Максим, Феликс, Иван, Дарья. Глава 9

Тётя Маша на секунду замерла с половником в руке, будто пыталась уложить в голове то, что только что услышала. Потом медленно опустила половник, села напротив Николая и посмотрела на него так, как умеют смотреть только те, кто видел в жизни всякое и не спешит судить.

— Так, значит, до колодца у тебя ещё и с пожарами дело было… Два раза на одиннадцатом, один раз на десятом… И никто не понял, что это ты, пока камеры на глазок не поставили.

Николай опустил голову, теребил край скатерти, будто хотел спрятать пальцы.

— Я сам не помню толком. В голове будто туман, а в груди — огонь. И единственное, что кажется важным в ту секунду, — поджечь. Не чтобы дом спалить, не чтобы кого-то напугать… Просто внутри всё горит, и кажется, что если огонь будет снаружи, то внутри станет чуть тише. Глупо звучит, да?

Серёжа сидел, сжав кулаки, но не на Николая — на эту непонятную беду, с которой не получалось справиться кулаками.

— Не глупо, — тихо сказал он. — Просто страшно. И ты молчал. А мы думали, ты чудишь, хулиганишь… А это не хулиганство было.

Виктор, который до этого молча слушал, опершись на спинку стула, тихо проговорил:

— Камеры… Это, наверное, и к лучшему. Не потому что тебя поймать надо было, а потому что без этого никто бы не понял, что тут не шутки. Что тебе помощь нужна.

Тётя Маша вздохнула, но в этом вздохе не было упрёка — только усталость от того, сколько всего человеку приходится тащить в одиночку, пока не сорвётся.

— А Петровы… Они ведь про дверь думали, что ты нарочно. А выходит, ты и шланг поджигал, и дверь ломал — и всё это, когда тебя самого изнутри ломало.

Николай поднял глаза, в них стояли слёзы, но он не прятал их.

— Я перед ними извинюсь. И за дверь, и за всё. Если не поздно уже.

— Не поздно, — кивнула тётя Маша. — Люди сердятся, когда думают, что над ними издеваются. А когда понимают, что беда у человека настоящая, — сердиться не хочется. Хочется помочь.

Серёжа достал тот самый листок с расписанием, развернул его, посмотрел на даты, потом на Николая.

— У тебя завтра приём у невролога. А послезавтра можно вместе к Петровым сходить. Просто поговорить. Без оправданий, без длинных слов. Просто сказать: «Мне было плохо, я не владел собой, простите». Иногда этого достаточно, чтобы люди выдохнули.

Николай кивнул.

— Хорошо. Сходим.

Виктор потёр переносицу, будто прогоняя остатки тяжёлых мыслей.

— Знаешь, я тут подумал… У нас на объекте тоже камеры стоят. Не для того, чтобы за людьми следить, а чтобы вовремя заметить, если что-то не так. Искра, дым, человек странно себя ведёт… Это не про наказание. Это про то, чтобы успеть помочь. Может, и тут так: камеры не чтобы тебя поймать, а чтобы понять: тут беда, надо вмешаться.

В комнате стало тихо. Только тикали старые часы на стене, отмеряя секунды, которые теперь не несли в себе угрозы, а просто шли своим чередом.

Тётя Маша встала, подошла к буфету, достала банку с мёдом — старый её способ всё приводить в порядок: накормить, напоить, отогреть.

— Мёд с чаем пей, — сказала она, ставя баночку перед Николаем. — От нервов помогает. И слушай нас: ты не злодей, ты больной человек, которому вовремя не помогли. А теперь помогут. Обязательно.

И Николай пил чай с мёдом, слушал, как за окном шумит вечерний двор, как где-то смеются дети, как жизнь идёт своим чередом — и впервые за долгое время чувствовал, что эта жизнь его не отталкивает, а принимает. Что можно быть не идеальным, можно ошибаться, можно срываться — и всё равно оставаться своим. Тем, за кого держатся. Тем, кому протягивают руку, даже если сначала не понимают, зачем она нужна.

А на следующий день, когда они с Серёжей шли к Петровым, Николай не прятал глаза. Он знал: впереди ещё много приёмов, много разговоров, много дней, когда будет тяжело. Но теперь он знал и другое: он не один. И этого было достаточно, чтобы сделать ещё один шаг. Спокойно. Честно. Вместе.