Максим, Феликс, Иван, Дарья. Глава 10

На следующий день, когда Николай и Серёжа шли к Петровым, Николай вдруг остановился у мусоропровода на лестничной площадке — будто ноги сами его туда привели. Он посмотрел на тяжёлую металлическую дверцу, потом на Серёжу.

— Знаешь, я ещё и мусор поджигал, — тихо сказал он, будто сбрасывал с себя ещё один тяжёлый камень. — Не просто кидал, а сначала поджигал. И швырял туда, в шахту. Думал, если огонь уйдёт вниз, то и эта жара внутри меня тоже уйдёт. Глупо… Но тогда казалось, что это единственный способ хоть чуть-чуть выдохнуть.

Серёжа не отвёл взгляд, не закатил глаза, не стал говорить «да ладно, ерунда». Просто кивнул, будто принимал не только хорошее, но и это — тёмное, стыдное, страшное.

— Ты не хотел дом спалить. Ты хотел себе помочь. Хоть как-то. Просто способ выбрал такой, что всем вокруг страшно стало.

Николай сжал кулаки, разжал, снова сжал.

— Я ведь даже не думал, что из;за этого может пожар начаться. Что кто;то пострадает. В ту секунду вообще ничего не думал. Только: поджечь, кинуть, пусть исчезнет.

Они поднялись на этаж к Петровым. Николай постучал — не робко, но и не нагло, а так, будто просил разрешения войти и всё объяснить. Дверь открыла хозяйка квартиры. На секунду в её взгляде мелькнуло настороженное «опять?», но потом она увидела не безумца, а уставшего, напряжённого человека, который пришёл не оправдываться, а просить прощения.

— Здравствуйте, — сказал Николай, глядя ей прямо в глаза. — Я… я пришёл извиниться. За дверь, за всё. Я тогда не владел собой. У меня… болезнь, оказывается. Сейчас лечусь. И я всё исправлю. Если можно.

Женщина долго смотрела на него, будто взвешивала каждое слово, а потом тихо сказала:

— Проходите. Расскажете.

И они рассказали. Не всё сразу, не торопясь. Николай говорил про приступы, про то, как внутри будто что;то щёлкает и он перестаёт себя контролировать. Про шланг, про мусор, про мусоропровод. Про то, как стыдно ему теперь за каждый свой шаг той ночи.

Хозяйка слушала, иногда кивала, иногда хмурилась, но не перебивала. А когда Николай закончил, она вздохнула и сказала просто:

— Страшно это. И вам страшно, и нам страшно было. Но если вы сейчас понимаете, что с вами происходит, и лечитесь — это главное. А дверь мы уже починили. Главное, чтобы больше никто не пострадал.

Николай опустил голову, и на этот раз в этом жесте не было ни дерзости, ни отчаяния — только облегчение от того, что его услышали и не оттолкнули.

— Спасибо, что выслушали, — прошептал он. — И если надо, я могу… ну, помочь чем;нибудь. Двор подмести, лавочку покрасить… Что скажете.

Она чуть улыбнулась — не широко, не так, будто всё сразу забыто, а по;доброму, с пониманием.

— Пока ничего не надо. Просто лечитесь. И если вдруг опять станет тяжело — лучше сразу к врачу или хотя бы к соседям. Хоть ко мне, хоть к тёте Маше. Не надо одному это терпеть.

Когда они вышли из квартиры, Серёжа положил руку Николаю на плечо.

— Слышал? Не отвернулись. Потому что поняли: ты не злодей. Ты человек, которому плохо.

На площадке было тихо. Где;то далеко гудел лифт, по коридору катился скомканный фантик, гонимый сквозняком. Николай посмотрел на мусоропровод, на эту тяжёлую дверцу, которая столько раз становилась для него выходом, которого на самом деле не было.

— Больше я так не буду, — тихо, но твёрдо сказал он, скорее себе, чем Серёже. — Я теперь знаю, что делать, если снова начнёт накрывать. К врачу. Или к вам. Или просто сесть и дышать, пока не отпустит.

Серёжа улыбнулся.

— Вот и правильно. Пойдём. Тётя Маша обещала пирог. А после пирога у тебя приём у невролога. Шаг за шагом, Коля. Шаг за шагом.

И они пошли вниз по лестнице, мимо тех самых этажей, где когда;то вспыхивали шланги, мимо площадок, где тлел подожжённый мусор, мимо дверей, за которыми жили люди, которые могли бы его возненавидеть, но вместо этого решили помочь.

А во дворе всё было как обычно: кошка тёрлась о лавочку, дворник подметал листья, солнце грело асфальт. И в этой обыденности была особая сила — она напоминала, что жизнь не стоит на месте, что даже после самых тёмных ночей наступают дни, когда можно просто идти рядом с другом, дышать и знать: ты на правильном пути. И что каждый честный шаг, даже самый маленький, делает этот путь чуть светлее.