Начало будущей истории

Григорий разделся до трусов, свернул одежду в котомку и шагнул в ледяной поток Артинаджур, несущейся, как ветер, с заснеженного склона горы Гамыш. Вода упёрлась хлёстким торцом в голени. Так арктические льды бычатся на ледокол, уверенные, что пришлый разбойник не одолеет их вековую сцепку. В самом деле, ледовый панцирь Арктики гораздо прочнее человеческой брони, но у ледокола нет выхода: он обязан продавить лёд. Ёкнула подленькая мысль: «Не перейду!..». Юноша ухватил мысль за клейкую спинку, но она, подобно речной форели, чиркнула плавником о пенистый порожек и ушла под воду. Григорий вдохнул и сделал ещё шаг…

Старик припомнил рык ледяной Артинаджур, мучительно улыбнулся и невольно задержал дыхание. Как тогда, в потоке бурлящей хрусталевидной лавы, чтобы сделать вдох он должен был остановиться, упереться ногами в дно и, думая лишь о равновесии, черпнуть над водой глоток воздуха.

«Помнишь, как взъерошилась волна на порожистой се;реди? - ухмыльнулся старик, вглядываясь в память. – Кабы не гранитная зацепка, повалила б тебя ляхова сила да поволокла к обрыву под водопад. Что скажешь, герой? – веселился старчик. – А то и правда. По;жил, любовничек, пожил по милости порожистой!»

Григорий перешёл Артинаджур чудом. Таким же чудесным образом Моисей перевёл еврейский народ посуху через Красное море. «Значит, Библия не выдумка!» – думал он, выбираясь из потока и падая на влажные камни.
Впереди за двухсотметровым восхождением виднелся край дачного домика. «Марина там. Теперь недалеко…» - сбивчиво подумал юноша и провалился в сон, как в сладкий обморок. Почти сутки он добирался на перекладных из Дашкесана до дачи Кафара Мамедовича, почтенного дружелюбного азербайджанца,  приютившего Григория и Марину. Там же по наивности бытия московские варяги поссорились из-за какого-то пустяка. Григорий-ака как истинный азербайджанец с двухнедельным географическим стажем вспылил, бросил(!) любимую женщину на произвол судьбы и сбежал в Москву. Декламируя в голос: «Что б я когда-нибудь ещё? Да ни за что!», добрался до города Дашкесан и едва не сел в поезд. Помешал пустяк - он… умер. Да-да, умер как бесчувственный и самовлюблённый гундяй. Так умирают гусеницы, свивая свои мерзкие жирные караваи в кокон, из которого, чуть свет, выпорхнет прекрасная бабочка. «Пустовато стало» - сокрушался Григорий над собственной смертью. Но, как говорится, «свято место пусто не бывает». «Территорию» почившего гундяя, заселил любящий жертвенный младенец и принялся громко плакать о случившемся.
- Что плачешь, друг? – спросил Григорий зарёванного новосёла.
Малыш поднял на Григория глаза, вспухшие от избытка влаги, и не по-детски буркнул в ответ:
- Сам знаешь.

«Он прав, какой же я дурак!» - подумал Гриша, выбросил казначейский билет в урну и поспешил в обратный путь.