Максим, Феликс, Иван, Дарья. Глава 4

Утро окончательно вступило в свои права. Солнце, пока ещё не жаркое, а ласковое, заглядывало в окна подъезда, высвечивая пылинки, которые кружились в воздухе, будто не хотели расставаться с ночной тайной.

Николай сидел на кухне у тёти Маши, уже в сухом свитере, который она ему дала («Нечего в мокром сидеть — простудишься»), и допивал вторую кружку чая. На этот раз он не обжигался, не глотал торопливо — пил медленно, прислушиваясь к себе. И тишина в голове была уже другой: не пугающей, а просто спокойной.

Рабочий — оказалось, его зовут Виктор — тоже переоделся в сухую одежду, которую нашёл у себя в машине. Он сидел, вытянув уставшие ноги, и время от времени потирал шею, будто до сих пор чувствовал тяжесть этой ночи.

— Знаешь, Коля, — тихо сказал Виктор, глядя куда;то в угол, где на стене висели старые часы с тиканьем, которое вдруг стало очень заметным. — Я ведь сначала думал, что ты просто… ну, перебрал. А теперь вижу — тебе правда плохо было. Это не про злость, не про хулиганство. Это про то, когда тело и голова друг с другом не договариваются.

Николай кивнул, не поднимая глаз.

— Спасибо, что не сдали меня в полицию, — прошептал он. — Я бы этого не вынес.

Серёжа хмыкнул, но без насмешки.

— Да кому ты нужен в полиции, — буркнул он, стараясь скрыть волнение за грубоватыми словами. — Нам ты тут нужнее. Живой и в своём уме. Ну, или хотя бы чтобы к этому стремился.

Тётя Маша поставила на стол тарелку с горячими бутербродами — с сыром и колбасой, как в детстве, когда после какой;нибудь беды мама кормила, и от этого сразу становилось легче.

— Ешьте, — скомандовала она. — На голодный желудок такие разговоры не ведут.

И они ели. Молча, неторопливо, и в этом молчании не было неловкости — только общее облегчение от того, что ночь закончилась, что все целы, что можно просто сидеть и дышать.

Потом тётя Маша достала из ящика стола блокнот и ручку, вырвала чистый лист и протянула Николаю.

— Вот, — сказала она твёрдо, но мягко. — Запиши себе: сегодня — к терапевту. Прямо с утра, пока не передумал. А если скажет, что надо к другому врачу — значит, к другому. И не вздумай отнекиваться.

Николай взял листок, повертел в руках, потом аккуратно положил рядом с кружкой.

— Запишу, — кивнул он. — И схожу. Честно.

Виктор встал, потянулся так, что хрустнули суставы, и посмотрел на часы.

— Мне пора, — сказал он. — Провода сами себя не починят, да и начальство скоро начнёт звонить. Но… если что, номер у тебя есть, тётя Маша дала. Если вдруг опять будет накрывать — хоть в три часа ночи звони. Хоть просто чтобы голос услышать.

Николай удивлённо поднял глаза.

— Правда?

— Правда, — кивнул Виктор. — Мы, может, и познакомились не самым обычным способом, но… бывает и хуже.

Когда Виктор ушёл, во дворе стало слышно, как дворник метёт асфальт, как где;то рядом мурлычет кошка, как жизнь потихоньку берёт своё.

Серёжа хлопнул Николая по плечу — не сильно, по;дружески.

— Пойдём, — сказал он. — Сначала к врачу, потом разберёмся с дверью. А я с тобой. Не отпущу.

Тётя Маша проводила их до двери, постояла на пороге, глядя, как они идут по двору — один чуть сутулясь, другой твёрдо, будто прикрывая друга спиной.

— И чтобы вечером зашли отчитаться! — крикнула она им вслед. — А то я волноваться буду!

Они обернулись, улыбнулись — впервые за всю эту историю по;настоящему, без напряжения.

— Зайдём! — крикнул Серёжа.

И когда они свернули за угол, тётя Маша ещё немного постояла, глядя им вслед, а потом тихо закрыла дверь, будто ставя точку в этой странной, нелепой, но теперь уже точно не страшной истории.

А двор жил дальше: дворник подметал, кошка тёрлась о скамейку, солнце поднималось всё выше, и ночь, которая казалась такой бесконечной, становилась просто одной из страниц в общей книге этого двора — страницей, которую теперь можно было закрыть, зная, что за ней будет следующая, обычная, спокойная.