «Боли не будет», — сказал он полушепотом. «Я сделаю так, чтобы боли не было». Он сидел напротив меня за столом. Он продолжал это повторять. Я думал, что сойду с ума. Я встала из-за стола, чтобы убрать посуду, и вдруг оказалась перед ним с винтовкой в руке, из дула которой шел дым. «Я не буду стрелять, — сказала я. — Я не буду стрелять тебе в ногу, но однажды я прострелю тебе голову». Он рассмеялся и сказал: «Ты прострелил мне ногу, но боли нет. Пошли за доктором. Пошли Майлза за доктором». Я посмотрел вниз, и увидел, что по его ноге течет кровь. Она стекала в ботинок. А потом пришел ты».

Дрим верил каждому ее слову. Он положил холодную трубку на стол и отодвинул стул. Где-то вдалеке он услышал бой часов, возвестивший полночь. «Должно быть, окно миссис Слейтер открыто», — подумал он. Возможно, Дебора лежала без сна и слушала этот бой, знаменующий конец дня. Он почувствовал беспокойство и встал со стула. Марта Уэсткотт почувствовала его беспокойство и заговорила быстро.

«И тут появился ты. Мы посмотрели друг на друга, и я понял, что ты можешь спасти меня от этой живой могилы. Ты был первым молодым человеком, с которым я заговорил после того, как покинул Германию. Ты не был похож на этих горбатых фермеров, которые скребут землю и склоняются перед старым ужасом, который Джеффри Уэсткотт воскрешает перед [стр. 207]их. Ты другой, ты человек из внешнего мира. Ты знал, что и я другая, потому что ты весь дрожал, когда я шла с тобой к двери в ту ночь. Я все время думала о тебе. Я думала так яростно, что мои мысли вернули тебя ко мне на следующий день, и ты спрятался за каменной стеной и смотрел, как я набираю воду из колодца. Тогда что-то внутри меня начало смеяться. Вот почему я послала к тебе Вагнера. Вот почему ты встретила меня на сгоревшей мельнице. Вот почему я сейчас здесь.

Желтый огонек лампы горел тускло, но Дрим казалось, что маленький кабинет наполнен странным сиянием, молочно-белым светом, который освещал их обоих. Тот, кто был так уверен в себе, снова испугался, почувствовав, как учащается его пульс, и ту дрожь, которая охватывала его в ее присутствии. Ему не следовало ее слушать. Он не должен был позволять ей проникать в его мысли, окутывать его теплой мантией своей личности. Он рывками обошел стол и направился к Она увидела его и встала ему навстречу. Когда он приблизился, ее глаза превратились в сияющие озера. Она слегка приподняла руки.

— Я этого не потерплю, — сказал он скрипучим голосом. — Я не потерплю, чтобы ты говорила мне такое.

Она опустила руки, но продолжала стоять перед ним, совсем близко, ее взгляд изучал его лицо.

«Неужели ты совсем чужд страсти? — спросила она его. — Неужели в тебе нет пульса жизни?»

[Стр. 208]

Он попытался говорить разумно, чтобы унять гнев. Он сказал:

«Я выслушал то, что ты хочешь сказать о себе, и мне жаль. Ты стала жертвой тяжелой жизни, и я тебя жалею. Но я не испытываю к тебе тех чувств, которые ты, похоже, себе представляешь. Я не влюблен в тебя и никогда не влюблюсь. Ты удивила меня, так сказать, застала врасплох, когда я впервые увидел тебя той ночью. Я не ожидал встретить кого-то вроде тебя. Мне было любопытно». Казалось, ты олицетворяешь что-то, какую-то часть тайны этой долины, и я много о тебе думал. Но это все. Если мои чувства и были затронуты... то это были... это были...»

Он подыскивал подходящие слова, потому что мысль ускользала от него. Во-первых, он никогда по-настоящему не анализировал свои чувства к ней, никогда не пытался понять, почему она порой заставляет его трепетать. И уж точно не потому, что она была красива, хотя, когда она стояла перед ним, он осознал, что она очень красива. Нет, дело было не в этом. Возможно, дело в каком-то магнетизме, который исходил от нее и неосознанно притягивал его к ней. И все же... разве это не было частью ее красоты? Погруженный в размышления, он стоял перед ней Он смотрел на нее усталыми глазами из-под нахмуренных бровей. Она слушала его молча, не сводя с него пристального взгляда, а когда он запнулся и замолчал, положила руку ему на плечо.

[Стр. 209]

«Ты рассуждаешь, — сказала она. — Ты пытаешься уничтожить меня рассуждениями, но обнаруживаешь, что не можешь этого сделать. Я в твоем сознании, и я останусь там».

— Я довольно быстро избавлюсь от тебя в своих мыслях, — грубо сказал он.

— Это та маленькая девочка? — спросила она. — Ты думаешь, я боюсь этой маленькой девочки?

Он нетерпеливо покачал головой.

«Я не буду обсуждать ее с тобой, — заявил он. — Ты не имеешь к ней никакого отношения... как и ко мне».

— Прощай, — сказала она и обхватила его шею обеими руками. Он почувствовал жар ее длинного тела и инстинктивно прижал ее к себе.

— Прощай, — пробормотал он, уткнувшись в ее иссиня-черные волосы.

Его руки крепче сжали ее, когда он почувствовал, как ее тело пульсирует в такт его собственному. Он крепко зажмурился. Казалось, его окутывают волны солнечного жара. В конце концов, она была всего лишь существом из плоти и крови, теплой дышащей женщиной, охваченной первобытными инстинктами и безуспешно пытающейся скрыть их за паутиной высокопарных фраз. Мысль о ее одинокой жизни проникла в его затуманенное сознание, и его кровь наполнилась нежностью и жалостью. Если бы он мог ей помочь, он бы помог. Но это было невозможно. Она должна продолжать бороться. Свою собственную битву против жизни, против тесной тюрьмы долины и против безумия Джеффри Уэсткотта. Он не был частью этой тяжелой борьбы. Он был лишь сторонним наблюдателем, путешественником, который вскоре отправится в путь [Стр. 210]прочь. И все же ... в ее теле был разжигающий жар ... ее волосы пахли ему в лицо ... он слышал дрожащий экстаз ее дыхания.

Внезапно она отстранилась от него и встала в центре комнаты, часто дыша. Он видел ее расширенные ноздри и слегка приоткрытые усталого вида губы. Ее темные волосы рассыпались по плечам. Ее рука поднялась к плечу. На мгновение она застыла, как живая статуя, а затем быстрым движением сорвала черное платье со своих плеч, и белоснежная кожа заиграла золотом в свете лампы.

— Дэниел Дрим, — выдохнула она хриплым голосом. — Дэниел ... ты ... ты...

Он стоял как вкопанный, уставившись на ее правое плечо, на золотисто-белую плоть, которая сияла в свете лампы, и на синюю фигуру размером не больше ладони, которая уродовала блестящую кожу. Казалось, она бросилась ему в глаза в тот момент, когда она опустила руку. Он не мог отвести от нее взгляд, потому что она словно сама по себе светилась, извиваясь перед его напряженным взглядом, как огненный след. Оно колебалось, приближалось, удалялось, становилось больше, а затем уменьшалось. Ему хотелось крикнуть: «Что, в Во имя Христа, что это такое?!» — но он не мог выдавить из себя ни слова. Она почувствовала на себе его взгляд в ту же секунду, как сорвала платье с плеча, и ужас и безысходность отразились на ее лице. Она могла видеть [Стр. 211]что короткая связь, которая их объединяла, мгновенно оборвалась, что очарование было разрушено. Он больше не думал о ней, она больше не пробуждала в нем ни нежности, ни страсти, ни желания обладать ее белоснежным телом. Она медленно собрала разорванные обрывки платья и прикрылась. Не сказав ни слова, она медленно пошла к двери. Она стояла к нему спиной целую минуту и ждала, но он ничего не говорил. Он все еще стоял у стола, не сводя глаз с того места, откуда она ушла. В его голове царил сумбур из самых разных мыслей сквозь которую постоянно проходила холодная мертвая рука Вагнера, и хрупкая, похожая на привидение фигура Деборы. Он ничего не мог собрать воедино, ничего не мог осмыслить, не мог найти рациональному объяснению ничему. Лампа начала коптить, и ее тонкое протестующее пламя взметнулось вверх по дымоходу, когда масло выгорело. Через минуту она погаснет, и они останутся в темноте. Каждый раз, когда пламя взмывало вверх, тени в комнате удлинялись, а когда оно опускалось, углы заполнялись клубящимися сгустками тьмы. Дрим медленно шла к Лампа. Ей нужно масло. Ее нужно потушить. Его разум пытался работать автоматически, пока он протягивал руку к лампе. Он услышал, как Марта Уэсткотт зашевелилась в дверях, и повернулся к ней. Она медленно уходила в коридор. Внезапно к нему вернулся голос.

[Стр. 212]

— Козья голова, — сказал он. — Где ты взял козлиную голову?

Он слышал, как ее шаги раздаются в коридоре, и стоял, прислушиваясь. Входная дверь тихо открылась, а затем снова закрылась. Наклонившись, он задул свечу и стоял в темноте, нахмурившись.

[Стр. 213]

Глава Восьмая

Я

Проснувшись поздно утром, Дрим услышал, как по крыше с силой хлещет дождь. Быстро приняв утренний душ, он спустился вниз, чтобы позавтракать. На столе в маленьком кабинете его ждали накрытые блюда. Миссис Слейтер была здесь и не стала его ждать, за что он был ей благодарен. Ему не хотелось видеть ее стоящей рядом с ним, с трепещущими от волнения глазами и сжатыми губами, в которых читалась сдерживаемая злость. Она возмущалась его вмешательством в дела Деборы, и у молодого доктора к ней накопилась сильная неприязнь. Ну и ну. Обычная тетушка из Новой Англии. Узколобая, чрезмерно праведная, бессердечная наследница своих предков с ледяным характером. Черт бы ее побрал! Дрим торопливо доедал завтрак, не обращая внимания на то, что яйца были холодными и свернувшимися на тяжелой фарфоровой тарелке, а кофе — безвкусным и чуть теплым. Скорее всего, миссис Слейтер больше никогда не будет хорошо его обслуживать. Что ж, его услуги не понадобятся ему долго. Его не будет здесь. В этом маленьком двухэтажном двухкомнатном доме, который скрипел от сильного ветра и впитывал в себя всю неприятную жару [Стр. 214]лето. Он был бы в каком-нибудь крупном городе, в Бостоне или Нью-Йорке, и Дебора была бы с ним. Было много мест, где молодой врач мог бы найти пристанище. Закончив есть, он встал из-за стола, прошел через холл к двери и распахнул ее. Порыв ветра швырнул ему в лицо струю дождя, и он отпрянул. Погода действительно изменилась. Прошлой ночью самая большая луна, которую он когда-либо видел, заливала своим серебристым светом Мальборо, но в какой-то момент она исчезла, поглощенная гневными грозовыми тучами, и теперь город лежал в руинах. Неистовый ливень. Фермеры не стали бы жаловаться. Здесь было достаточно плодородной почвы. Натянув резиновые сапоги, Дрим поправил их на плечах и вышел под дождь. Тяжелые капли шлепали по его лицу и барабанили по шляпе. Деревья через дорогу были лишь размытыми тенями. Было темно. Дрим заметил, что в доме Слейтеров горят лампы.

Ливень в Новой Англии — явление редкое. Он превратил всю местность в серую и мокрую зелень. На дороге разлились огромные лужи, и непрекращающийся шум падающей воды монотонно отдавался в ушах. Дрим подумал, что ему следовало надеть сапоги, но ему не хотелось возвращаться в дом. Он слишком сильно хотел идти дальше и закончить то, что задумал. Он собирался встретиться с Хамфри Латропом и оставаться с этим огромным старым доктором до тех пор, пока не прояснит для него все. Он [стр. 215]Он расскажет Латропу обо всем, что произошло. Латроп поможет ему, ведь, в конце концов, Латроп — мудрый человек. Даже несмотря на то, что временами он похож на раздувшуюся лягушку. Дрим пробирался по лужам и грязи к дому старого доктора. В его голове царил хаос из проблем и вопросов, на которые он не находил ответов. Теперь у него были все факты, но он не мог сложить их воедино, пока не найдет ключ. С помощью ключа он мог открыть последнюю потайную дверь. Когда он это сделает, все встанет на свои места, и его любопытство в отношении Мальборо будет удовлетворено. Он пересек площадь и не увидел никого, кроме высокой худощавой фигуры Бидуэлла, стоявшей под навесом крыльца почтового отделения и универсального магазина. Бидуэлл не ответил на приветствие, но неподвижно стоял, глядя на молодого доктора, который шел своей дорогой, опустив голову под проливным дождем и ветром. Дрим саркастически улыбнулся про себя. Он, безусловно, был популярен в Мальборо. Дождь непрерывным потоком стекал с полей его шляпы и попадал в глаза. Оно стекало по его затылку. Теперь оно было в его ботинках. Каждый шаг сопровождался хлюпаньем. звук. Но он был прохладным и не таким уж неприятным. Он унял беспокойное пламя в его теле и успокоил расшатанные нервы. Ему казалось, что он может пройти много миль под этим проливным дождем и ему от этого станет только лучше. Перед ним вырисовывался фасад коттеджа Хамфри Латропа, маленький и серый под дождем. Он открыл скрипучие ворота [Стр. 216]и пошел по тропинке. Теперь он все узнает и не уйдет от Хамфри, пока не сделает этого.

II

Дрим с отвращением отодвинул нетронутый стакан яблочного джекфрута, встал и вопросительно указал пальцем на старого доктора. Он потребовал:

— Где находится место под названием Дагон?

В его голосе прозвучала окончательность, которая эхом разнеслась по комнате. Хамфри У Лэтропа отвисла челюсть, а его три подбородка задрожали, как желе. Он с огромным усилием отодвинул от стола свой массивный стул, который заскрежетал по полу. На мгновение Дрим испугался, что глаза старика вылезут из орбит. В них читались изумление, ужас и что-то очень похожее на страх. Впервые с тех пор, как Трими знал, что старый доктор был совершенно не готов к такому повороту событий, что его застали врасплох.

«Где ... где ...»

Латроп безуспешно пытался что-то сказать, его язык прилип к нёбу. Он осторожно оглядел комнату, словно ожидая, что со всех сторон выскочат невидимые враги. Дрим, пораженный реакцией Латропа, стоял с вытянутой рукой и указующим пальцем, ожидая ответа с явной решимостью не отвлекаться на пустые разговоры. С его плаща капал дождь. [Стр. 217]брюки, и вокруг него на круглом тряпичном ковре образовался темный лужу. Часы уныло тикали, пока он ждал. Латроп говорил медленно и с явной неохотой. Он сказал:

— Там, где были захоронены кости.

Похоже, он потерял всякую надежду переубедить Дрима.

— Кости? Какие кости? Что это значит? — воскликнула Дрим.

Голос Латропа звучал монотонно.

«Кости салемских ведьм».

Разум Дрима, казалось, озарил яркий свет — тот самый свет, который когда-то был так далеко, но пока был слишком ослепительным для него. Голос глубоко внутри него лихорадочно говорил, что-то объяснял, на что-то указывал. Он не мог разобрать слов. Голос говорил слишком быстро. Слова сливались. Они были лихорадочным наплывом звуков.

— Ты должен все объяснить, Хамфри, — спокойно сказал он, садясь. — Я уже слишком глубоко увяз в этом деле. Кто-то из моих знакомых... пострадал.

Старый доктор кивнул, а затем, потянувшись за своим стаканом с яблочным джек-потом, выпил все зелье одним глотком. Он задыхался и хрипел несколько мгновений.

— Значит, ты ударил меня в самое сердце, — сухо заметил он. — Где ты слышал о месте под названием Дагон?

— Неважно, — ответила Дрим. — Не отвлекай меня вопросами. Расскажи мне что-нибудь.

[Стр. 218]

— Я собираюсь это сделать, — мягко ответил Латроп. — Я собираюсь кое-что тебе рассказать. Теперь у тебя будет все, и пусть это принесет тебе много пользы.

Его взгляд блуждал по комнате. Затем он снова посмотрел на Дрим.

— Предположим, ты сначала все мне расскажешь, — сказал он вкрадчивым голосом. — Я хочу знать, что ты выяснила. Нет смысла дублировать те немногие факты и подозрения, которые есть у меня.

Дрим нетерпеливо посмотрела на него.

— Хорошо, — коротко ответил он и сразу же приступил к рассказу. В сжатой форме он поведал Лэтропу о своем первом визите в дом Уэсткотта, о двух разговорах с Мартой Уэсткотт, о смерти Вагнера, о странном испуге Деборы и о козлиной голове. Он попытался по-новому интерпретировать теорию воли, которую Джеффри Уэсткотт выдвинул на сгоревшей мельнице. Он объяснил свои подозрения в отношении преподобного Джорджа Берроуза. Латроп слушал внимательно, склонив голову набок и поджав свои большие губы. они торчали, как свиное рыло. Иногда он кивал. Один или два раза его глаза широко раскрывались. Однажды он издал торжествующий клекот, как будто подтвердились какие-то подозрения, которые он вынашивал годами.

— Не принесешь мне ту большую черную книгу? — тихо спросил он, когда Дрим закончил свой рассказ, указывая на маленькую полочку, прибитую высоко на стене позади него. Дрим подошел и достал объемный [стр. 219]Он взял том, покрытый пылью, сдул ее и отнес на стол, где и положил. Он намеренно прочитал название на задней обложке, прежде чем положить книгу. Там выцветшими золотыми буквами было напечатано «Коттон Мэзер». Лэтроп улыбнулся — без тени юмора — и потянул книгу к себе. Затем он поправил очки и откинулся на спинку стула, очень похожий на судью, который вот-вот вынесет решение.

«Я пытался оградить тебя от этого, — сказал он, — по веским и достаточным причинам, и главной из них было твое душевное спокойствие и степень твоего успеха в Мальборо. Что ж, ты утратил душевное спокойствие, и нет больше никаких оснований полагать, что ты когда-нибудь добьешься успеха в Мальборо. Поэтому нет причин, по которым ты не должен знать столько же, сколько знаю я». Я скажу тебе, Дэниел, что благодаря твоим словам я прояснил для себя некоторые темные моменты и подтвердил некоторые подозрения, которые я благоразумно держал при себе. Поэтому, чтобы объяснить вам то, что я знаю, я внесу некоторые из ваших собственных сведений в общую картину.

После этой преамбулы он громко откашлялся, порылся в огромном томе, лежавшем перед ним, нашел нужное место, закрыл книгу на пухлом пальце, удерживавшем страницу, и серьезно посмотрел на Дрима.

— Нам приходится иметь дело с колдовством, — мягко сказал он. — С проклятым безумием, которое правит этой долиной с 1692 года.

[Стр. 220]

Дрим без удивления кивнул. Он и правда это подозревал, он это знал.

— Да, сэр, колдовство, — повторил старый доктор. — Вы, вероятно, в него не верите. И я тоже. Но внешние проявления колдовства существуют так же, как и внешние проявления христианской религии. У колдовства есть своя иерархия, хотя сегодня я считаю, что это оружие безумцев, шарлатанов и фанатиков.

Он громко вздохнул.

«Это безумный мир, Дэниел, — сказал он. — Мы все более или менее безумны. Что ж, я ни к чему не прихожу. С возрастом я становлюсь все более многословным».

Дрим беспокойно зашевелилась, и старый доктор поднял руку.

— Позвольте мне сказать вам это по-своему, — сказал он. — Вы получите все это, еще до того, как я закончу.

Латроп откашлялся и пристально посмотрел на Дрим.

«В 1692 году, — сказал он, — маленький городок Салем сошел с ума. Вы читали историю и знаете все о страхе перед ведьмами и повешениях на Висельном холме. Вы знаете, как дети кричали, что они одержимы, и давали показания против разных мужчин и женщин в общине, и как судьи и проповедники пытались бороться с этой странной вспышкой безумия. Мне не нужно пересказывать вам эту историю». Достаточно просто напомнить вам об этом. Большинство ученых сходятся во мнении, что все это было формой религиозного безумия и что люди, которые были [стр. 221]Повешенные были не ведьмами по призванию, а жертвами галлюцинаций и вражды. Я в это не верю. Я верю, что эти люди принадлежали к тайному богохульному ордену, члены которого собирались по всему миру, что они делились на шабаши или приходы, что у каждого из них был свой лидер в образе Черного человека, представлявшего Дьявола, что они поклонялись Сатане и пытались заниматься магией. Я считаю, что они были настолько неуравновешенны, что могли вообразить себя парящими в воздухе, что они были подвержены галлюцинациям, бредовым идеям и видениям, что, как и кружась, как дервиши, они могли впадать в истерический транс и пребывать в царстве своего больного воображения. Они верили в это, Дэниел. Они верили в Сатану. И благодаря своей вере они обретали зловещую силу. Они могли навязывать свою волю невинным людям и заставлять их болеть силой внушения. В конце концов, в этом нет ничего сверхъестественного. Возможно, это сверхнормально, но вы знаете мои взгляды на подобные вещи. Обстановка, церемонии и результаты могут показаться сверхъестественными, но это было потому что люди в те времена не знали о таких вещах, как передача мыслей, самовнушение и импульс воли. В какой-то мере эти люди освобождались от оков времени, выходили за рамки ограничений своего времени, существовали в тайном мире, созданном ими самими, во всей полноте своих фанатичных убеждений, что, в конце концов, означает лишь то, что они освободили себя [Стр. 222]воли и верили в силу своей воли. Что ж, в 1692 году всему этому положили конец казни и преследования со стороны судей по делам о колдовстве. Салемский шабаш был уничтожен и рассеян. Однако не думайте, что всех ведьм повесили на Висельном холме. Другие бежали в леса и искали укромные места, где могли бы по-своему устраивать свои оргии и обряды. Большая группа, а теперь, Дэниел, я расскажу тебе кое-что из книги, о которой ты слышал. Несколько недель они бродили по окрестностям Салема. Они жили, питаясь кореньями, ягодами и тем, что могли дать им индейцы, потому что индейцы тоже верили в колдовство. По ночам они пробирались к пустым могилам своих повешенных товарищей, выкапывали тела и уносили их в густой лес. Они двинулись на запад, избегая небольших поселений на полянах, прошли к северу от Спрингфилда, пересекли реку Коннектикут и в конце концов добрались до долины, которая оказалась тупиком среди холмов, и там они обосновались. С собой у них была черная книга порядок, книга, наполненная церемониями и литургиями, в которой писец описал их странствия. Угадай, где они поселились, Дэниел?

Дрим кивнул.

— Здесь, — сказал он. — Они поселились в этой долине. Эти фермеры — их потомки. Черная книга, которую они принесли с собой, была черной книгой старого Урии Карриера.

[Стр. 223]

Латроп покачал головой.

— Верно, — сказал он. — В детстве я заглянул в эту книгу и перепугался до смерти. Да, Дэниел, они поселились здесь, продолжая свои жуткие обряды, по ночам призывая дьявола и собираясь на тайных лесных полянах, чтобы танцевать при свете луны. Одно место они считали священным. Это было тайное место, известное только посвященным. Именно там они похоронили кости повешенных ведьм, эти бедные тела, которые они пронесли двести миль через густую чащу. Там же они воскресили Дьявола Камень, на котором стоял Черный человек во время великих церемоний. Они называли это место Дагоном и посыпали его пеплом. Я могу представить себе это место, освещенное факелами в полночь. Я могу представить себе одухотворенные лица ведьм и завораживающий взгляд Черного человека, когда он стоял над ними и взывал к Сатане, Вельзевулу, Асмодею — демонам, которые, по его мнению, служили его цели. Я слышу смех женщин и вижу их блестящие глаза, когда их охватывает безумие. Днем они были немногословными людьми, разыгрывающими тихий маскарад первопроходцев, строящими Они строили дома на поляне, оттесняя лес все дальше и дальше; но когда восходила луна, безумие, жившее в их крови, овладевало ими, и они превращались в других существ, использующих языческие символы и древние фаллические обряды. Они жили в царстве, вне времени и пространства, в стране галлюцинаций, снов и примитивных инстинктов. Это была земля [Стр. 224]где они праздновали Черную мессу и Сабаот ведьм, отдаваясь безумию крови и мозга. Я никогда не видел места под названием Дагон, Дэниел, и не надеюсь его увидеть, но подозреваю, где оно находится. Я подозреваю, что Камень Дьявола все еще там, и если копнуть достаточно глубоко, то можно наткнуться на рассыпавшиеся кости, если, конечно, кости могут сохраняться так долго.

Старый доктор сделал глубокий вдох и замолчал. Он потянулся к бутылке с яблочным джек-соуном и налил себе.

«Я превращаюсь в старого пьяницу, — заметил он. — Представляете. В моем-то возрасте!»

Он выпил полстакана янтарного ликера и поставил его на стол. Комнату наполнил шум дождя, и Дрим, глядя в окно, не видел ничего, кроме серебристой пелены, которая струилась и сверкала. Он ждал, что Латроп продолжит, зная, что старый доктор лучше всего расскажет свою историю так, как считает нужным.

— Итак, — сказал Латроп, вытирая рот пухлой рукой. — Где был я? И где, если уж на то пошло, все мы? Это философия, Дэниел.

Он попытался улыбнуться, но его улыбка затерялась на фоне серьезного внимания молодого доктора. Он медленно произнес:

— На самом деле я тебе не лгала, Дэниел, но на днях я очень кстати забыла кое-что тебе рассказать. Я подумала, что нет смысла распространять историю, которой лучше бы вообще не было. Ну и ну!

[Стр. 225]

Он хрипло вздохнул. Затем продолжил свой рассказ.

«Не только потомки салемских ведьм забредали в эту долину и селились здесь, — сказал он. — Вы ведь слышали о Томасе Мортоне из Мерри-Маунта?»

Дрим кивнула. Конечно, он это сделал. А что, Дебора...

«Мортон, — сказал старый доктор, — был негодяем, возглавлявшим колонию бездельников. Они продавали спиртное индейцам, пренебрегали пуританскими законами жизни, смеялись над религией и вплели распущенность в серую ткань старой Новой Англии. Можете себе представить, что эта разгульная колония находилась достаточно близко к Бостону, чтобы лишить добрых пуритан сна. Это было что-то, что они ненавидели и боялись, потому что это пробуждало в них тлеющие угли их собственных подавленных страстей, полагаю. Несовершенные грехи, погребенные в Кровь и мозг — страшные вещи, Дэниел. Я полагаю, что большинство пуритан сублимировали свои плотские желания в религиозный пыл, но это заставляло их еще больше бояться неприкрытой честности в откровенном грехе. Как бы то ни было, когда до Бостона дошли новости о том, что колонисты Мортона воздвигли огромный майский шест и танцуют вокруг него, наполнив свои шкуры хорошим вином, и совращают всех встречных индейских женщин, до которых могут дотянуться, они решили, что нужно предпринять что-то решительное. Итак, отряд вооруженных людей (крестоносцев Господних, Даниил) выступил в поход в Мерри-Маунт срубили Майское дерево и разбросали его по земле [Стр. 226]Они посыпали его пеплом, проклянули и назвали Дагоном (видите, как часто встречается это имя?), и разогнали одурманенных гуляк. Что может быть естественнее того, что некоторые из этих развратников и распутников двинулись на запад, в глушь, так сказать, с пуританским брюхом, набитым подачками? Они шли на запад по старой тропе, которая вела к северу от Спрингфилда и пересекала реку Коннектикут, и в конце концов оказались в этой долине. Они основали город Лиминстер. Итак, у нас есть два города, Дэниел. Я не знаю, какой из них был основан Сначала. Это не имеет значения. Они жили достаточно близко, чтобы общаться каждый день, и, полагаю, между ними были браки. Неизвестно, распространилась ли «лихорадка ведьм» на Лиминстер. Я нахожусь в затруднительном положении, поскольку большинство моих выводов — результат дедуктивного метода, и у меня нет документальных подтверждений. Поэтому я не спешу делиться ими. Кое-что из того, что вы мне рассказали, похоже, подтверждает некоторые из моих подозрений. Мой голос, Дэниел, становится ужасно хриплым.

Он сделал паузу и допил свой стакан яблочного джина.

— Через минуту ты будешь в шоке, — нетерпеливо сказала Дрим.

Латроп хрипло усмехнулся.

— Нет, сэр, — сказал он. — Когда вы увидите, как я танцую рил, вы будете потрясены.

Он снова усмехнулся. Однако Дрим заметил, что его пухлые щеки пылают, и это заставило его [стр. 227]понервничать. Он боялся, что голова старого доктора склонится набок и продолжение истории превратится в серию хрипов. Он уже видел такое раньше, потому что Латроп неразумно, но слишком усердно налегал на виски.

— Где я был? — мягко спросил Латроп. Он задумчиво закатил свои голубые глаза к потолку.

— О! — сказал он с легким удивлением, неожиданно поймав нить разговора. — О, да!

«Мальборо и Лиминстер продолжали свой обособленный путь, пока остальная территория развивалась, — заявил он. — Повсюду вокруг них возникали города, но они были защищены своей долиной и тем фактом, что через них не проходила ни одна крупная транспортная артерия. Они были в тупике. Они с подозрением и опаской принимали современные условия жизни. Будучи фермерами, местные жители выживали сами по себе, без особой помощи извне». Со временем, как мне кажется, ведьмовские обряды прекратились, хотя память о них передавалась из поколения в поколение от отца к сыну и от матери к дочери. Поначалу они не столько стыдились этих обычаев, сколько испытывали скрытую ревность. Сам факт их существования отличал их от других мужчин и женщин. Когда я приехал сюда, я не обнаружил никаких признаков тайных обрядов. Я обнаружил суровую сдержанность, возможно, даже более враждебную, чем та, с которой столкнулись вы. Но я не обращал на это внимания и занимался своими делами. Я не задавал вопросов. Я не наблюдал за людьми. Признаюсь, я много думал. Я прочитал отличную книгу [Стр. 228]многое из истории и пытался сориентировать этих людей. Именно от старого капитана Юрайи Кэрриера я узнал правду. Он считал меня мальчишкой и был хвастливым старым негодяем. Однажды ночью в пьяном угаре он показал мне книгу, которая передавалась в его семье из поколения в поколение. После этого мне было нетрудно сложить два и два. Будучи мудрым, я собрал их сам и держал свои убеждения при себе. Я...

У Латропа случился приступ удушья, и он несколько минут откашливался, пока Дрим нетерпеливо ждал. Старый доктор сделал едва заметный жест в сторону бутылки с яблочным джекпотом, но передумал и неохотно убрал руку.

«Сегодня вы видите Мальборо, — устало сказал он, откинувшись на спинку стула, — и вы видите сообщество, которое веками хранило свою тайну. Эти мужчины и женщины живут прошлым, ужасным наследием, которым они обладают, и они хотят стереть его из памяти людей, похоронить, так сказать, на свалке истории. Таков их первый порыв». Они не хотят, чтобы посторонние знали, что они произошли от осужденных ведьм. А теперь еще и Джеффри Уэсткотт.

Он замолчал и моргнул своими голубыми глазами.

— Кто он такой? — продолжил он. — Я не знаю. И ты не знаешь. Но мы можем догадаться, какова его цель. Ты мне все рассказал о его бреднях о могуществе воли, о теории, на которую он намекал тебе [стр. 229]в ту ночь на сгоревшей мельнице. Вот что я вижу, Дэниел. Уэсткотт познакомился с Пелэгом Карри в Германии, узнал от него о существовавшем здесь культе ведьм и приехал, чтобы узнать о нем больше. У него была собственная теория, теория в зачаточном состоянии, и он полагал, что колдовские практики можно подчинить этой теории. Оказавшись здесь, он понял, что ничего не может начать, потому что эти люди перестали практиковать так называемое Черное искусство. Ему нужен был ключ, оружие, чтобы заставить фермеров подчиниться. Он нашел это оружие в черной книге капитана Юрайи Кэрриера. Все, что ему нужно было сделать, — это напугать угрюмых жителей Марлборо и прилегающих к нему районов свидетельствами из этой книги, поскольку склонность к колдовству уже была частью их наследственной предрасположенности. Я полагаю, Дэниел, что он возобновил собрания ведьм, собрал здесь шабаш и стал главным Черным человеком. Вот почему его избегают; Вот почему его ферма — это территория, которой избегают. Он повелевает темной стороной природы Мальборо. Эти люди ведут двойную жизнь, и одна из них Это поверхностная жизнь, которую мы видим вокруг себя. Другая — это тайная жизнь, сосредоточенная вокруг места под названием Дагон. Уэсткотт заставляет их преодолевать свои страхи и тайные слабости — слабости, с которыми они могли бы бороться и успешно справляться, если бы его здесь не было. Когда он уйдет, весь этот маскарад рухнет, эти люди станут обычными жителями, и все [Стр. 230]все это будет казаться каким-то диким сном. Вот что я думаю, Дэниел.

Дрим утвердительно кивнула.

— Вот именно, — согласился он. — Что мы можем с этим сделать?

Латроп нахмурился.

«Я, — подчеркнул он, — ничего не могу с этим поделать».

«С этим нужно что-то делать», — настаивала Дрим.

— Тогда действуй, Дэниел, — сказал старый доктор. — И да пребудет с тобой Господь.

Он печально покачал головой.

«Я не охотник на ведьм, — мягко объяснил он. — И не Дон Кихот, и не Баярд, и не Шерлок Холмс, и... и...»

Он продолжал медленно поворачивать голову из стороны в сторону.

— Нет, Дэниел, — возразил он, — это я целыми днями сижу в кресле.

Он вернулся к феномену, который Дрим описал в своей истории.

— То, что вы мне рассказали, — сказал он, — как я уже отмечал, устраняет некоторые из моих подозрений. Давайте сначала поговорим о восковых фигурах, этих маленьких марионетках, которых Дебора Мортон нашла за книгами Уэсткотта. Это старый трюк с колдовством. Куклу делают и называют именем живого человека, против которого ведьма хочет отомстить или причинить зло. Затем в те места, где человек должен получить травму, втыкают иглы и читают заклинания над маленькой фигуркой. Уэсткотт, по-видимому, представлял себе, что этот маскарад [стр. 231]заострить и направить невидимую силу своей воли. Вы говорите, что у одной из кукол в ноге была воткнута игла. Что ж, Уэсткотту прострелили ногу, не так ли? Полагаю, это был его первый оберег, оберег против самого себя. И он сработал. Не спрашивайте меня, как это произошло, но это так. У другой куклы иглы были в глазах. А как насчет деревянных колышков, вбитых в глазницы Вагнера?

Дрим вздрогнул, вспомнив изуродованное лицо, ухмылявшееся ему с берега реки Саккарак.

— Я не верю, что Уэсткотт убил Вагнера, — добавил Латроп. — Нет, сэр. Я верю, что он хотел смерти наемного работника, потому что узнал, что бедняга выступал в роли посредника между Мартой Уэсткотт и вами. Так в чей же мозг Уэсткотт вложил мысль и волю к этому убийству? Выясните это, Дэниел, если сможете.

— Я намерен это сделать, — сказал молодой доктор, и его губы сжались в тонкую линию. — Я намерен это сделать, — повторил он.

— Но не забывай, — заметил Латроп, — что где-то может быть маленькая кукла по имени Дэниел Дрим с иглой в сердце.

— Я рискну, — сказала Дрим.

— Мы подошли к козлиной голове, — продолжил Латроп. — Она меня озадачивает. Я знаю ее происхождение, но не знаю, для чего она нужна.

Дрим явно заинтересовалась этой темой.

«Мы тут сидим, как два Шерлока Холмса, — усмехнулся [стр. 232] старый рассказчик, — а на самом деле мы два доктора Ватсона. Любители, Дэниел, любители».

Внезапно он протрезвел.

«Козья голова, — объяснил он, — была печатью Томаса Мортона из Мерри-Маунта. Она до сих пор присутствует на юридических документах, которые он оставил после себя. Рискну предположить, Дэниел, что ваша Дебора, которая, судя по всему, носит эту печать на шее, — потомок клана Мортонов. Бог свидетель, у старого Томаса было немало внебрачных детей, и нет причин, по которой некоторые из этих женщин не могли взять фамилию этого негодяя». Почему голова козла должна была оказаться в руке Вагнера или почему она запечатлена на плече Марты Уэсткотт, неизвестно. Это выше моего понимания. Вам придется во всем этом разобраться.

Он медленно открыл лежащий перед ним массивный черный том.

«Дэниел, — сказал он, — послушай. Я читаю Коттона Мэзера».

Он склонился над страницей и медленно прочитал:

«... эта взбалмошная ведьма, Марта Кэрриер, была той самой, о ком говорится в "Исповедях ведьм", и о ее собственных детях, среди прочих, утверждалось, что Дьявол пообещал ей стать Королевой Ада».

Он торжественно поднял глаза.

— Как я понимаю, — заметил он, — это родоначальница семьи Карриер. Вы заметили, что у нее были дети. Она была Королевой Ада, Дэниел, Королевой Ада. Смелый титул для пуританской леди.

Он вернулся к книге и пролистал [стр. 233]несколько страниц. Найдя то, что искал, он откашлялся и поднял глаза.

— Итак, — сказал он и снова начал читать.

«Ричард Кэрриер заявил присяжным, что видел мистера Джорджа Берроуза на собрании ведьм в деревне и видел, как он совершал таинство». А вот еще один интересный момент. «Он»... то есть Берроуз, Дэниел... «был обвинен восемью из признавшихся» Ведьмы, будучи главными действующими лицами на некоторых своих адских сборищах, и та, что обещала стать королевой в царстве Сатаны, теперь будет воздвигнута...»

Латроп захлопнул книгу, и от нее взметнулось облачко пыли.

— А вот, — сказал он, — родословная, от которой происходит твой бледный друг-проповедник, преподобный Джордж Берроуз. Я указываю тебе на эти вещи, Дэниел, чтобы ты понял, насколько ясно прослеживается родословная от времен салемских ведьм. В этой книге есть еще одно место, если я ничего не путаю, где ведьмы обвиняли Джорджа Берроуза в том, что он приносил с собой кукол и втыкал в них шипы. Берроуз, полагаю, был Черным человеком или одним из Черных людей, которые правили ковеном в Новой Англии. Вот и все, Дэниел. Теперь ты Я знаю все, что мне известно, и, полагаю, ты понимаешь, почему я хотел скрыть это от тебя. Я думал, что древняя лихорадка утихнет и не будет нужды во всех этих домыслах. Похоже, это не так.

[Стр. 234]

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

— Что я должна сделать, Хамфри? — спросила Дрим.

Латроп широко раскрыл глаза и указал пухлым пальцем на молодого доктора.

— Что делать? — спросил он. — Будь мудрым человеком. Забери с собой свою маленькую Дебору Мортон, убирайся из долины, поселись где-нибудь в другом месте и живи своей жизнью, не беспокоясь об этих вещах. Такая ситуация не может продолжаться долго. Уэсткотт, несомненно, безумен, и он взорвет себя в каком-нибудь дьявольском эксперименте, или это сделает за него какой-нибудь фермер. Зачем тебе оставаться здесь и копаться в вещах, которые, в конце концов, тебя не касаются? Если эти дурочки хотят изображать из себя ведьм, пусть себе играют. Много ли им от этого будет пользы! Вся твоя жизнь впереди, и она движется по новой дуге чем существование в этом сером городке Мальборо.

Он вздохнул и взглянул на окно, покрытое серебристыми разводами, по которому непрерывно стекали ручьи дождя.

— Я здесь на якоре, — сказал он с грустью. — Я — старый остов, гниющий в забытом сухом доке. Время забыло меня. Все, что я могу делать, — это сидеть в этом кресле, смотреть, как ничего не происходит, и размышлять об этом. Это светлая перспектива, Дэниел, светлая перспектива.

— Я уйду, — медленно произнесла Дрим. — Не знаю, когда именно, но скоро... скоро.

Он тоже смотрел, как дождь бьется в оконные стекла, и слушал смутный рев бури, бушевавшей над Мальборо. Было приятно сидеть в сухом теплом уголке и наблюдать за бушующей стихией [стр. 235]тщетно снаружи. Долина была окутана серым дымом от ливня, и жадная почва, иссохшая под палящим солнцем; пила прохладную воду, даря облегчение крошечным прорастающим корням, которые искали в темноте питательные вещества. Не было дождя с той ночи, когда он впервые отправился на ферму Уэсткоттов, с тех пор, как он стоял в темном дверном проеме с Мартой Уэсткотт, прислушиваясь к хлопанью крыльев в воздухе. И это была всего лишь короткая гроза, быстрое и мимолетное прерывание засушливого сезона, который навис над долиной. Это было всего несколько дней назад, и все же казалось, что это было так давно. Он с удивлением смотрел, как дождь бьется в окно, и слушал гудящую музыку, наполнявшую облачный воздух.

III

Уолден Слейтер придвинул свое шаткое кресло-качалку к стене и сел прямо под завесой воды, стекавшей с карниза задней веранды. Он задумчиво смотрел сквозь раскачивающиеся серебристые завесы дождя, его пустая трубка уныло свисала из широкого рта. Было очевидно, что он глубоко погружен в свои мысли. Его брови были нахмурены, а голова опущена еще ниже. Он вертел в руке небольшой деревянный брусок и безучастно смотрел на барабанящий дождь. Дрим стояла в дверях и наблюдала за ним. За спиной молодого доктора на кухне суетилась Дебора, ее маленькая ясная [Стр. 236]Ее голос повысился, когда она безуспешно попыталась заговорить с неразговорчивой миссис Слейтер, которая ходила взад-вперед с посудой и отвечала ей неохотными односложными фразами. В голосе Деборы звучала взволнованная дрожь, которая тронула Дрим, — нота сдерживаемого возбуждения. У всех было что-то на уме. Все что-то скрывали друг от друга. Сама атмосфера способствовала нездоровому и неестественному взаимонепониманию. Дрим громко кашлянул и поерзал на стуле. Уолден Слейтер не шелохнулся. Он по-прежнему сидел, сгорбившись, в кресле-качалке, перекатывая деревяшку между короткими пальцами.

— Думаю, дождь тебя взбодрит, — заметила Дрим.

Уолден Слейтер медленно повернул голову, безучастно посмотрел на молодого доктора и снова стал изучать дождь.

— А это не повредит урожаю?

— Хм, — сказал Уолден Слейтер. Он покрутил в руках деревяшку и посмотрел на небо.

«Я собираюсь жениться на Деборе», — объявил Дрим.

Уолден Слейтер демонстративно повернулся и уставился на молодого доктора. Он посмотрел сначала на его ботинки, потом на брюки, потом на пальто и, наконец, на лицо доктора. Его глаза были непроницаемыми зеркалами. Он прочистил горло. Он сказал:

“Быть тобой?”

Его тон был мягким, в голосе не было удивления.

[Стр. 237]

— Я так и думал, — добавил он через мгновение.

— Есть возражения? — спросила Дрим.

Уолден Слейтер внимательно наблюдал за дождем.

— Ты когда-нибудь строгал? — спросил он.

Дрим громко рассмеялась.

— Нет, — сказал он. — Я даже ножа с собой не ношу.

Он вспомнил угрюмых фермеров, которые сидели перед почтовым отделением и универсальным магазином и строгали маленькие деревяшки, усердно вырезая что-то, чтобы скоротать бесконечное время.

— Никаких возражений, — мягко заметил Уолден Слейтер.

Они оба услышали, как преподобный Джордж Берроуз напевает, идя через кухню из столовой, и Дрим с некоторым отвращением отодвинулась, когда высокая бледная фигура протиснулась в дверь, ведущую на заднюю веранду.

«Господь щедро одаривает», — нараспев произнес проповедник, пока его черные, ничего не выражающие глаза перебегали с лиц двух мужчин на порывы дождя, хлеставшие по зеленой листве за домом.

— Одолжи мне свой нож, — попросил Уолден Слейтер, вертя в руке деревяшку.

Преподобный Джордж Берроуз достал из кармана старый перочинный нож и протянул его фермеру. Уолден Слейтер начал методично затачивать деревянную заготовку. Крошечные стружки сыпались на пол.

[Стр. 238]

«От доброго дождя — добрый урожай», — провозгласил проповедник.

«Хороший урожай — хорошая прибыль», — добавил Дрим, сказав первое, что пришло ему в голову.

«Хороший нож делает хорошее лезвие, — заявил Уолден Слейтер. — Этот нож тупой».

Он вернул его без всякой благодарности, и проповедник спрятал его в карман. Дрим побрел обратно через кухню, собираясь вернуться в свой кабинет. Разговор был слишком скучным.

IV

Дрима разбудила сильная рука, схватившая его за плечо. Он вскочил с неконтролируемым криком изумления.

— Надевай одежду, — сказал голос. — Пора.

Он узнал голос Уолдена Слейтера. Без лишних вопросов он вскочил с кровати и поспешно натянул брюки и рубашку. Пока он заканчивал свой быстрый туалет, по крыше стучал сильный дождь. Он яростно тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Уолден Слейтер шел впереди, пока они спешили к лестнице и бежали по ней в прихожую. Прежде чем выскочить под дождь, он крикнул: Дрим накинул на себя все еще промокший плащ. Мгновение спустя они стояли на дороге, где, казалось, разверзлись небеса и обрушились на них. на них обрушилось невообразимое наводнение. Уолден Слейтер схватил непромокаемый плащ [Стр. 239]поднял фонарь с земли у ворот, и, когда он наклонился, его тяжелое пальто распахнулось. Дрим мельком увидел рукоять револьвера «Смит и Вессон», заткнутого за пояс.

— Что такое, Уолден? — ахнул молодой доктор. — Ради бога, держи себя в руках.

— Я могу найти нужные слова, когда захочу, — ответил фермер. — Пойдем со мной.

Они шлепали по лужам, поднимаясь по пологому склону Лиминстерской дороги, пригибая головы под яростными ударами неистовых порывов ветра, которые пытались их опрокинуть. Дрим бежал босиком.

— Уолден! — выдохнул он. — Уолден!

— Деборы нет. Она полностью исчезла, — воскликнул Уолден Слейтер с необычайной энергией. — Как и Берроуз. Это вам о чем-то говорит? Дрим, я все продумал. Ты пойдешь со мной.

Он побежал еще быстрее, и Дрим последовал за ним, чувствуя, как внутри нарастает ярость.

— Я знаю, что знаю, — крикнул фермер через плечо.

Казалось, Дрима несут на себе все фурии мира. Он ускорил шаг и вскоре поравнялся с фермером. Какое-то время они бежали бок о бок, их дыхание свистело в легких. Под их ногами застучали доски моста через реку Саккарак. Мгновение спустя они оказались на твердой земле. Деборы не было! Как и почему она ушла [стр. 240]Дрим не знал, но Уолден Слейтер знал, и этого было достаточно. Позже будет время задать вопросы. И все же Дрим, наклонившись к фермеру, кое-что спросил.

— Куда мы едем? — его голос сорвался на крик. — На ферму Уэсткоттов?

— Дагон, черт возьми, Дагон! — крикнул в ответ фермер. — Мы едем в место под названием Дагон!

Они бежали все быстрее под непрекращающимся дождем.

[Стр. 241]

Глава Девятая

Я

Когда Дрим, бежавший почти вплотную за Уолденом Слейтером, обогнул фермерский дом Уэсткоттов, он с любопытством взглянул на окна. Света не было. Здание темнело среди деревьев, как и в ту первую ночь, когда он, спотыкаясь, шел за мальчиком Майлзом по неровной дорожке и вошел в дом через заднюю дверь. Это был дом мертвых, жилище, из которого давно исчезли розовые краски жизни. Вокруг него высокие темные деревья несли свою мрачную стражу, словно призрачные часовые. Искра Уолдена От фонаря Слейтера по кустам, окаймлявшим ухабистую тропинку, разбегались странные тени. У задней двери фермер поставил фонарь и постучал по дереву прикладом револьвера. Звук, казалось, эхом разнесся по дому. Это было похоже на эхо, которое издает заплесневелая гробница, когда трясут железную решетку, отделяющую мертвых от мира живых. Если за деревом, по которому так яростно стучал Уолден Слейтер, что-то и было, то эта фигура, существо или призрак стояли безмолвно.

[Стр. 242]

— Конечно, нет, — пробормотал фермер. Сильным ударом тяжелого ботинка он распахнул дверь, и она разлетелась о стену на сломанных петлях. Незваный гость медленно вошел, держа перед собой фонарь в одной руке, а в другой — взведенный револьвер. Дрим следовал за ним по пятам. Маленький луч света метался по комнате, освещая мягкие кресла, восковые цветы под стеклом, увеличенные фотографии на стене. Мысли Дрима автоматически вернулись к тому времени, когда он следовал за Мартой Уэсткотт. Эта комната дрожала от магнетизма ее странной личности. Уолден Слейтер медленно обходил гостиную, поднимая фонарь, чтобы рассмотреть картины, и изучая столы и стулья. Казалось, он что-то искал, какой-то намек, который мог бы указать ему нужное направление. — Урия, — пробормотал он, остановившись перед одной картиной, особенно большой и грубой, которая висела над восковыми цветами. Дрим мельком увидел сверкающий глаз, глубоко тронутый искусством художника.

«Что мы ищем? — спросил он. — Не пора ли нам идти дальше?»

Уолден Слейтер ничего не ответил, но направился к двери, ведущей в библиотеку. Он бесцеремонно распахнул ее и вошел, а Дрим последовала за ним по пятам. Все было так, как помнил молодой доктор.

— Зажги лампу, — сказал фермер. Дрим замешкался [стр. 243]у камина и фитиля, и мгновение спустя бледно-желтое сияние озарило комнату. Тесно стоящие книжные шкафы подались вперед, и казалось, что древние тома безмолвно наблюдают за незваными гостями. Молодой доктор нетерпеливо расхаживал вокруг стола, за которым он когда-то видел Джеффри Уэсткотта. Он чувствовал, что они теряют время, что Дебора заперта где-то в тайном месте, откуда ее нужно спасти как можно скорее. Он хотел сказать это фермеру, чтобы тот отправился в путь к месту под названием Дагон, но сдержался от речи, ведь Уолден Слейтер явно что-то искал. Он тоже обошел комнату, быстрым и проницательным взглядом осматривая корешки книг. Дрим остановился возле одного шкафа и прочитал несколько выцветших названий. «Уверенность в существовании миров духов» Ричарда Бакстера. «О демономании колдунов» Жана Бодена. «Триумфальный саддукизм» Джозефа Глэнвила. «Демонолатрия» Николаса Ремигия. «Рассуждение о тайных практиках дьяволов» Джорджа Гиффарда. Он резко повернулся к фермеру.

«Что мы ищем?» — спросил он.

— Козья голова, — ответил фермер. Он порылся в бумагах на столе Уэсткотта.

— Ты понимаешь, что это значит? — воскликнула Дрим.

Уолден Слейтер кивнул.

— Наберись терпения, — сказал он. — Это сигнал к шабашу.

Он продолжал рыться в вещах.

[Стр. 244]

Внезапно он торжествующе фыркнул и направился к двери. Дрим следовала за ним по пятам. Фермер, все еще держа в руках фонарь, свернул за угол, и они начали подниматься по узкой лестнице. Позади них в пустой библиотеке масляная лампа, неустойчиво стоявшая на углу стола, дрожала от каждого порыва дождливого ветра, врывающегося в окно.

Они прошли через две спальни, тусклый свет фонаря освещал аккуратно застеленные кровати, и подошли к закрытой двери, которая, судя по всему, вела в комнату в задней части дома. Уолден Слейтер, применив свою обычную тактику, распахнул ее пинком, и они вошли в небольшую комнату, в которой не было никакой мебели, кроме каменной плиты на трех перпендикулярных гранитных столбах в углу. Фермер тут же направился к этому странному предмету мебели. Он посветил на него фонарем, осматривая гофрированную поверхность. камень. Дрим, стоявший рядом с ним, увидел на плите темные пятна и небольшой нож с острым лезвием, который больше походил на ланцет, чем на что-либо другое. Нож сверкнул в луче фонаря, и молодого врача охватил внезапный страх. Он широко раскрыл глаза, глядя на фермера, и длинная верхняя губа Уолдена Слейтера задрожала в тусклом свете. Дрим разрывался между восторгом от их открытий и сильным беспокойством за безопасность Деборы. Она была где-то неподалеку, ее разум был охвачен страхом, и она отчаянно ждала его. Он был в этом уверен. Но что случилось с ней в [Стр. 245] тем временем, в течение этих часов (а он не знал, сколько их прошло, потому что молчаливый фермер не сообщил никаких подробностей) она прошла путь, который проделала с тех пор, как Берроуз соблазнил или похитил ее из дома Слейтеров. Он даже не мог предположить. Если с ней что-то случилось (и его сердце едва не остановилось от этой мысли), он не покинет долину, пока не убьет Джеффри Уэсткотта и Джорджа Берроуза. Холодная решимость, казалось, сковала все его чувства, когда он принял это решение. Его тонкие губы сжались, а глаза стали похожи на голубую сталь.

«Через минуту я сойду с ума», — спокойно сказал он фермеру.

Уолден Слейтер открыл рот, чтобы что-то сказать, а затем с ворчанием, выражавшим одновременно удивление и облегчение, указал на угол за каменной плитой. Там лежала жалкая куриная тушка в растрепанных перьях, с разорванным зобом и пятнами крови на полу.

— Он гадал, — сказал он. Затем он внимательно посмотрел на молодого доктора.

— Не унывайте, доктор Дрим, — добавил он. — Я знаю, что делаю. Никто не пострадал... пока.

Он наклонился и пошарил в обмякшей тушке курицы, а затем с довольным ворчанием выпрямился. В руке он держал маленький, испачканный кровью клочок бумаги. Он молча развернулся и зашагал вниз по лестнице, Дрим следовала за ним по пятам. Он не [стр. 246]проронил ни слова, пока они не вернулись в относительно освещенное пространство библиотеки, а затем опустился в кресло Джеффри Уэсткотта у стола. Занавеска на окне затрепетала и задернулась внутрь, едва не задев фитиль мерцающей лампы. Дрим стоял перед фермером, не сводя с него глаз и дрожа всем телом.

— Полагаю, мне придется кое-что объяснить, — медленно произнес он, — иначе вы упадете в обморок прямо на меня, доктор.

— Я не собираюсь падать в обморок, Уолден, — ответил молодой доктор, — но я безумно хочу ехать дальше. Я знаю, что Деборе грозит серьезная опасность, и я должен быть с ней.

Уолден Слейтер серьезно кивнул.

«Уэсткотт разыгрывает свою последнюю карту, чтобы доминировать в долине», — сказал он. «Он созвал шабаш, собрание, и собирается принести жертву. Я знал, что это случится, с тех пор, как увидел эту козью голову в кулаке Вагнера. Козья голова используется как знак предстоящего события. Вагнер направлялся к кому-то с этим знаком, когда его ударили по голове и убили. Вот тогда я и задумался». В этой долине не было ни одного Эсбата с тех пор, как умер старый капитан Юрайя Кэрриер. Мой отец рассказывал мне о нем.

После этой неожиданно длинной речи он откашлялся. Затем он вернулся к неприятному для него занятию — повествованию.

«Нам не нужны все эти вещи, доктор», — заявил он. «Фермеры хотят забыть, кем были их деды. Уэсткотт не даст нам забыть. У него есть черная книга Юрайи, и мы все в ней. Он [стр. 247] некоторых из нас одурачил, пробудив в нас чувства, которые, как мы думали, умерли в нас. Во мне они умерли». Я не придаю этому значения. Хотя мой отец был очарован стариной Урией и ходил на его шабаш.

Он снова откашлялся и поднял клочок бумаги. В свете лампы Дрим увидел крошечную козлиную голову, аккуратно нарисованную синими чернилами. Когда Уолден Слейтер медленно перевернул бумагу, он увидел написанное маленькими буквами: «Дагон — два — ниггер». Теперь он вспомнил, что так и не перевернул клочок бумаги, который дал коронеру. Он вспомнил и враждебность фермеров, которые стояли так близко от него, когда он вынимал бумагу из окоченевшей руки Вагнера.

— Похоже, они встречаются в Дагоне в два часа, а Дагон находится где-то на Ниггерском болоте, — механически произнес он.

Уолден Слейтер утвердительно кивнул.

— Вот и все, — сказал он. — Уэсткотт принес в жертву курицу, чтобы проверить, благоприятны ли знаки. Судя по всему, он решил, что да, хотя я не понимаю, какое отношение к этому имеет зоб курицы.

Он резко остановился и повернулся лицом к открытому окну. Дрим тоже прислушался. Он отчетливо слышал шаги, удаляющиеся от дома. Они, по-видимому, затихли в мягкой траве поля, которое простиралось от дома до Бриони-Вуда.

— Они собираются, — просто заметил фермер. Он встал и взял свой фонарь.

[Стр. 248]

«Мы не знаем, где они спрятали Дебору, — сказал он, — но мы знаем, что они привезут ее в место под названием Дагон. Она должна стать жертвой, доктор».

— Они бы не осмелились ее убить! — взорвалась Дрим.

«Есть вещи хуже смерти», — ответил Уолден Слейтер.

Он направился к двери, и Дрим последовал за ним. Позади них на краю стола стояла забытая лампа, и по мере усиления ветра занавески колыхались все ближе к желтому пламени, которое трепетало, но, защищенное от самых сильных порывов ветра абажуром, не гасло. Двое мужчин прошли через гостиную и вышли через сломанную дверь в бурю, которая к тому времени перешла в порывистый дождь.

— И, кроме того, — медленно произнес Уолден Слейтер, — Вагнер был убит, не так ли? — Он был убит.

— Вы знаете, кто его убил? — спросила Дрим. — Это был Джеффри Уэсткотт?

— Я знаю, что колышки, вбитые ему в глазницы, были обструганы очень тупым ножом, — мрачно ответил фермер.

После этого они побрели дальше в молчании, склонив головы под напором ветра и дождя. Время от времени они спотыкались о заросли мокрой травы, а однажды Уолден Слейтер растянулся на земле, его фонарь выпал из руки и погас. Пробормотав проклятие, он поднялся на ноги, подобрал потухший фонарь и осмотрел его.

[Стр. 249]

— Он сломан! — яростно воскликнул он и сердитым жестом отбросил его в сторону. Они услышали, как он с грохотом ударился о каменную стену. После этого они продолжили свой путь в темноте через поле. Черная тень Брионского леса на небольшом возвышении становилась все ближе и ближе на фоне слабого свечения грозового неба.

— Если кого-нибудь встретишь, — внезапно сказал фермер, — не говори ни слова. Держи голову опущенной и иди своей дорогой.

Дрим что-то пробормотал себе под нос. Дождь и пот смешались и стекали по его лицу, а босые ноги были исцарапаны острыми камнями и ветками. Он слышал, как бешено колотится его сердце, и гадал, так ли устал фермер, как он сам. Они уже пересекли большую часть поля, и земля перед ними пошла вверх, к высоким призрачным деревьям, которые стояли, переплетясь ветвями, и угрожающе ждали их. Среди этих деревьев было бы темно, и, скорее всего, там не было бы тропинки. Но они бы... нужно идти дальше, потому что где-то за деревьями находится место под названием Дагон, и именно в Дагоне он в следующий раз встретится с Деборой. Он медленно поднялся по склону вслед за Уолденом Слейтером.

II

Деревья протянули к ним ветви и окружили плотным кольцом. Они были в темноте[стр. 250] Теперь они были в Бриони-Вуде, в темноте, которую не рассеивал никакой свет, кроме бледного мерцания неба, пробивавшегося сквозь нагнувшиеся ветви деревьев. Непрекращающаяся гроза шумела в листве над их головами, и непрерывный стук капель раздавался вокруг, пока они перебирались через сломанные ветки, камни, обнаженные корни и размытые впадины. Высоко над влажной тьмой, сквозь которую они пробирались, Дрим, как ему показалось, услышал слабое гудение — возможно, это был ветер, гуляющий по наклонным верхушкам высоких деревьев. Его тяжелое дыхание находилось в унисон с этим звуком. Уолден Теперь Слейтер упорно брел рядом с ним, не впереди, а плечом к плечу, за исключением тех моментов, когда из-за неровностей дороги они расходились. Было приятно чувствовать его крепкое плечо, когда оно время от времени касалось его. Это было похоже на башню, полную вооруженных людей, которые всегда начеку. Это была крепость, защищающая от зла и случайностей. Фермер молчал, экономя силы для трудного пути через лес, и Дрим, следуя его примеру, воздерживалась от разговоров, хотя вопросы уже начали накапливаться. бурлили в его беспокойном сознании. Его разум прояснялся, хотя он все еще был охвачен страхом за Дебору. Перед его глазами мелькали и исчезали образы. Дебора лежит на мокрой земле, связанная и с кляпом во рту. Дебора без сознания в каком-то тайном убежище, где Джордж Берроуз, его землистое лицо пылает злобой, склонился над ней и богохульствует. [Стр. 251]произносила библейские фразы, которые были извращены в угоду дьяволу. Дебора сидит с широко распахнутыми глазами в гипнотическом трансе, а перед ней стоит Джеффри Уэсткотт, подставив свою раздвоенную голову дождю и ветру. Дебора смотрит в бесчувственные глаза Марты Уэсткотт с тяжелыми веками, пока молчаливые фермеры, переговариваясь между собой, собираются вокруг огромного камня, с которого капает вода, в самом сердце Ниггерского болота.

Гудение в воздухе над двумя путешественниками неуклонно усиливалось. Казалось, будто сотня с одним далеким двигателем самолета пробирается сквозь тьму и дождь, как рой огромных и невероятных комаров. Дрим с трудом втянул воздух в грудь, оттолкнул в сторону колючие лианы и сделал несколько шагов вперед. Его босые ноги были в синяках и порезах, но, казалось, не чувствовали ничего. Это были просто белые пятна мяса, которые поднимались и опускались с сводящей с ума регулярностью. Он не был уверен, что гудение, которое он То, что он слышал, было чем-то большим, чем стук крови в барабанных перепонках и пульсация в висках. И все же это было нечто большее, зловещее и неуклонно нарастающее предупреждение о приближении чего-то таинственного и пугающего. Он бы не удивился, если бы увидел, как полчище дьяволов и ведьм внезапно проносится над верхушками деревьев, крича и смеясь. Он мог представить, как они перебрасываются грубыми фразами, наклоняют покрасневшие глаза в его сторону, показывают на него длинными ногтями и разражаются адским смехом.[Стр. 252] Затем он понял, что его воображение выходит из-под контроля, и попытался сосредоточиться на Деборе, чтобы спастись от собственного безумия с помощью воспоминаний о ней. Он упал лицом вниз на скользкие кочки. Острые шипы цепких лиан резали его ноги и руки. Колючие ветви хлестали его по лицу. Вода засасывала и булькала вокруг его босых ног. Но он продолжал двигаться вперед, почти вслепую, едва осознавая, в каком направлении идет, зная лишь, что плечо Уолдена Слейтера ударилось о время от времени, и что отчаянная и непреодолимая необходимость гнала их в глубь болотистого леса. Какой-то мелкий зверек пробежал у него под ногами, и он вскрикнул от нервного напряжения. Он слышал, как над его головой трещат и стонут ветки, а также глухой звук, с которым упавший камень скатился по склону и плюхнулся в огромную лужу. Гудение вокруг него переросло в рев. Было так темно, что он не видел Уолдена Слейтера. Он даже не слышал тяжелого стука сапог фермера. Внезапно он стал осознавая, что его охватывает сокрушительный бред страха, делающий его неспособным к каким-либо действиям, он всхлипнул: «Это ужасно!» Он остановился как вкопанный, выпрямился и смотрел вверх, пока его затуманенный взгляд не пронзил слабый свет грозового неба. Он появлялся медленно, постепенно, приобретая молочный оттенок, на фоне которого резко выделялись силуэты черных ветвей. Он смотрел не отрываясь [Стр. 253]Он попытался унять бурю, бушевавшую в его душе. На мгновение ему показалось, что он видит маленькие мерцающие огоньки, снующие по поверхности этого молочного неба, но, заставив себя смотреть неотрывно, он решил, что эти огоньки — не более чем оптическая иллюзия или маленькие искорки, которые появляются в глазах от усталости и перенапряжения. Его сердце билось, как отбойный молот, и он крепко прижал к нему руку. Простояв так несколько секунд, он почувствовал, как замедляются его нервные реакции, как он снова обретает контроль над собой. Он был самим собой, а не жертвой необоснованного страха, который, возможно, был выдуман его слишком богатым воображением. Он с искренним удивлением почувствовал, как крепкая рука Уолдена Слейтера легла ему на плечо, подталкивая его вперед. Теперь, придя в себя, он возобновил изнурительный путь.

Это Новая Англия, подумал он. Это уставшая земля забытых первопроходцев. Это земля машин, обувных фабрик, консервов и коньков. Это все материальное, удручающее, «современное» и непривлекательное. Это земля тощих ферм и голодных ртов. Это земля гудящих коммерческих городов, крупного бизнеса, Нового дня. Но это еще не все. Что, если вся эта сверкающая коммерческая цивилизация — не более чем огромная раковина, многолетняя окаменелость, под которой скрывается старые языческие безумия, ставшие следствием пуританских репрессий? Что, если древнее дионисийское начало не исчезло, а осталось, подобно зловещему [Стр. 254]Чудовище в глубокой пещере, выжидающее своего часа? Предположим, что Майский столб в Мерри-Маунте и Сабаот ведьм в Салеме возродятся, что приведет к катастрофическим последствиям из-за их длительного подавления. Не может ли гудящий ветер говорить: «День наступает! Черный человек идет! Майский столб в Мерри-Маунте снова будет установлен на месте фабрики! Ведьмы и колдуны будут править!» Города должны быть разрушены, потому что эта огромная оболочка цивилизации — не более чем картонная поделка, и только древние фурии и инстинкты, которые имеют значение в долгосрочной перспективе!» Дрим позволил своему воображению разыграться, пока они с Уолденом Слейтером бродили по лесу. Он прекрасно осознавал причудливость и невероятность своих мыслей, но они, казалось, служили предохранительным клапаном для чувств, которые бурлили в нем.

Уолден Слейтер внезапно схватил его за запястье огромной цепкой рукой. Он отвёл молодого доктора в сторону, и в этот момент Дрим заметил крошечный мерцающий огонёк впереди них — жёлтую искорку, которая то исчезала за деревьями, то появлялась снова. Фермер не сбавлял темп, но шёл быстро, и Дрим заметил, что его походка стала напряжённой. Огонёк мерцал впереди них, и они приближались к нему. Он увеличивался в размерах, и не успели они пройти и многих шагов, как Дрим, напрягая зрение, понял, что это фонарь Его несла темная фигура. В то же время он осознал, что есть и другие фигуры [Стр. 255]бесшумно пробираясь сквозь деревья. Он даже услышал приглушенное бормотание где-то справа от себя. Все еще держа молодого доктора за запястье, Уолден Слейтер свернул налево, и они обошли качающийся фонарь. Не сводя глаз с фонаря, они поравнялись с ним, прошли мимо, и тут Уолден Слейтер вскрикнул, налетев на вяло двигавшуюся фигуру в тени огромного раскидистого дерева. — В Дагоне, — произнес низкий голос. К Дриму пришло озарение. Спокойно приглушенным голосом он ответил: «Ради Учителя». Фигура растворилась в темноте среди деревьев. Они шли вперед, и Дрим чувствовал, как пальцы Уолдена Слейтера одобрительно сжимают его запястье. Земля становилась все более болотистой, и их ноги увязали в мягком грунте. Молодой доктор подозревал, что они приближаются к той части Брайони-Вуда, которая переходит в Ниггерское болото, и что их цель уже не так далеко. Уолден Слейтер, похоже, чувствовал то же самое, потому что его шаг автоматически ускорился. Теперь они шли быстро, их ноги издавали отчетливый чавкающий звук, когда они отрывали их от илистой земли. Наклон становился все более крутым, и по мере того, как он увеличивался, двое мужчин оказались вброд через довольно большие лужи и высокий колючий тростник, который цеплялся за их ноги. Их ноги все глубже погружались в слякотную жижу, и время от времени в темноте позади них раздавалось сонное кваканье лягушки.

[Стр. 256]

Несмотря на то, что теперь идти было труднее, приходилось с трудом поднимать одну ногу за другой, усталость, казалось, покинула Дрима. Он был как нетерпеливый охотник, взявший след, когда добыча уже почти в поле зрения. «В любой момент, — думал он, — я могу свернуть за угол и увидеть кольцо тусклых фонарей вокруг огромного камня и понять, что мое путешествие подошло к концу и что я увидел то, чего не видел ни один чужестранец в этой долине». Эта мысль воодушевляла его. Как и воспоминание о том, что он проходил мимо других загадочных фигур в Бриони Вуд, потому что это означало, что Он надеялся, что не опоздал и что Дебора будет цела и невредима, когда он доберется до Дагона. Он не знал, как вызволить ее из рук фанатиков, собравшихся на болоте, но отчасти полагался на мастерство молчаливого Уолдена Слейтера, а отчасти — на вдохновение момента. Способ найдется, потому что он сам его найдет. Ему было приятно думать, что теперь в его сердце нет страха, что его разум прояснился, а нервы успокоились. Он избавился от безумия в Бриони Вуд, и это было хорошо. В нем не было ничего, кроме ясного пламени решимости.

Уолден Слейтер прижался губами к его уху.

«Мы еще не совсем на болоте, — сказал он. — Там есть дорога. Нам нужно ее найти».

Он развернулся и начал быстро идти под прямым углом к их предыдущему маршруту. Дрим последовала за ним.

Казалось, что вокруг нет ничего, кроме болотистой местности, и в некоторых углублениях скользкая вода доходила им до [стр. 257]колен. Моросящий дождь продолжал хлестать их.

— Надо было идти за фонарём, — тихо сказала Дрим.

— Мы без труда найдем дорогу, — ответил Слейтер.

Несколько минут они пробирались по воде и грязи, а затем Уолден Слейтер удовлетворенно выругался. В тот же момент Дрим выбрался из вязкой грязи на твердую поверхность. Снова повернув в ту сторону, куда они шли раньше, двое мужчин двинулись по этой возвышенности, которая, казалось, тянулась длинной узкой лентой в темноту перед ними. Это была дорога, и она вела в Дагон. Впереди на некотором расстоянии они увидели покачивающийся фонарь, а оглянувшись, Дрим заметил еще один. спускались с возвышенности, на которой стоял Бриони Вуд. Перед ними и позади них были фермеры, и единственный способ избежать встречи с ними — свернуть в болото по обе стороны узкой дороги. Уолден Слейтер, словно отвечая на незаданный вопрос Дрима, сказал:

«С обеих сторон грязь по пояс. Не съезжай с дороги».

Деревья поредели, хотя несколько гротескно искривленных стволов выступали из темноты. Мрачное свечение в небе разливалось по длинному пустынному пространству, но было недостаточно ярким, чтобы молодой доктор мог что-либо разглядеть с достаточной точностью. Все, что [стр. 258]Все, что он мог видеть, — это огромные неподвижные бесформенные тени, туши, присевшие на корточки на болотистой земле, словно доисторические звери. Днем они, вероятно, превратились бы в нечто не более угрожающее, чем кусты. Но сейчас в них было что-то зловещее. Они сидели на огромных корнях и наблюдали, как двое мужчин идут по узкой насыпной дороге, проложенной через затопленную местность. Дрим почти мог представить себе огромные сонные веки, под которыми скрываются неподвижные глаза. Его не пугали и не трогали собственные мысли. Вместо волнения — медленное течение крови решимость текла по его холодным венам. Он поднял руку, убрал со лба мокрые спутанные волосы и потер напряженные глаза. Он чувствовал, каким застывшим было его лицо, как углубились морщины на щеках, как напряженно сжалась челюсть. Он не мог разглядеть лицо Слейтера в обманчивом свете дождя, но представлял, что оно такое же застывшее, как и его собственное, и отражает решимость, которая станет безжалостной и непоколебимой, когда придет время действовать.

III

Наконец-то мы добрались до Ниггерского болота. Темная дорога тянулась, как карандашная линия, через ровное пространство, где на дождливом ветру колыхалась однообразная поросль тонкого тростника. Тростник шуршал, издавая тихий плещущийся звук, который наполовину заглушался усиливающимся ветром. Дождь по-прежнему лил уныло, холодными крупными каплями, сводя с ума своей неумолимой равномерностью.[Стр. 259] Дрим больше не чувствовал дождя, потому что его тело, промокшее до нитки и окоченевшее до мозга костей, потеряло всякую чувствительность. Даже ноги его онемели. Он следовал за Уолденом Слейтером, как человек в трансе. Но его сознание было ясным. Хотя он не ощущал ничего физического, он понимал, что его мозг проясняется и готов к быстрым действиям. Это было похоже на живой разум в мертвом теле. Именно этот живой интеллект заметил, еще раньше флегматичного Уолдена Слейтера, что покачивающийся фонарь впереди них остановился. Молодой доктор коснулся фермер хлопает его по руке.

— Смотри! — прошептал он. — Мужчина впереди остановился.

Оба остановились как вкопанные и с некоторым беспокойством посмотрели на неподвижный свет. Дрим оглянулся и увидел, что свет, который следовал за ними, неуклонно приближается. Он вспомнил предупреждение Уолдена Слейтера: «По обе стороны грязь по пояс».

— Что нам делать? — прошептал он Уолдену Слейтеру, указывая на приближающегося незнакомца позади них. Фермер ничего не ответил, но немного расстегнул пальто и ослабил хватку на револьвере за поясом. Он взглянул сначала на неподвижный огонек впереди, а затем на приближающийся огонек позади. После этого он задумчиво сплюнул в болото рядом с собой.

«Мы не хотим поднимать шум, пока не найдем Дебору», — мягко сказал он.

[Стр. 260]

Не успел он договорить, как неподвижный фонарь перед ними начал двигаться в обратном направлении. Он приближался к ним спереди, в то время как другой фонарь приближался к ним сзади. Теперь они оказались между двух огней.

— Может, нам удастся скрыть лица, — прошептала Дрим. — Может, мы сможем пройти мимо них, как прошли мимо тех парней в Бриони Вуд.

— Возможно, — уклончиво ответил Уолден Слейтер.

— Может, выйдем на болото? — вдруг спросила Дрим.

Уолден Слейтер покачал головой.

«Ты больше никогда не сможешь из этого выбраться», — сказал он.

Свет впереди них возвращался на десять-двенадцать ярдов по своему пути, а затем внезапно исчезал справа, полностью пропадая из виду. Уолден Слейтер крякнул.

«Они не заметили перекрестный путь, — сказал он. — Нам повезло».

Он двинулся вперед, ускоряя шаг настолько, насколько позволяла неровная дорога. Дрим, внезапно избавившийся от напряжения, которое держало его, как сжатую стальную пружину, ловко последовал за ним. Удивительно, как он освежился после этой короткой остановки. Он даже забыл о фонаре, который следовал за ним по пятам, возможно, в пятидесяти ярдах позади, в дождливом мраке, словно танцующая мошка в обманчивом воздухе. Дорога немного понижалась по мере их продвижения вперед, и вскоре Дрим заметил, что по обеим ее сторонам растут низкие кусты, которые становились выше [стр. 261]Они шли, спотыкаясь, по все более неровной местности. Они вступали в очередной лесной массив, на этот раз, без сомнения, в центре болота. Деревья вырастали из тумана, и дорога приобрела вид воронки, которая сужалась прямо перед ними. Уолден Слейтер шел очень медленно, осматривая кусты справа от дороги. Вскоре туманный свет исчез за вьющимися кустарниками и деревьями, и фермер тихо выругался себе под нос.

«Куда делся этот фонарь?» — спросил он у ночи в целом. Дрим не стал отвечать, а опустился на землю и стал ощупывать ее в поисках возможных следов.

— Так ничего не найдешь, — невежливо сказал фермер. Он брел, держась близко к кустам, иногда пробираясь сквозь них, чтобы вовремя остановиться и не свалиться в трясину, из которой вырастали мокрые заросли. Теперь было совсем темно, и они ничего не видели перед собой. Дрим, подняв руку на расстоянии фута от лица, ничего не разглядел. Они оказались в аллее из невысоких деревьев и кустов, которые смыкались над их головами.

— Фонарь вернулся сюда, — пробормотал Уолден Слейтер. — Клянусь в этом.

Он развернулся на каблуках и пошел обратно.

— Смотри! — прошептала Дрим.

Фонарь, который следовал за ними, теперь был менее чем в тридцати ярдах от них. Он приближался [стр. 262]Фонарь медленно приближался, его тусклый огонек освещал небольшой круг молочно-белой дымки. Кто его нес и сколько человек было в группе, разглядеть было невозможно. Уолден Слейтер остановился на обочине, и Дрим замер рядом с ним. Фонарь приближался нарочито медленно, что указывало на то, что человек, который его нес, шел очень медленно. Незнакомец или незнакомцы, очевидно, изучали правую сторону дороги, как это делали Уолден Слейтер и Дрим, в поисках входа на болото, скрытой дороги, которая увела бы их в сторону от главной тропы.

«Если они проедут мимо дороги, то не проедут мимо нас», — пробормотала Дрим.

Фермер ничего не сказал, а молча ждал, что будет дальше. Когда фонарь оказался в десяти ярдах от них, он на мгновение замер, а затем исчез. Уолден Слейтер медленно пополз вперед. Дрим следовал за ним по пятам. Добравшись до того места, где исчез фонарь, фермер подошел и пошарил рукой по земле. Его рука наткнулась на обугленный ствол дерева. Он крякнул и перешагнул через него, едва не поскользнувшись на крутом склоне, но удержал равновесие на узкой полоске твердой почвы. Фонарь совсем исчез, но фермер и Дрим, осторожно ступая, обнаружила, что крошечная тропинка, по которой они шли, плавно изгибается. Теперь они шли очень тихо, ступая как можно осторожнее по тропинке, покрытой мокрыми опавшими листьями, пролежавшими здесь много сезонов. Инстинкт подсказывал им, что они приближаются к [Стр. 263]конец их пути, что скоро наступит время для любых действий, которые они могли бы предпринять. Дрим на мгновение захотел спросить фермера, что тот собирается делать, но подавил это желание, чувствуя, что Слейтер сейчас хочет тишины. Как два индейца, они крались вперед сквозь кусты и небольшие деревья, тревожа лишь редких лягушек, уныло квакавших в болоте вокруг них. В их ноздри ударил затхлый запах гниющей растительности, покрытой зеленой ряской воды, нарушенной проливными дождями, и разлагающихся животных.

Через несколько минут ходьбы подлесок поредел настолько, что сквозь него стало видно бледное отражение облачного неба. Дождь практически прекратился, и непрекращающаяся морось сменилась редкими крупными холодными каплями, которые летели им в лицо. Однако с немногих деревьев все еще капало, и всякий раз, когда неровная дорога заставляла их натыкаться на кусты, они покрывались крошечными неприятными каплями. Впереди они то и дело мельком видели крошечный фонарик, который тут же исчезал. Дорога повернула и пошла вдоль узкой полоски возвышенности. Что-то твердое и холодное укололо босую ногу Дрима, и он наклонился, чтобы поднять это. Поднеся предмет к тусклому свету, он смог смутно его разглядеть. У него вырвалось удивленное и взволнованное восклицание, и он повернулся к Уолдену Слейтеру, который остановился.

— Смотри, — сказал он, протягивая предмет фермеру.

Уолден Слейтер медленно повернул его в своих больших [Стр. 264]мокрая рука. Его длинная верхняя губа опустилась, когда он узнал ее, и он без слов вернул ее Дриму. Молодой доктор снова уставился на нее. Это была брошь. Брошь с изящной камеей в виде козлиной головы. Брошь Деборы. Брошь, которую он видел на ее груди в тот вечер, когда они гуляли по тихой улице Мальборо и так много рассказали друг другу. Значит, она прошла вперед и уже была в месте под названием Дагон. Теперь нельзя было терять время. Уолден Слейтер, который не проронил ни слова, Он шел так быстро, как только мог, по узкой и неровной дороге. Дрим следовал за ним по пятам, а иногда и рядом, когда позволяла дорога. Он не отставал от фермера.

Они снова оказались среди деревьев. Молодой доктор никогда раньше не представлял себе, насколько обширно Ниггерское болото. Он всегда представлял его как небольшую ограниченную территорию с отвратительной водой и гниющими кустами, но теперь понял, что оно занимает огромную площадь. Либо оно было очень большим, либо обманчивая тропа, по которой они шли, закручивалась вокруг него по спирали. Возможно, они обогнули Дагон. Возможно, эта тропа была лабиринтом, который водил невежественного странника кругами, пока по какой-то счастливой случайности он не разгадал загадку и не вышел к центру. As Дрим упорно трудился, и его воображение рисовало в темной пустоте вокруг них первых потомков беглых салемских ведьм, которые поселились в этой части света. [Стр. 265]Он представил себе целую плеяду молчаливых мужчин с безумным взглядом, в шляпах с остроконечными тульями, мешковатых бриджах, домотканых чулках и туфлях с квадратными носами и пряжками, бредущих по этой древней дороге. На плечах они несли тяжелые мушкеты с раструбом и подставки, на которые ставили мушкеты, когда стреляли по врагам. С их плеч свисали пороховницы и мешочки с круглыми пулями. Были там и женщины, остролицые, с ястребиными носами, в белых чепцах и тускло-серых платьях. Они спешили куда-то и истерически смеялись над бурей, потому что в те времена не было места секретам и поводам для Тишина в нетронутой глуши, и никто не наблюдает за ними, кроме худощавых индейцев в набедренных повязках из оленьей шкуры, с их гордыми свирепыми лицами, увенчанными косичкой и индюшачьим пером, выглядывающими из-за деревьев в суеверном изумлении. Испуганные олени ломанулись сквозь подлесок, а бурые медведи удалились от света факелов и старомодных фонарей. Все это умерло, было стерто Временем, исчезло в небытии мертвой и неписаной истории.

Затем, спустя десятилетия, десятилетия и еще раз десятилетия, Урия Кэрриер по картам в своей черной книге нашел затерянное место под названием Дагон и стал воздействовать на дремлющие инстинкты окружавших его людей, взывая к безумию, которое таилось в их подсознании, и снова приводя их к тайному камню и месту, где покоились рассыпавшиеся кости. Вероятно, он обещал им власть над их днями,[стр. 266]власть над волей и уничтожение врагов, радость от освобождения самых темных инстинктов. На первый взгляд это казалось невозможным, как какая-нибудь безумная сказка, порожденная больным воображением, и все же это должно было быть правдой, потому что вот он, здравомыслящий врач из XX века, бредет через гнилую растительность неизведанного болота в поисках безумца и фанатичных умов, которых он освободил от благостной узды разума. Это было похоже на кошмар.

Уолден Слейтер резко остановился. Дорога стала немного шире, и теперь они шли в ряд. Деревья вокруг них были внушительных размеров, а земля справа и слева казалась выше и тверже той, по которой они пробирались последние полчаса. Дрим вообразил, что они добрались до своего рода острова посреди болота. Его уверенность усилилась, когда, осмотревшись по сторонам, Вальден Слейтер сошел с дороги и начал медленно продвигаться по деревья. Земля под его ногами казалась мягче, чем можно было бы ожидать в безопасном месте. Но молодой доктор следовал за ним с готовностью. Его босые ноги по щиколотку утопали в мягком иле, но, следуя примеру Уолдена Слейтера и держась ближе к стволам деревьев, он обнаружил, что идти не так уж трудно. Теперь они оказались в густом лесу, где тонкие деревья росли прямо из влажной почвы, почвы, в которой [Стр. 267] гниющие пни, обугленные молнией, и разбросанные валуны затрудняли быстрое продвижение. Валуны казались необычными, и Дрим заинтересовался ими. Возможно, они свидетельствовали о наличии пласта горных пород, отрезка какого-то доисторического ледника, который возвышался над болотистой почвой. Уолден Слейтер шел осторожно, стараясь не наступить на сухие ветки и не прорваться сквозь мелкий подлесок, растущий между стройными деревьями. Дрим следовала его примеру.

Они шли по этому лесу всего несколько минут, когда молодой доктор заметил слабое свечение среди деревьев, стоявших перед ними. Он инстинктивно прибавил шагу и вскоре оказался на несколько футов впереди Уолдена Слейтера. Фермер упрямо тащился вперед, не выказывая ни волнения, ни беспокойства. Дрим, сжимавший в руке брошь Деборы, уже собирался броситься бежать, спотыкаясь, когда жилистая рука фермера дернула его за плечо назад. Немного раздосадованный, но осознающий мудрость упрека, молодой доктор поравнялся с фермером. Не сбавляя темпа, они двинулись вперед, к слабому свечению, которое заметно усиливалось по мере их приближения. Дождь совсем прекратился, даже крупные редкие капли исчезали в ночном тумане. За те несколько минут, что Дрим крался вперед рядом с фермером, в его голове промелькнула дюжина с лишним мыслей: планы спасения, схемы атаки, возможные тактические приемы. [Стр. 268]Они ворвались в толпу фермеров, и пока Уолден Слейтер отгонял их угрозами, размахивая револьвером, он мог схватить Дебору и сбежать с ней по изнурительной дороге, по которой он ехал почти час? Что они могли сделать против дюжины или более безумных мужчин? Он хотел спросить Уолдена Слейтера, что тот думает, но фермер был так явно настроен на молчание, что он не рискнул произнести ни слова. Теперь свечение было довольно ярким и, казалось, исходило из впадины за ними, скрытой от глаз. тесные стволы деревьев. В этой лощине было много фонарей и много людей. Дебора тоже была там. Возможно, в этот самый момент она участвовала в нечистых обрядах, которые там проводились. Молодому доктору казалось, что прошла целая вечность, пока они медленно и бесшумно пробирались через последнее кольцо деревьев, осторожно переступая через выступающие валуны, гниющие ветви и трухлявые пни. Уолден Слейтер теперь держал в руке револьвер. Оставив позади последние деревья, они вышли на открытое пространство и оказались лицом к лицу с желтым сиянием невидимого света, который образовывал Странный цветной веер на фоне молочной атмосферы. Они поползли вверх по наклонному склону к кольцу низких переплетенных кустов. Приглушенный гул голосов достиг их напряженных ушей. Уолден Слейтер осторожно отодвинул одну из ветвей кустов, у которых они теперь лежали, и высунул голову. На секунду [Стр. 269]он посмотрел вниз. Затем он отстранился и, приблизив губы к уху Дрим, сказал:

— Это место называется Дагон.

Молодой доктор, чувствуя, как бешено колотится его сердце, подкрался к кусту, отодвинул ветку, наклонился и посмотрел вниз.

[Стр. 270]

Глава Десятая

Я

Он вглядывался в пустоту, заполненную изменчивыми формами, движущимися фигурами, которые были лишь темными пятнами на фоне фонарей. Лица проплывали и снова появлялись перед его любопытным взором, замирали, наклонялись вперед, поворачивались, тянулись друг к другу, исчезали, и проходило несколько минут, прежде чем он мог разглядеть их, узнать в них человеческие лица, которые он когда-то безучастно рассматривал на тихих улочках Мальборо. Он не ожидал увидеть столько света, столько движения. Когда его глаза привыкли к увиденному, он начал воспринимать происходящее целиком, почти как картина, составные части которой можно рассмотреть, а затем разложить по местам. Он почувствовал, как Уолден Слейтер подкрадывается к нему из кустов, но не подал виду, что понял, что происходит, а лишь слегка изменил положение, чтобы фермер тоже мог видеть, что творится в ложбине. Со своей стороны, он был сосредоточен на происходящем перед ним, жадно высматривая одно лицо среди многих, и подсознательно обдумывал, что ему делать, когда он его увидит. Яма была большой и ровной. [Стр. 271]Земля, по которой шли эти люди, была темной и твердой. На ней не было ни травы, ни каких-либо других растений. Она простиралась, как черный ковер, до кольца кустов, окружавших ее со всех сторон. Это был естественный амфитеатр, арена, образовавшаяся случайно. Вокруг этого участка черной земли располагалась цепочка фонарей, около двадцати штук, которые были расставлены через равные промежутки и освещали пространство, словно это была сцена, а фонари — софиты. Желтые лучи устремлялись вверх, освещая нижние части лиц и искажая их. Подбородки и ноздри и нижние части скул были неестественно освещены этим неестественным светом. В центре впадины возвышался большой камень с плоской вершиной, высотой, пожалуй, в пять футов. Это был черный камень, блестящий от влаги, от дождя, который непрерывно лил на него весь день и всю ночь. В этом камне было что-то зловещее, что-то нечистое, и молодой доктор изучал его с сильным отвращением. Его склизкие черные бока были похожи на кожу какой-то огромной ужасной жабы, гладкую, но усеянную отвратительными бородавками, которые отражали свет. из фонарей и швырнул их обратно в туманную ночь. Дрим задумался, правда ли, что в темной почве под этой скалой, которая казалась такой неподвижной, словно время поместило ее в центр этого тайного амфитеатра, покоятся истлевшие кости. Скала казалась такой же древней, как сама вечность. Казалось, она незыблемо вросла в землю. И все же это был, несомненно, Дьявольский камень, и с его влажной, похожей на жабью, поверхности проповедовал Черный человек. [Стр. 272]его богохульные проповеди в былые времена служили отправной точкой для оргиастических литургий Сабаофа и Шабаша. Сейчас у камня никого не было. Он зловеще возвышался над впадиной, как нечто, чего следует избегать. «Скала веков». Да, это была Скала, о которой говорил Джордж Берроуз, монотонно напевая старую церковную мелодию.

Взгляд Дрима скользил по лицам, мелькавшим в низине. Там было, наверное, человек двадцать, все мужчины. Низкий гул их приглушенных голосов отчетливо доносился до него. Они медленно ходили, плотно прижимая плащи к своим высоким телам, их тяжелые сапоги громко стучали по темной земле. Что-то лихорадочное и сдержанное в их движениях придавало происходящему напряженность. Они казались неуверенными в себе, немного истеричными и отчаянно пытались скрыть истерику, которая будоражила их кровь. Это действовало им на нервы. Здесь было сомнение, болезненное сомнение, которое отрицало само себя. Серьезные лица безучастно смотрели друг на друга, а запавшие фанатичные глаза блестели в свете фонарей, как мокрые жуки. Молодой доктор наблюдал за одной высокой фигурой, которая без устали ходила кругами в пределах круга, освещенного фонарями, не останавливаясь ни перед кем, но, очевидно, движимый внутренним беспокойством, которое не давало ему остановиться. Когда мужчина проходил недалеко от того места, где прятался молодой доктор, он узнал в нем Бидуэлла, фермера, чьи земли граничили с его собственными. Уэсткотт направляется к реке Саккарак. Бидуэлл [Стр. 273]Его рот двигался непрерывно, как будто он что-то быстро говорил сам с собой. И теперь, когда глаза Дрима привыкли к происходящему, он узнавал все больше лиц. Там были Лейси, почтмейстер и владелец универсального магазина, похожий на аиста мужчина с горбатым носом, и Уиншип, один из членов городского совета, коренастый, встревоженный и немного растерянный, и Титубит, темнокожий фермер с ястребиным носом, в жилах которого, как говорили, текла индейская кровь, и Кори, загорелый седовласый владелец «Угодий Кори» на нижней дороге. Дрим в свое время встречался со всеми этими людьми. от легких недомоганий, и теперь он смотрел на них с недоверчивым изумлением, полуподозревая, что в любую минуту вся эта сцена растворится в воздухе, и он проснется в постели в поту от кошмара. Но они были здесь, и другие, чьи лица он смутно узнавал, но чьи имена не помнил. Он не мог найти себе места, нервно расхаживая по темной лощине, беспокойно и с подозрением ожидая, что вот-вот случится что-то дурное, движимый каким-то демоном наследственного безумия, который пробудился в их крови и разуме после долгих лет сна. Дрим пригнулся еще ниже Он стоял в кустах и внимательно наблюдал за ними. Его немногочисленная одежда промокла насквозь, холодный ветер дул ему в спину, но пульс бился достаточно часто, и по его промокшей коже пробегала дрожь возбуждения. Рядом с ним он чувствовал тяжелые плечи Уолдена Слейтера.

Все это было психологической загадкой, чем-то вроде [стр. 274]распутывалось на досуге и объяснялось после события. Какая-то сила заставила этих людей выйти из привычной молчаливой жизни и посмеяться над древним суеверием. Легенда с необычайной яркостью прошла сквозь века, и воля безумца вернула ее к ужасной жизни. Старые порывы, слишком сильные, чтобы им сопротивляться, вырвались на свободу, и они следовали этим порывам с подозрением, но безоговорочно. Дрим изучала лицо Кори и удивлялась. Седовласый, почти благочестивый на вид фермер медленно расхаживал по дому, тихо переговариваясь сам с собой. Лейси поднял свой круглый неровный нос, словно волк, собирающийся завыть на луну. Лихорадка нарастала, и движения мужчин становились все более быстрыми и резкими. Они выжидающе оглядывались по сторонам, и их руки дрожали. Желтые фонари отбрасывали на кусты фантастические световые пятна, цветные блики, которые мерцали на влажных ветках.

У Дрима внезапно перехватило дыхание. Из-за черного камня бесшумно, почти незаметно появился Джеффри Уэсткотт. Он стоял, наблюдая за десятком мужчин бесстрастными темными глазами, следя за их движениями, пока они расходились в разные стороны, ничего не говоря, ожидая, когда они его заметят. Группа тут же подошла к нему и остановилась в нескольких футах от Чертова камня. Они молча собрались полукругом, повернувшись спиной к Дриму и Уолдену Слейтеру. Уэсткотт холодно наблюдал за ними. Когда они описали полукруг и замерли, он [стр. 275]взобрался на вершину черного скользкого камня. Стоя так, на высоте полутора метров, Дрим прекрасно видел его — коренастую фигуру, полностью облаченную в черное, с слегка склоненной раздвоенной головой. Желтый свет фонарей падал на нижнюю часть его лица — выбритый подбородок и тяжелые скулы. В руках он держал квадратную черную книгу, которую медленно поднял. Люди перед ним, казалось, вздохнули и отступили. Уэсткотт целую минуту держал эту книгу высоко в воздухе. Затем он пристально вгляделся в туманный ночной воздух и воскликнул сдавленным хриплым голосом:

— Асмодей! Асмодей!

Мужчины стояли неподвижно, слегка наклонив головы вперед, словно прислушиваясь. После секундного молчания Уэсткотт сказал:

«Он стоит у Дагона. Он входит в меня».

Его массивное тело содрогнулось, и черная книга выскользнула из его руки, с глухим стуком упав на каменную поверхность.

Дрим, прислушивавшийся так же напряженно, как и мужчины, не слышал ничего, кроме редких капель дождя, падавших на верхушки деревьев, и ветра, который их раскачивал, — хриплого вздоха ветра, похожего на хриплое дыхание великана. Ему хотелось крикнуть: «Дурак! Здесь нет ничего, кроме ночных звуков!» Однако вид Джеффри Уэсткотта завораживал его. Лицо фермера озарилось зловещей улыбкой, его глаза блестели и плясали в свете фонаря, а тяжелые руки были сжаты перед собой. В нем чувствовалась напряженность [Стр. 276]Его массивное тело напряглось, и он, казалось, стал расти, увеличиваться в размерах, пока Дрим не перестал понимать, какого он роста — шесть футов или двенадцать. Это была иллюзия, но иллюзия настолько правдоподобная, что молодой доктор инстинктивно понял, как легко Уэсткотт может запугать этих суеверных фермеров, которые стояли перед ним с напряженным ожиданием на обветренных лицах, со сжатыми руками и заметно дрожащими телами. Это было внутреннее преображение зла. Ничто, кроме самой непоколебимой веры в себя, в свои силы, не могло бы этого вызвать. Фермер Теперь он был в экстазе, в подвижном и говорящем трансе. Он поднял руки к небу. Тем же сдавленным хриплым голосом он воскликнул:

«Приди к нам, Асмодей! Приди к своему наследию! Разве мы не были проданы тебе по кровному договору жителями Салема двести тридцать лет назад? В дремучем лесу ты принял нас и заключил с нами договор. Мы отреклись от всех других богов, кроме тебя, ибо ты был вечной волей человека. Хотя мы спали на протяжении многих поколений, древний договор все еще в силе. Под этой скалой покоятся кости, свидетельствующие о нашем существовании. Кости взывают к тебе, Асмодей. Мы взываем к тебе.

По группе внимательных мужчин прокатился ропот, похожий на вздох.

«Болью в костях мы взываем к твоей силе», — воскликнул Уэсткотт.

«Мы взываем к твоей силе, ибо болят наши кости», — пробормотали мужчины.

[Стр. 277]

«Тайной главой Священной Козы мы взываем к твоей силе», — снова воскликнул фермер.

«Тайной главой Священной Козы мы взываем к твоей силе», — повторили мужчины.

Молитва продолжалась.

«Во имя Чёрной книги, которой владели наши отцы, мы взываем к твоей силе».

«Во имя Черной книги, которой владели наши отцы, мы взываем к твоей силе».

«Скрытым Ликом в скале мы взываем к твоей силе».

«Скрытым Ликом в скале мы взываем к твоей силе».

«К раздвоенному копыту, что бродит во тьме, взываем мы. К твоей силе».

«К Расколотому Колену, что ходит во тьме, мы взываем о твоей силе».

«На Забытой дороге, по которой шли наши отцы, мы взываем к твоей силе».

«На Забытой дороге, по которой шли наши отцы, мы взываем к твоей силе».

«О Асмодей, дай мне мою цель».

«О Асмодей, дай мне мою цель».

На лбу Джеффри Уэсткотта выступили капли пота. Его тело сильно дрожало. Он громко закричал:

— Асмодей! Жанико!

На его губах появилась тонкая белая пена, а лицо исказилось. Фермеры перед ним возбужденно раскачивались [стр. 278] из стороны в сторону, и внезапно один из них, совсем еще мальчик, закричал и упал на мокрую землю, вцепившись когтями в черную почву.

— Ай! Ай! — закричал мальчик, его белое лицо моталось из стороны в сторону, а глаза были крепко зажмурены. Уэсткотт спрыгнул со скалы и на мгновение опустился на колени рядом с мальчиком. Затем он поднял его и отнес к большому камню, положив рядом с черной книгой. Фермеры бросились вперед, некоторые стонали, все дрожали, словно в сильнейшем ознобе. Их руки были вытянуты и тряслись.

Дрим с изумлением наблюдал за церемонией, отмечая, что Уэсткотт силой своей воли, по всей видимости, довел этих людей до мистического исступления, близкого к состоянию транса. Теперь они безоговорочно поверят всему, что он скажет, потому что их индивидуальность утрачена и они превратились в безумную толпу. Молодого доктора удивила стремительность всего происходящего. Потом он понял, что эти люди собирались здесь уже какое-то время, что всепоглощающая чувство беспомощности, заложенное в их крови, ослабляло их силы Сопротивления не было, и властная натура Уэсткотта задолго до этого лишила их независимости и здравого смысла. Они были отравлены и истеричны.

Уэсткотт стоял рядом с одержимым мальчиком, положив руку на вздымающуюся грудь жертвы. Он обвел полукруг блестящими глазами, обнажив в улыбке желтые зубы — желтые, как пламя фонарей.

[Стр. 279]

— Он спит, — сказал он, указывая на мальчика, — он спит в объятиях Учителя. Дагон наполнен Учителем. Земля кричит, а кости дрожат.

Не успел он договорить, как сцена погрузилась во тьму, и порыв ветра дунул с такой силой, что пламя фонарей за тяжелыми стеклянными защитными решетками колыхнулось. Это было похоже на внезапное появление тучи, резкое затмение в ответ на торжественную речь Уэсткотта. На мгновение это парализовало наблюдавшего за происходящим доктора, и по его спине пробежал ледяной озноб. Он почувствовал приближение чего-то огромного, бесформенного, черного и неисправимо злого, чего-то, что было за пределами описания и зрения, что заполняло пустоту. Казалось, чья-то мягкая рука осторожно коснулась его лица А потом, без всякого предупреждения, острые когти впились ему в затылок. На мгновение он застыл, не смея пошевелиться. Он яростно боролся с непреодолимым желанием закричать. Затем, собрав всю свою волю в кулак, он осторожно поднял руку и оттолкнул колючую ветку куста, которую порыв ветра пригнул к его шее. Волна облегчения прокатилась по его усталому мокрому телу, и, когда он почувствовал, как освобожденная кровь пульсирует в его артериях, порыв ветра стих, а пламя фонарей подняло свои плоские желтые копья. Он подумал Он и сам не подозревал, как легко воображение может управлять нервами. Это была бурная катастрофа. Великим врагом был страх — страх перед неизвестным, страх перед более сильной волей, страх перед бабушкиными сказками, которые тысячелетиями служили средством самозащиты от таинственного[Стр. 280] явления, поселившиеся в слабом смертном теле. В жизни нет безопасности, кроме как в намеренной борьбе со своими страхами. Что ж, он подавит эти недостойные спазмы и преодолеет ужас этих жестоких приемов. Он снова сосредоточил весь свой разум на происходящем.

Бездыханный мальчик на Чертовом камне перестал судорожно дышать. Его грудь больше не вздымалась и не опускалась. Вместо этого он, казалось, спокойно спал. Уэсткотт, просунув руку под голову мальчика, приподнял его, и бледное лицо без сознания с закрытыми глазами слепо уставилось на собравшихся фермеров. На мгновение рука Уэсткотта легко коснулась белого лба мальчика. Затем он сказал:

«Едины ли вы с Именем?»

— С помощью Имени, — ответил мальчик. Его голос был высоким и чистым.

— Учитель с вами? — продолжал Уэсткотт.

— Со мной, — ответил мальчик.

— Он что-то говорит? — продолжил фермер.

— Говорить, — повторил мальчик.

Фермеры жадно слушали, хотя их тела по-прежнему медленно раскачивались из стороны в сторону. Время от времени кто-то из них тихо постанывал, как будто ему было больно.

— Что ты видишь? — спросил Уэсткотт. Его собственные глаза были закрыты, и он, похоже, переживал бурную ментальную реакцию.

[Стр. 281]

— Вот видишь, — сказал мальчик.

Наступила пауза, во время которой ветер тихо шумел в кронах деревьев и кустах, а редкие крупные капли дождя падали в тени. Рот мальчика беззвучно открывался и закрывался. Он приподнял одну руку. Его горло пульсировало. Затем тем же ясным голосом, каким он говорил все это время, он сказал:

«Кости сдвигаются. Пыль собирается. Я вижу скелет. Плоть выходит из тьмы, словно армия белых муравьев, и облепляет кости. Тело лежит под камнем. Оно открывает глаза и поднимает руки. Это тело говорит со мной».

Он замолчал. Фермеры выжидающе смотрели на него. Губы мальчика снова зашевелились. На этот раз из его рта раздался поразительный голос мужчины с низким тембром. Это был словно мощный голос, доносящийся из гробницы, и он привел Дрима в ужас.

«В Дагоне мы установили Скалу для детей наших детей. Мы прошли сквозь густые заросли, и люди в перьях наблюдали за нашими кострами из темноты за пределами световых колец. Мы пировали и танцевали на целине, а Хозяин шел перед нами с улыбкой на лице. Мы воздвигли наши деревья-крыши в долине без дверей, и наши костры взметнулись к чужому небу. Когда луна взошла над самыми дальними холмами, мы прошли длинный путь к Скале и танцевали перед Хозяином». Мы били в тарелки и барабаны. Мы свистели и выкрикивали непристойности в адрес обнаженных женщин которые смеялись в кустах. Мы ощущали лихорадку жизни [Стр. 282]Мы были непокорны и горды, и знали, что с нами все будет хорошо. Мы были непокорны и горды, и владели временем. Мы пожирали наших врагов, ибо воля Хозяина была нашей волей. Мы не ставили границ жизни, ибо вся жизнь была в наших границах. Мы подчинялись только одному закону, и это был закон Хозяина, и хотя бледнолицые жрецы преследовали нас, мы существовали вне их, в свободной стране, созданной по замыслу Хозяина. Учитель вознёс нас на вершину горы и показал нам богатства мира и города на равнине, и мы сказали ему «да», и всё это стало нашим. Наши фермы Мы процветали в долине без дверей, и пришел дождь, и мы увидели, что у нас все хорошо. И мы поняли, что Учитель — это живой бог свободной воли, голос, который говорил с нами во тьме и сказал: «Делай то-то и то-то», и мы делали это, и мы процветали, и жили долго, и солнце светило нам».

Могучий голос умолк, и мальчик без сил упал на камень, опираясь головой на черную книгу. Уэсткотт быстро поднял его и перенес на край круга, где положил на мокрую землю. Фермеры стояли неподвижно. Они были похожи на фигуры в трансе. Они не шевелились, пока Уэсткотт медленно возвращался к скале и поднимался на нее. Его темные глаза окинули собравшихся, и оттуда, где лежал Дрим, ему показалось, что он видит тонкую тень улыбки, мелькнувшую на решительном лице фермера.

— Вы слышали, — сказал он. — Вы слышали [стр. 283]Голос из костей, голос твоего предка, говорящий. Ты слышал, как хороша была жизнь, когда дети Хозяина впервые пришли в эту долину. И как же ты пал от этого высокого положения! Как же ты утратил то величие, когда ходил, как сыновья утренней зари! Годы встали между тобой и Хозяином, и ты отдалился от этого источника всей силы. Вы гнете спину над скудными фермами и живете впроголодь, а ваше наследие находится прямо за вашей спиной, в тени Времени. Вам нужно лишь протянуть руку и взять его. Вместо Таким образом, вы отрицаете порывы, которые живут в вашей крови, и избегаете последних шагов, которые освободили бы вас от опутавших вас уз страха, суеверий и ложных богов. Нет другого бога, кроме Учителя! Только он существует, и только он — опора вашей силы. Учитель объединяет в себе все сущее. Он — воля, неуязвимая воля, воля к власти, воля к счастью, воля к самореализации. Только с помощью символов, литургий и церемоний вы можете побудить Учителя войти в вас. Я веду Учителя к вам. Я веду ключ от двери, фонарь во тьме, воля к действию. Я — Черный Человек. Я — пророк, одержимый Учителем. Я не приношу вам бога, которого вы можете увидеть, бога, которого вы можете коснуться. Я приношу вам сущность, неуязвимую сущность, которая говорит устами живых людей, которая пробуждается в трансе, которая пронизывает время, которая соединяет мертвых с живыми, [Стр. 284]который зовется злом, но все же стоит за пределами зла, бог, который есть сила, пища, решимость, умение, мастерство, понимание, самореализация и власть. Это бог, которого я вам предлагаю, и поскольку у него нет другого имени, вы можете называть его как угодно: Асмодей, Яникот, Вельзевул, Сатана, Люцифер — любым именем, которое означает противоположность холодной силы, разрушающей вечную волю внутри вас. Он ревнивый бог и не потерпит соперников. Он говорит громовым голосом и ходит по вершинам гор ночью. Его лицо скрыто во тьме, а руки парят над города на равнине. Свет его лица обращен только к адепту. Если вы стремитесь к полному освобождению от обязательств, трудностей и господства чуждых вещей, вы всем сердцем обратитесь к нему. Ваши отцы сделали это до вас, и они жили в Райской долине и полностью реализовали себя. Но вы должны очиститься от старых слабостей, если хотите быть похожими на своих отцов. Воля похоронена в тебе, но ты должен откопать ее, извлечь из шлака многих дней и многих лет. Для этого ты должен пройти через Ритуалы и церемонии должны быть посвящены Учителю. Тогда, и только тогда, вы почувствуете, как в вас растет темный цветок, как вас охватывает глубокий внутренний экстаз, который возносит вас сквозь бредовые состояния на тот уровень, где Учитель ходит и управляет событиями тысячелетий. Ритуалы — это лишь внешние символы внутренних чудес. Плоть слаба и ненадежна, и ее нужно [Стр. 285] вознесенный в мистические сферы с помощью видимых знаков и церемоний. Именно для этого я призвал вас сюда, каждого по знаку Козьей Головы, который использовал ваш отец, чтобы мы могли основать или, скорее, возродить шабаш в Мальборо, шабаш, который был изгнан из Сейлем-Виллидж в 1692 году и который столько лет спал со всеми своими символами под этой скалой.

Он сделал паузу и огляделся по сторонам. Несколько слов, произнесенных вполголоса, перешли от одного фермера к другому. Пока Уэсткотт так убедительно говорил, они в значительной степени пришли в себя после эмоционального потрясения. Дрим, наблюдавший за происходящим из своего тайного укрытия, слушал с неохотным восхищением. Он мог понять, что, учитывая кровожадность этих людей, темную тень первобытных инстинктов и односторонний фанатизм, речь, только что произнесенная, могла показаться разумной и убедительной. Вот с чем они вяло боролись на протяжении многих десятилетий. Молодой врач инстинктивно вспомнил обо всех безумных культах, которые пронизывали американскую жизнь: о колониях свободной любви, о «святых роллерах», теософских кругах, розенкрейцерах, спиритуалистах, эзотерических обществах, — и понял, как легко воплотить тайное желание в жизнь. Уэсткотт теперь контролировал этих людей и мог делать с ними все, что хотел. Они были готовы к фанатическому порыву. Наблюдая за фермерами, молодой доктор заметил, что они не высказывают никакого несогласия и не пытаются усомниться в правдивости слов Уэсткотта.[Стр. 286] говорил, что в нем нет враждебного рационализма. Даже седовласый Кори, казалось, набирался сил под влиянием слов фермера, словно впитывая в себя суть воли, о которой говорил Уэсткотт. Что касается доминирующего фермера, то он стоял на Чертовом камне, сверкая глазами, — воплощение сдержанной силы, взиравшее на людей, стоявших перед ним. В тишине раздался гнусавый голос Бидуэлла.

— Что мы должны сделать? — спросил он.

Уэсткотт закрыл глаза. Казалось, он общается с невидимыми силами. Затем он взял черную книгу и прижал ее к груди. Он сказал:

«Мы должны вложить все наши силы в жертвоприношение. В этом жертвоприношении мы должны отдать все свои слабости, и когда церемония завершится, мы будем очищены и связаны воедино ужасным и тайным знанием».

Он замолчал и огляделся по сторонам, пока мужчины испуганно переглядывались друг с другом. Затем он сказал:

«Мы должны искоренить страх. Мы должны уничтожить совесть. Это можно сделать только ценой ужасной жертвы».

Он закрыл глаза и поднял лицо к небу.

— Асмодей! — воскликнул он. — Это хорошо?

Внезапно из лежащего рядом с кругом фонарей тела мальчика раздался тот самый низкий голос, который они слышали раньше.

— Жертва! — воскликнул он. — Жертва!

В ту же секунду кусты напротив укрытия Дрима расступились, и появился преподобный Джордж [стр. 287]Берроуз, высокий, бледный, серьезный, вышел на свет фонарей. Он медленно шел к скале, его глаза были непроницаемыми колодцами тьмы. При виде него у Дрима участился пульс, потому что он понял, что присутствие проповедника означает и присутствие Деборы. Рядом с ним он почувствовал, как осторожно двигается Уолден Слейтер. Фермер, казалось, что-то вынимал из-под пальто. Берроуз остановился у камня, его длинная желтая рука легко коснулась поверхности, похожей на жабью. Он спокойно огляделся по сторонам. Даже находясь так далеко, Дрим чувствовал от проповедника исходила неощутимая атмосфера злобы. Это была неподвижная, ледяная, сдержанная сила, уверенная в себе и в высшей степени безразличная. Впервые молодой доктор увидел проповедника таким, какой он есть, — существом, обладающим мстительной силой и хитрым расчетом, тихим ползучим безумием, которое пронизывало Мальборо. Если Джеффри Уэсткотт был самопровозглашенным богом этого невероятного фанатизма, то Джордж Берроуз был верховным жрецом, воинствующим сатанистом, тактиком, который прятался за маской святости. У этого человека было землистое, лошадиное лицо Он доминировал в собрании, хотя не произнес ни слова. Даже подавленная истерика Джеффри Уэсткотта меркла перед этой все еще ужасающей силой, которая легко балансировала у Камня Дьявола и одним взглядом читала мысли встревоженных и сбитых с толку фермеров. Дрим еще ниже пригнулся в своем укрытии. Рядом с ним он чувствовал напряженную фигуру Уолдена Слейтера, свернувшегося в клубок, как [Стр. 288]тяжелая стальная пружина, готовая выстрелить при малейшем движении. В Уолдене Слейтере была сила, и она, казалось, милосердно проникала в холодное тело молодого доктора. Берроуз открыл свой широкий рот, и его ржание нарушило зыбкую тишину. Он сказал:

«В начале не было ничего. Но Воля двинулась по лику мерцающих газов, и Воля создала землю и растительность на земле, и зверей, и людей, которые ходили по земле. И было два бога. Один был богом той слабости, что зовется добром, а другой — богом той силы, что зовется злом. Но бог добра был невидимым богом, который жил в тумане». Бог зла сотворил мир и все, что в нем. Он создал все наши удовольствия и посеял семя Его вечная Воля внутри нас. Именно этот бог призывает нас в место, называемое Дагон, чтобы мы могли поклоняться ему и войти в наше наследие».

Он замолчал и уставился перед собой. На мгновение Дриму показалось, что пронзительные черные глаза проповедника пронзают густые заросли кустарника, за которыми лежал молодой доктор, и он напряг мышцы, готовясь броситься вперед при первом же слове. Однако Берроуз не сделал ни единого жеста. Его взгляд снова обратился к фермерам, стоявшим перед ним. Он явно искал новые слова, чтобы еще нагляднее продемонстрировать свою манихейскую доктрину о злом боге, правящем злым миром. По-видимому, он нашел нужные слова, потому что его ржание снова раздалось в тишине.

[Стр. 289]

«Мы были избраны из всех людей на этой земле, потому что мы — дети наших отцов. Я — дитя своих отцов, и если вы прочтете увядшие записи, то обнаружите, что мое имя не было забыто среди учеников, последовавших за Учителем. Я жил и умирал много раз. Я прошел через многие века. Я слушал Голос во многих землях, и Голос многое мне поведал. Я несу в себе мудрость десятилетий». Я говорил вам это раньше, в ваших домах, на полях, в темных уголках леса. Вы Ты послушался меня. Ты здесь. Вместе мы будем тренировать нашу волю, пока она не станет частью главной воли, которая управляет всем сущим. Мы будем преследовать наших врагов во тьме. Мы добьемся своих целей, осуществим свои желания благодаря зловещей силе нашей воли. Мы будем танцевать при полной луне и погружаться в божественные трансы, в которых откроем для себя все сущее. Прошлое и будущее станут для нас как открытые книги. Чтобы достичь этого желанного уровня, мы должны убить бледные, больные совести, наследие бога тумана, которые слабо звучат в нас. Мы очистимся с помощью заклинаний и жертвоприношений».

Его голос стал ниже, и он многозначительно посмотрел на погруженных в свои мысли фермеров.

«Единственный грех в нашем десятисловии — это слабость, — сказал он. — Среди нас был слабый человек. Его терзали угрызения совести. Сквозь его глупый мозг просачивались слабые сигналы совести. Он послушался женщину [стр. 290] и стал ее орудием. Он привел в наш тайный круг чужака, тупого глупца из внешнего мира, чье любопытство было подобно любопытству сплетницы. Что стало с этим человеком?»

Он свирепо огляделся по сторонам.

«Воля Учителя вошла в меня, — воскликнул он, — и я сразил его у реки. Своими руками я вбил колышки в глаза, которые слишком много видели!»

Дрим услышала, как Уолден Слейтер резко втянул в себя воздух.

— А тупой болван! — взревел Берроуз. — Что там с тупым болваном?

— Пусть он покинет долину, — внезапно сказал Джеффри Уэсткотт. — Пусть он покинет долину и забудет о нас.

— Слишком поздно! — воскликнул Берроуз, по-прежнему обращаясь к фермерам и не обращая внимания на Уэсткотта. — Он не должен покинуть долину. Его нужно похоронить в долине.

Рот Дрима сжался в тонкую линию. Сначала им придется поймать свою птицу.

«Воля Хозяина безжалостна», — провозгласил проповедник, протягивая длинную худую руку к молчаливой группе фермеров. Мужчины что-то бормотали себе под нос. Дрим видел, что они все еще одурманены, что они как люди в трансе — полусознают, что делают, но не могут себя контролировать. И Уэсткотт, и Берроуз частично загипнотизировали своих жертв. Они перестали быть рациональными людьми и превратились в фанатиков, не задумывающихся о последствиях и движимых общим духом.

[Стр. 291]

Бесчувственный мальчик, лежавший рядом с кругом фонарей, застонал. Он слабо поднял руку, и она с влажным стуком упала на темную, утоптанную землю.

«Жертвоприношение!» — воскликнул он, — «Жертвоприношение!»

Фермеры с горящими глазами столпились вокруг камня. Они подняли руки к небу и завыли, как потерявшиеся псы. Бидуэлл начал быстро трястись, а затем пустился в неуклюжий танец перед Чертовым Камнем. Его глаза были закрыты. Внезапно Лейси поднял морду и засмеялся — долгим, пронзительным, безумным смехом, похожим на крик. Седовласый Кори ритмично хлопал в ладоши. Ни Уэсткотт, ни Берроуз не сдвинулись с места. Они стояли у скалы и смотрели на безумных фермеров. И тут Дриму показалось, что он уловил что-то важное Взгляд, которым обменялись двое мужчин. Невозможно было понять, насколько искренни эти два лидера, насколько они верят в провозглашаемую ими безумную доктрину. Дрим был уверен, что Уэсткоттом движет его теория всемогущей воли, что она свела его с ума, что одна половина его мозга больна, но Берроуз был другим. Возможно, он был просто великим шарлатаном, прирожденным преступником, который нашел способ контролировать общество, подталкивая его к преступлениям. Внешне он был служителем Евангелия, но внутри — свирепым зверем, разъяренная фигура, внушающая еще больший страх из-за своей благочестивой маски, которую он так умело носит на публике. В нем была жажда крови, но была ли эта жажда [Стр. 292]поддерживалось ли это знанием о том, что он был прямым потомком салемских ведьм, оставалось загадкой. Возможно, это так и останется тайной. Наблюдая за безумием фермеров, Дрим вспоминал, как два года просидел за одним столом с преподобным Джорджем Берроузом и уделял ему не больше внимания, чем спинке стула, на которую он опирался. Это было поразительно, что-то такое, что либо доказывало умение проповедника скрывать свои чувства, либо его собственную глупость как наблюдателя. Однако теперь было слишком поздно удивляться этому или ругать себя за то, что не смог... читать характер по тому, как он проявляется. Пока Дрим наблюдал за движениями фермеров, его взгляд скользнул за их спины к кустам напротив, словно притянутый какой-то невидимой силой, и там, на влажных зеленых листьях, он увидел белое лицо Марты Уэсткотт, вглядывающейся в круг. Он не удивился ее появлению, ведь он ожидал, что она рано или поздно объявится. Однако он не мог сказать, каков был ее статус среди этих людей. Он не верил, что Уэсткотт или Берроуз ей доверяли Они не подпускали ее слишком близко и не позволяли удаляться от своего поля зрения. Ее появление, похоже, послужило сигналом для Берроуза, который быстро подошел к ней и скрылся с ней в кустах. Внимание Дрима теперь было сосредоточено на том месте в кустах, потому что он был уверен, что за ними скрывается женщина, которую он любил, женщина, за которую он был готов сражаться [Стр. 293]до последней капли крови в его теле. Фермеры тоже смотрели на то место в кустах, где исчез Берроуз. Но они смотрели с безумным, смеющимся предвкушением, их загорелые руки были вытянуты, лица искажены, а глаза блестели.

Кусты раздвинулись, и Марта Уэсткотт очень медленно вышла из них. Ее глаза были закрыты, и казалось, что она в трансе. Держа руки прямо перед собой, она сжимала в них длинный нож с тонким лезвием. Не глядя ни направо, ни налево, она направилась прямо к Дьявольскому камню и остановилась рядом с ним, вытянув нож. Джеффри Уэсткотт взял у нее блестящее лезвие и положил его на камень. В лощине повисла ужасная тишина. Капли дождя прекратились, и даже ветер, который так хрипло свистел в листве, стих прочь. Фермеры стояли, словно восковые фигуры, их лица застыли в кривоватых улыбках, руки были напряженно вытянуты. Дрим почувствовал, как по его телу поползли мурашки. Он не сводил глаз с Марты Уэсткотт, отмечая, как странно она выглядит в своем длинном черном одеянии, как будто она какая-то жрица, ее белое бесчувственное лицо — овал, сияющий в свете фонарей, ее тяжелые веки, частично прикрывающие большие широко раскрытые глаза, ее архаичный рот — мистический иероглиф. Она была словно существо из иного мира, призрак из какой-то языческой страны. Хотя ее гладкая кожа была белой Плечо было облачено в черное, и он чувствовал, как на нем горит синяя козлиная голова, сияющая сквозь ткань. [Стр. 294]плотная ткань, козлиная голова — все это делало ее одной из этих маньяков, собравшихся во тьме Ниггерского болота. В голове молодого доктора проносились противоречивые мысли. Эта женщина хотела его. Эта злая богиня пришла к нему посреди ночи и поколебала его волю. Если бы они оба были в другом мире, возможно... Он быстро отогнал эту мысль. Нет! Нет! Он не должен расслабляться. Он не должен думать о ней иначе, как о зловещей реальности, которая украдет его душу.

Кусты снова раздвинулись, и Берроуз быстро зашагал вперед, неся на руках обмякшее тело. Дрим узнал ношу проповедника, как только тот появился с ней, и вскочил с земли. Это была Дебора. Она безвольно висела на длинной черной руке Берроуза, как хрупкая белая птичка, которую подстрелили, но не убили. Даже когда Дрим вскочил на ноги, но неумолимая рука Уолдена Слейтера, мускулистая рука великана, снова повалила его на землю и железной хваткой прижала к земле в тени куста. «Подожди!» — прошептал фермер. «Подожди!» Берроуз быстро подошел к Дьявольскому камню и положил на него тело Деборы. Голова девушки упала набок, и Дрим увидел ее худое лицо и синие круги вокруг закрытых глаз. Ее грудь поднималась мягко и ритмично. Казалось, она спокойно спит. Берроуз, не сводя черных глаз с лежащей девушки, потянулся за длинным ножом и взял его. Он медленно взобрался на вершину Дьявольского камня и [Стр. 295] возвышался над собравшимися. Он открыл рот, чтобы заговорить. Он поднял нож. Тот тускло блеснул в свете мерцающих фонарей.

— Асмо... — начал он.

Громоподобный выстрел над головой Дрима заставил его упасть вперед. В тот единственный миг, когда он спрыгнул с берега, он увидел, что глаза проповедника широко раскрылись от изумления, а из его шеи хлынула темная кровь. Затем преподобный Джордж Берроуз рухнул вперед, как бревно, нож выпал из его руки и со стуком упал на Дьявольский камень. Он с тяжелым грохотом приземлился на темную землю. Его череп ударился о железный фонарь со звуком лопнувшего кокоса. Дрим, уже оказавшийся в круге, перепрыгнул через тело и бросился к скале. Позади себя он услышал Уолден Слейтер, спотыкаясь, шел вперед, сбивая фонари ногами, с дымящимся револьвером в руке. Пораженные фермеры разбежались во все стороны, и когда Дрим подхватил Дебору на руки, он на мгновение увидел Уэсткотта, прижимавшего к груди черную книгу, пробирающегося сквозь кусты. Фермер направлялся прямо в Ниггерское болото. Все это происходило автоматически, потому что молодого доктора беспокоила только девушка, которая так беспомощно лежала на Дьявольском Стоуне. Пошатываясь, он шел рядом с ней и с тревогой вглядывался в ее лицо и прислушался к ее дыханию. Она слегка пошевелилась и застонала, а секунду спустя ее тонкая рука слепо скользнула ему на плечо. Он понял, что она медленно выходит из гипнотического сна. Ему захотелось [Стр. 296]кричать, смеяться, заливаться слезами. Он прижал ее к себе еще крепче в своем радостном безумии и поспешил вперед, пытаясь найти узкую ленту дороги, которая вывела бы его обратно на ферму Уэсткоттов и на шоссе, ведущее в Мальборо. Он забыл о фермерах-маньяках, Уэсткоттах и Берроузах, Марте Уэсткотт и даже о Уолде Слейтере. Только когда он погрузил одну ногу по колено в болотную жижу и понял, что съехал с дороги, он осознал свое затруднительное положение и понял, что только Слейтер может провести его через болото. Он повернулся и посмотрел прямо в лицо фермеру. В глазах Уолдена Слейтера загорелся свет победы, они заблестели. В руке он по- прежнему держал револьвер.

— Сюда, — сказал фермер. Он протянул крепкую руку и вытащил Дрима и девушку на дорогу. Затем, не говоря ни слова, он взял Дебору из рук молодого доктора и пошел впереди. Они обогнули впадину, почти не глядя по сторонам, и вскоре вышли на тропинку, по которой пришли. Затем крепкий фермер рысью направился обратно в город, а Дрим следовал за ним по пятам.

— Что... случилось? — спросил молодой доктор, затаив дыхание и ошеломленный.

— Судный день, — ответил Уолден Слейтер. Его голос звучал мрачно.

Позади них раздавались растерянные голоса.

— Будут ли... еще... бои? — выдохнула Дрим.

[Стр. 297]

Уолден Слейтер откашлялся.

— Нет, — ответил он.

Он громко кашлянул и сплюнул в темноту.

«Не из-за чего ссориться, — добавил он. — Не из-за чего теперь злиться этим дуракам-фермерам. Все кончено».

После этого они шли молча. И только когда они покинули болото, поднялись по открытой местности в Бриони-Вуд и снова оказались среди деревьев, Уолден Слейтер заговорил снова.

«Уэсткотт сбежал», — многозначительно сказал он. Его голос был голосом судьи. Он был воплощением закона. Дрим прекрасно его понимала.

«У тебя осталось пять патронов», — сказал он.

— Мы остановимся на ферме Уэсткоттов, — ответил фермер.

[Стр. 298]

Глава Одиннадцатая

Я

Извилистая тропинка в Брионском лесу никогда еще не была такой оживленной. Уолден Слейтер, держа Дебору на руках, как маленького ребенка, продолжал бежать трусцой по ухабистой тропинке, через лужи и коварные корни. Когда Дрим, бежавший за ним по пятам босиком, увидел квадратную спину фермера, к которой плотно прилегала насквозь промокшая рубашка, обнажавшая контуры огромных скользящих мышц спины, его охватило чувство удивления и глубокой признательности. Его охватило чувство. Он никогда не был знаком с Уолденом Слейтером, но теперь знал его, знал как целеустремленную и неумолимую машину, стремящуюся к справедливости. В предыдущие годы он видел его измотанным убийственным трудом на каменистых акрах, видел, как он жадно ест за столом, как он обмякает в скрипучем кресле-качалке на заднем крыльце, всегда молчаливого, всегда (теперь, когда он об этом подумал) замкнутого. Мысли молодого доктора вернулись к событиям последних дней. Уолден Слейтер ест капусту. Уолден Слейтер качается в темноте. Уолден Слейтер с трудом подбирает слова, [Стр. 299]объявляя, что Дебора может оставаться с ним столько, сколько пожелает. Теперь Дрим знал, что это заявление было тайным вызовом Уэсткотту и Берроуза. Уолден Слейтер строгает что-то на заднем крыльце и просит у проповедника нож. Нож тупой. Как легко ему удалось проявить эту толику детективной проницательности. Уолден Слейтер размышляет, приходит к выводам в этом медленном, упорном уме, который, в конце концов, далек от глупости. Уолден Слейтер наблюдает ночь за ночью, не смыкая глаз под яркой луной. Уолден Слейтер похож на огромную гончую, идущую по следу. Уолден Слейтер встает словно правосудие с дымящимся пистолетом в руке. Фигура фермера в глазах молодого доктора приобрела колоссальные размеры.

Все это время они спешили через Брионийский лес, пробираясь сквозь деревья, которые были уже не зловещими призраками больного воображения, а всего лишь стройными березами и соснами. Хотя ветви хлестали его по лицу, хотя он спотыкался в грязных низинах, хотя острые шипы рвали его заляпанную и промокшую одежду, Дрим больше не испытывал того инстинктивного страха, который преследовал его совсем недавно. Его тело освободилось от страха. Он почти не прилагал усилий, но внутри нарастала пустота, в животе все сжималось Желудок сводило, болезненное онемение в ногах говорило о том, что он приближается к пределу своих возможностей. И все же неумолимая нервная энергия толкала его вперед, лихорадочное понимание того, что еще важнее [Стр. 300]Нужно было кое-что сделать. Он знал, что именно, но не позволял себе слишком сильно об этом задумываться. В конце концов, какое ему дело до своеобразных представлений о правосудии в долине? Он видел, чего удалось добиться официальной власти за день после убийства Вагнера. Ничего. Абсолютно ничего. Были уклонения, намеренная медлительность, сводящее с ума затягивание надлежащих процедур. Но на этот раз все будет по-другому. Правосудие восторжествует и восстановит равновесие. Он поспешил за ним Уолден Слейтер был серьезен, но полон решимости. Он видел распущенные волосы Деборы, лежащей на крепком плече фермера, и этот вид наполнил его безмерной жалостью. Для него это было бы свершением правосудия ради нее. Она, невинная жертва, была бы яростно отомщена. Возможно, Уолден Слейтер думал о будущем всей долины, о ее полном освобождении от власти зла, но ему было достаточно думать о том, что Дебора в безопасности. Был только один способ борьбы с безумием.

Они уже были на вершине Брионского леса, и порывистый ветер обдавал их лица холодом. Удивительно, как быстро они проделали обратный путь. Путь к Дагону казался гораздо длиннее. Пока они шли вперед, небо словно раскололось на две половины темной скорлупы, и из разрыва вынырнула луна, как огромное белое семя. Млечный свет залил черные блестящие листья [Стр. 301]и высокие тонкие стволы деревьев. Это было похоже на чудо, на сверкающее явление, которое превратило капающую с деревьев воду в место, где смешались серебро и россыпь бриллиантов. Была такая же луна, когда он прижимал к себе хрупкую фигурку Деборы и понимал, что она — неотъемлемая часть его жизни. В ту ночь он шел домой от коттеджа Хамфри Латропа, и по обе стороны от него шли призраки. Один из них сказал: «У меня был очень хороший адвокат, мистер Стоупс». Он забыл, что сказал второй призрак. Это больше не существовало. Это был мир сверкающих драгоценностей. Поразительно, как менялась земля. Она была рабой воображения, послушным джинном, который исполнял все желания мечтателя. Несмотря на то, что он был окружен деревьями и шел по тропинке, с которой не было видно окрестностей, у него возникло ощущение, что он находится на чем-то вроде горы видения, что здесь ему все становится ясно без слов, что ответы на все его вопросы кроются в сверкающем лунном свете и в темноте. мокрые зеленые листья деревьев. Он чувствовал, что его духовная сущность безмерно возросла, расширилась, чтобы вместить всю любовь и чудо, которыми изобиловал мир. Неровные камни резали ему ноги, но он не обращал на них внимания. Злобные ветви хлестали его по лицу, как маленькие кнуты, но он смеялся про себя, отмахиваясь от них. Теперь все было хорошо.

[Стр. 302]

Тропинка повернула и пошла под уклон, и он понял, что они на последнем отрезке пути, ведущем к земле Джеффри Уэсткотта. Это имя зловеще всплыло в его памяти, и его губы сжались при этой мысли. Правосудие еще свершится. Оглянувшись, он смутно подумал о том, что стало с десятком фермеров, которые собрались вокруг Дьявольского камня в той лощине, которую он больше никогда не увидит. Какое правосудие может быть для этих заблудших людей? Он пытался вспомнить, что произошло на самом деле, но в памяти всплывало только выстрел, падение Берроуза, словно бревно, и его собственный безумный рывок, когда он схватил Дебору и бросился с ней в кусты. Смутное воспоминание о разрозненных бегущих фигурах засело в глубине его сознания, но он не мог подтвердить его никакими доводами. Ушли ли эти люди в болото или теперь медленно возвращались по тропе, по которой шли он и Уолден Слейтер? Не прячутся ли они и сейчас среди деревьев позади него, не смотрят ли на него фанатичными глазами, не строят ли между собой какие-то тайные планы? натиск? Он не мог сказать наверняка, и ему было все равно. Он знал, что голова змея была сокрушена в лице преподобного Джорджа Берроуза и что сердце змея остановится, когда свершится правосудие в отношении Джеффри Уэсткотта. После этого слепое тело сможет делать все, что захочет. Он понимал, что обезумевшими фермерами управляла злая воля, и что когда эта воля будет [Стр. 303] Если бы они были уничтожены, то, как сказал Уолден Слейтер, «не за что было бы бороться». Утешая себя этой мыслью, он тащился дальше. Собачий бег Уолдена Слейтера на спуске сменился быстрой ходьбой.

Последний участок леса быстро миновал, и когда тропа повернула и они оказались лицом к лицу с редеющими деревьями, Дрим заметил красноватое свечение, освещавшее небо перед ним. Это был не свет луны, потому что это огромное белое чудо висело прямо над его головой в широкой расщелине грозового облака. Это было что-то другое, что-то, что поднималось над землей, и когда они прорвались сквозь последнюю полосу кустов на задний луг Уэсткотта, он увидел, что таинственный фермерский дом был объят языками пламени. В то же время В ту же секунду Уолден Слейтер бросился бежать, и молодой доктор, ускоряя шаг, последовал за ним. Пока он бежал, его мысли автоматически вернулись к зажженной лампе с абажуром и летящим концом занавески, который все ближе и ближе подлетал к лампе. Неужели они погасили лампу? Он знал, что они не сделали ничего подобного, что в спешке они оставили его гореть, как оставили открытым окно, несмотря на ветер, который задернул занавеску. Первой его мыслью было облегчение от того, что фермерский дом, Улей зла горел вместе со своими книгами, кощунственным алтарем и воспоминаниями. Логово змея было уничтожено. Тогда он вспомнил о цели, ради которой они вернулись сюда. Где бы мог быть Джеффри Уэсткотт? [Стр. 304]спрятаться на болоте, пока его многолетние зловещие знания превращаются в густой дым и языки пламени? Уолден Слейтер переложил Дебору с одного плеча на другое и побежал еще быстрее.

II

Несколько мужчин и женщин собрались у фермерского дома Уэсткоттов, беспомощно глядя на пламя, которое внезапно выбрасывало языки ярко-желтого огня через разбитые окна. Среди них была миссис Слейтер, маленькая пухлая женщина с бегающими глазами. Она ходила взад-вперед, жестикулируя, но ничего не говорила. Ее рот открывался и закрывался, круглая черная дыра в свете пожара, но не издавала ни звука. Во-первых, она не могла найти никого, с кем можно было бы поговорить. Там была Люсинда, неуклюже сидевшая в старом экипаже Хамфри Латропа и державшая в руках... испуганная лошадь натянула поводья, глядя на горящий дом, но Люсинде нечего было сказать. Ей нечего было сказать, и она давала это понять миссис Слейтер холодным, презрительным взглядом, когда эта пухленькая женщина подходила к коляске. Она была здесь, чтобы наблюдать, а потом доложить Хамфри Латропу, который сидел дома, беспомощная гора, с нетерпением ожидая новостей. Когда Дрим и Уолден Слейтер обогнули дом и вышли на Лиминстер-роуд, к ним подбежала миссис Слейтер.

— Ради всего святого... — начала она.

[Стр. 305]

Уолден Слейтер заставил ее замолчать одним взглядом.

Он прошел мимо нее, не сказав ни слова, и она последовала за ним, маленькое существо с трепещущими глазами. Позади них шел Дрим, небритый, в грязи, промокший, босоногий. Фермер направился прямо к коляске Хамфри Латропа.

— Уходи, Люсинда, — сказал он.

Люсинда в гневе и изумлении повернула к нему свое худое лицо. Она открыла рот, чтобы возразить, но тут увидела бесчувственное тело Деборы. Не говоря ни слова, она выбралась из коляски и, обернувшись, подняла плед, чтобы накрыть Дебору, пока фермер укладывал ее на сиденье.

— Я отвезу ее к Хамфри, — сказала экономка Латропа.

— Будет ли она в безопасности? — поспешно вмешался Дрим. Ему мерещились люди, выскакивающие из-за кустов на обочине. — Может, я...

— С ней все будет в порядке, — отрезала Люсинна.

Не сказав больше ни слова, она забралась обратно в повозку, взяла вожжи, свистнула лошади, и вращающиеся колеса заскрипели по дороге. Дрим с сомнением смотрел вслед удаляющемуся экипажу, пока не почувствовал, как Уолден Слейтер трогает его за руку. Он повернулся вместе с фермером, и они пошли по дороге к горящему дому.

— Во сколько? — лаконично спросил Слейтер у группы наблюдателей.

— Около двух тридцати, — ответил один из мужчин.

[Стр. 306]

— Который сейчас час? — спросил фермер.

— Около трёх, — ответил мужчина.

Дрим повернулась к Слейтеру и стала смотреть на огонь.

Пламя, вырывающееся из окон, лизало стены, и белая краска дымилась и пузырилась от нестерпимого жара. До ушей наблюдателей донесся низкий рев, похожий на гул дровяной печи. Было очевидно, что делать уже ничего нельзя. Весь интерьер фермерского дома был охвачен огнем. Дрим могла представить, как книги в библиотеке чернеют в дыму, как их страницы вспыхивают по краям, а затем яростно разгораются, когда тома падают на пол. Маленькие демоны кричали в жаре, исходящем от этих книг. Воск Фигуры таяли, превращаясь в бесформенные пятна, а затем исчезали, когда их пожирал огонь. Стол, за которым Уэсткотт занимался ночь за ночью, был окутан ослепительным волшебством. Даже окно, через которое смотрела Марта Уэсткотт, было обрамлено яркой рамкой великолепия. До ушей беспомощных наблюдателей доносился глухой треск, когда предметы в чреве здания падали под натиском победного пламени. Дул ветер; пламя взмывало к небесам; к земле, казалось, прилип алый шар густого дыма. дом, опутанный нитями желтого пламени. Оно тянуло дом, пыталось поднять его вверх с невероятной силой. Дом застонал и затрещал. Грохот разрушения продолжался внутри белых вздувшихся стен.

Казалось, что в любую минуту дом [стр. 307]сорвало с фундамента и подняло высоко в воздух, оставив под ним костер с мерцающими языками, гигантский по размеру и невыносимый по жару. Длинный кухонный коридор превратился в массу охристого пламени, танцующего безумия на фоне темного неба. Снопы искр взмывали вверх, опускались и снова устремлялись вниз, словно фейерверк. С оглушительным грохотом обрушилась крыша кухни, и звук падения был подобен пушечному выстрелу в ушах Дрим. Эти старые дома быстро сгорали. Время подготовило древесину к разрушению. высушил его, испещрил крошечными ходами древоточцев, чтобы по ним мог промчаться светлый дух разрушения. Теперь все шло под откос: стулья, столы, восковые цветы под стеклом, семейные портреты. Дух вещей превращал все это в груду дымящихся обломков, почерневших зазубренных балок и куч тлеющего пепла. Дрим стоял в отблесках пламени рядом с Уолденом Слейтером, и его лицо горело от жара. Его немногочисленные вещи дымились и сохли. Его кожа, казалось, покрылась мурашками и пересохла. Ему казалось, что он наблюдает за собой костры Тофета. Он оглядел группу наблюдателей с серьезными лицами и внезапно почувствовал, как у него перехватило дыхание. Наклонившись в сторону, он хлопнул Уолдена Слейтера по руке, и когда фермер медленно посмотрел на него, он указал на группу людей, стоявших на некотором расстоянии от пожара. Фермер изучал их, прищурившись, но ничего не сказал. Затем, с величайшим [Стр. 308]Успокоившись, он снова сосредоточился на горящем доме. Казалось, он смотрел на окна второго этажа, из которых, словно заблудшие змеи, выползали струйки дыма. Дрим был слегка удивлен тем, что его не интересовали люди, на которых он обратил внимание Уолдена Слейтера. Сам он, со своей стороны, продолжал следить за ними, поглядывая на них искоса, уголком глаза.

Эти люди были не так уж далеко, но он мог их узнать. Они были перепачканы грязью, растеряны, не уверены в себе, стеснялись своего присутствия в свете горящего здания. Они держались вместе, словно черпая силу друг в друге. В центре небольшой группы Дрим увидел долговязую фигуру Бидуэлла, а рядом с ним — седовласого Кори. Лейси пробирался сквозь толпу, разговаривая то с одним, то с другим. Его нос-карбункул сверкал в ярком свете пламени. Как они появились на Как они добрались до дороги, шли ли они по узкой тропе от Ниггерского Болота или нашли какой-то тайный проход прямо через затопленное болото, оставалось загадкой для Дрима. Его не особо волновало, как они добрались до этого места. Главное, что они были здесь, что они осмелились показаться на людях. Он задавался вопросом, не последовали ли за багги Латропа в город другие члены этой безумной группы, и эта догадка вызывала в нем гневный страх. Он смело посмотрел на группу и нахмурился. Эти люди знали и его, и Уолдена Слейтера, потому что [Стр. 309]продолжал поглядывать в их сторону, пока они вели свой нервный разговор. Однажды Бидуэлл открыто жестикулировал, обращаясь к молодому доктору. Это были сильные мужчины, широкоплечие, загорелые, с крепкими мышцами и плотно сжатыми губами. И все же Дрим не чувствовал страха, только праведную ярость. Громкий треск впереди отвлек его внимание от дома. Правая стена кухни обрушилась. Когда, насмотревшись на поток пламени и искр, он снова перевел взгляд на стеснительный кружок мужчин, седовласый Кори уже медленно шел к нему. Покойный старик продолжал приближаться, пока не оказался в ярде от Дрима, после чего повернулся и посмотрел на огонь. Молодой доктор, дрожа от близости этого человека, которого он совсем недавно видел в мистическом бреду, ничего не сказал, хотя поток упреков поднялся в его горле и дрожал на губах. Ему показалось странным, что Уолден Слейтер не сделал ни единого жеста в знак узнавания, что он так спокойно стоит, сосредоточившись, по всей видимости, на горящем здании перед ним. Кори сделал шаг вперед повернувшись боком к Дрими и по-прежнему глядя прямо перед собой, он начал говорить. Он сказал:

— Доктор Дрим, после великого безумия наступает великое здравомыслие.

Уолден Слейтер, стоявший рядом с молодым доктором, тоже прислушивался, хотя его бесстрастное лицо не отрывалось от горящего фермерского дома. [Стр. 310]Дрим ничего не ответил Кори. Старый фермер снова заговорил. Он сказал:

«Очевидно, что вы видели то, что видели. Вы больше никогда этого не увидите».

Он вытянул руку, словно обсуждая что-то с Кори. На расстоянии за ними пристально наблюдали несколько фермеров. Кори сказал:

«Нет никаких объяснений. Цепь разорвана. Я старик, доктор Дрим, и знаю, о чем говорю. Я говорю от имени двух десятков людей, которые были потеряны и которые, пережив сильнейшее потрясение, обрели себя. Я не могу сказать вам, что нами владело, но это владение прекратилось. Долина очищена. Мы очищены. Мы просим тишины».

За его словами стояло что-то, что произвело впечатление на Дрима. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Уолден Слейтер опередил его. Фермер сказал:

«Мы потеряли свои языки на Ниггерском болоте».

Кори пристально смотрел на огонь.

— Что сделано, то сделано, — мягко добавил Слейтер.

— Пусть то, что сделано, сгниет вместе с телом у камня, — тихо сказал Кори.

Через мгновение он тихо отошел, и еще через секунду Дрим увидел его снова среди небольшой группы встревоженных мужчин. Состоялся короткий разговор, после чего спокойные, бесстрастные лица снова сосредоточились на охваченном пламенем фермерском доме Уэсткоттов.

— Что это значит? — спросила Дрим у Уолдена Слейтера.

[Стр. 311]

Фермер переступил с ноги на ногу.

— Это значит то, что значит, — сказал он. — Этого вам достаточно, доктор.

Дрим задумался, не означает ли это, что эти люди, готовые потворствовать уничтожению человека, не понесут наказания. Он открыл рот, чтобы сказать что-то в этом роде, но фермер схватил его за руку. В то же время из группы людей на дороге вырвался возглас, в котором смешались удивление и ужас. Дрим поспешно повернулся к горящему дому.

В одном из верхних окон, через которые просачивались тонкие змейки клубящегося дыма, стоял человек. Теперь в этом окне было пламя, и его силуэт вырисовывался на фоне яркой вспышки. Казалось, он вот-вот прыгнет, потому что одна его нога стояла на подоконнике, а одна тяжелая рука была прижата к стене дома. Дрим увидел, как яркий свет играет на раздвоенном черепе и опущенном лбе. В другой руке мужчина крепко сжимал черную книгу. Все это он увидел в одно мгновение, потому что, как только он взглянул в окно, подоконник, казалось, прогнулся внутрь, и в него посыпались обломки и огонь. Фигура, черная на фоне света, упала навзничь, отчаянно хватая рукой воздух. В следующее мгновение из пустого окна вырвался огромный столб пламени. Там ничего не было, ничего, кроме ревущего котла, пожирающего сам себя. Разрушенное здание, казалось, испустило вздох облегчения, хриплый стон. [Стр. 312]взмыл ввысь и распростерся над Мальборо. Дрим представил, как этот вздох облегчения разносится по воздуху до самого Лиминстера, проносится по освещенному луной небу и развеивает неуловимые мистические туманы, очищая долину от древнего ужаса. Он даже представил спокойствие и облегчение на внимательных лицах с широко раскрытыми глазами, которые, как и он сам, наблюдали за этой мгновенной трагедией. Казалось, больше нечего было сказать, нечего было делать, кроме как смотреть или идти домой. Уолден Слейтер после своего первого инстинктивного порыва схватить молодого доктора ничего не сказал. Он стоял Его широкие плечи были опущены, длинная губа отвисла, пальто распахнулось, и в прорехе поблескивал револьвер. Дрим внезапно почувствовал истощение, полное изнеможение, в котором смешались усталость плоти и огромное облегчение.

III

Хамфри Латроп поставил чашку с чаем и вытер свои огромные пухлые губы. Он медленно кивнул.

— Да, сэр, — сказал он, — Уолден прав. Уолден — отличный парень. Он знает, где вершится правосудие.

Яркий солнечный свет раннего послеполуденного времени пробивался сквозь шторы. Освежившийся и гладко выбритый Дрим сидел перед древним оракулом, играя с чашкой чая.

— Может, яблочного джекфрута, Дэниел? — заботливо спросил старый доктор. Дрим медленно покачал головой.

[Стр. 313]

— Нет, — сказал он. — Я не все понимаю.

— Никогда не поймешь, — ответил Хамфри Латроп. — Ты слишком молод, чтобы что-то понимать.

Он сказал это с улыбкой.

— А почему фермеры должны остаться безнаказанными? — спросил Латроп, продолжая разговор. — Они ничего не сделали.Дрим широко раскрыл глаза.
— Нет, не так, — настаивал старый доктор. — Кори был прав. Кори — хороший человек. Они все хорошие люди.
Дрим сидел и изумленно смотрел на него. Хамфри Латроп хрипло усмехнулся, наклонился и ткнул молодого доктора пальцем.
«Думай головой, Дэниел, — сказал он. — Думай головой, даже если ты ее потерял».При этих словах он снова весело захрипел.
«Разве можно требовать от больного человека ответственности за то, что он делает, когда у него не все дома?» — спросил старый доктор.
Дрим отрицательно покачал головой.
— Ладно, — решительно сказал Хамфри Латроп. Похоже, это решило вопрос. Старый доктор посмотрел в свою пустую чашку, печально вздохнул, а затем усмехнулся.
«За восемьдесят лет я еще никогда не чувствовал себя таким молодым», — невозмутимо заметил он, обращаясь ко всем присутствующим.

Дрим не могла не улыбнуться.

— А теперь скажи! — воскликнул Латроп. Он энергично постучал тростью. Мгновение спустя в дверях появилась Люсиндина.
[Стр. 314]
— Бутылку яблочного джина и два бокала, — распорядился старый доктор. Лицо Люсинды сморщилось, как на нелепой карте. Она начала отводить голову, но Латроп потряс своей огромной тростью.
— Лучше налей три бокала, — заявил он, многозначительно подмигнув Дрим.
— Я возьму четыре, — гнусаво объявила Люсинда. — Думаю, мне хватит и одной.
Она убрала смятую карту своего лица, странно исказив ее. Лэтроп смотрел ей вслед с открытым ртом.

«По-моему, старый дурак смеялся», — сказал он хриплым шепотом. Затем он усмехнулся. Он просиял. Его три подбородка игриво затряслись. Он добавил:
— Ну и ну, ну и ну!
Казалось, приключения Дрим подошли к концу. Внезапно морщинистое лицо Латропа посерьезнело. Он наклонился вперед и торопливо сказал Дрим:

«Сегодня утром я получил весточку от молодого Барнсона. Он был в Лиминстере. Он видел, как в город въехала высокая смуглая женщина. У нее не было багажа. Она наняла повозку, чтобы доехать до Питтсфилда. Она...»
Дрим поднял руку.— Она ушла, — сказал он. — Вот и всё.
— Вот именно, — весело согласился старый доктор.

Дверь распахнулась, и вошла Люсинде, балансируя подносом, на котором стояли бутылка и четыре стакана. Дрим ее не видел. Он встал [стр. 315]на ноги и смотрел мимо нее на стройную фигуру, которая с улыбкой шла за ней по пятам.

Глаза девушки были похожи на мокрые фиалки — такая насыщенная синева, что просто поразительно.
*********
ФИНИС.