Достоевский и политика

ДОСТОЕВСКИЙ И ПОЛИТИКА

Борис Ихлов

Вот как характеризует политические взгляды Федора Михайловича американская Википедия на русском: «Достоевский не вписывался в рамки официального марксистского литературоведения, т.к. выступал против насильственных методов революционной борьбы, проповедовал христианство и противоборствовал атеизму». Точно так же, как и в редакции Википедии, думали Бердяев, Розанов, Мережковский. Внимание американцев обошел тот момент, что Ленин, приговаривая «архискверный Достоевский», подписывал проект памятника писателю. Ведь сама же Википедия отмечает, что в 1921 году А. В. Луначарский в речи на торжестве в честь столетия со дня рождения Ф. М. Достоевского причислил его к великим писателям.

«Произведения писателя были на долгое время исключены из школьных и даже вузовских программ по литературе», - пишет Википедия. – Да, при Сталине. Но Сталин – это не марксизм-ленинизм. Это анти-марксизм и анти-ленинизм. Хотя сама же Википедия и указывает: ««Мёртвый дом» - биографический фильм режиссёра Василия Фёдорова (СССР, 1932). В роли Достоевского Николай Хмелев».

«Ленин не мог и не хотел тратить драгоценное время на чтение романов писателя», - пишет Википедия
Простите, а откуда ж он тогда узнал, что Достоевский – архискверный??
«В марксистской критике признание гениальности Достоевского как художника сопровождалось борьбой против его реакционных идей», - утверждает задолго до Википедии, в БСЭ А. А. Белкин. А… какие реакционные? Да, причислял себя к славянофилам. Да ведь славянофилов в классовые враги, в реакционеры не записывали.  И Пушкина после «Клеветникам России» - тоже не записывали.

Википедия договорилась до того, что «политические взгляды Достоевского следует рассматривать в рамках теории официальной народности (уваровские православие, самодержавие и народность)». И еще хлеще: «Марксистско-ленинское литературоведение не могло не расценивать Достоевского как классового врага, контрреволюционера. … В условиях строительства пролетарской культуры революционное литературоведение вынуждено было сбросить Достоевского с корабля современности».

Но Википедия тут же себя опровергает: «Свои политические взгляды времен петрашевцев Достоевский позднее назвал «теоретическим социализмом» в духе системы Фурье». И еще: «После первой поездки по странам Европы в 1862 году «Достоевский становится противником распространения в России универсального, общеевропейского прогрессизма», выступив в статье «Зимние заметки о летних впечатлениях» (1863) с острой критикой западноевропейского буржуазного общества, подменившее свободу «миллионом»».
Ну, нельзя же одновременно бунтовать против царя, быть социалистом, выступать против буржуазии, против власти денег, против стяжательства – и одновременно быть классовым врагом! Википедия путает Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП) со всей литературной Россией.
Какие, к черту, «, православие, самодержавие» - свержение власти, вот что замышлял в кругу петрашевцев Достоевский.

Идеалист? Да… Но ведь идеалист идеалисту рознь. Платон, Гегель – тоже идеалисты. Владимир Соловьев – еще как идеалист, да еще и церковник. Правда, религиозность странная – Соловьев отрицал дьявола и вечное зло. И кто, указывает А. Ф. Лосев, как не Соловьев, дал «убийственную характеристику византийско-московского православия», кто поддержал Чернышевского, а в 1881 году в своей публичной лекции не побоялся утверждать, что царь должен помиловать народовольцев? И Лев Толстой, и Достоевский, пишет Лосев, - идеалисты. «Однако первый сыграл огромную роль в борьбе с самодержавием, а второй разоблачил ничтожество буржуазно-капиталистической культуры и неистово пророчествовал о гибели мелкобуржуазного оптимизма и о грядущей его катастрофе» («Вл. Соловьев»).
Можно дополнить, что и Толстой разоблачил, и Достоевский сыграл роль в борьбе с самодержавием.

«Ведь и социализм. – пишет Достоевский, - порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтобы заменить собой потерянную нравственную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода чрез насилие, это тоже объединение чрез меч и кровь! "Не смей веровать в бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности, fraternitй ou la mort, два миллиона голов!" («Идиот»)

Ленин назвал Достоевского архискверным. Ошибся ли он? «Выламывался» ли из рамок марксизма? Выступал ли против насилия? Проповедовал ли христианство? Кстати, так Ленин обзывал Достоевского, подписывая проект памятника писателю.

Бунт против бога – и атеизм
Я уже писал, что Достоевский, выступая в эзоповом стиле (чтобы не повесили) против католичества, на самом деле обрушивался на православие. А православие есть продолжение империи.
Достоевский, в отличие от Соловьева, боится писать о православии, но не мог он пройти мимо такого позорного факта, что в 1866 году «за изложение самых крайних материалистически взглядов» был наложен арест на книгу русского физиолога и мыслителя И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», противоречившую религиозным представлениям о человеке и его душе. Петербургский митрополит Исидор попросил Синод сослать Сеченова «для усмирения и исправления» в Соловецкий монастырь «за предерзостное душепагубное и вредоносное учение». Впоследствии арест на книгу был снят, но до 1894 года она числилась в спецхране… простите, хуже: в списках книг, запрещенных для хранения в библиотеках. Самого Сеченова занесли в списки неблагонадежных, ему запретили читать лекции («Материалы по пересмотру действующих постановлений ценуры и печати». Ч. I, СПб, 1870, с. 499 – 505; В. Прокофьев, «Атеизм русских революционных демократов», М., 1965, с. 88)
Достоевский стерилен и в атеизме – ибо атмосфера России была такова. Недаром российский ученый Карл Рулье, издавший работы по теории эволюции задолго до Дарвина, был подвергнут гонениям, еще была попытка со стороны министерства по печати запретить издание трудов Дарвина. Россия не прошла тот путь борьбы философии и становящейся науки с религией, который прошла Европа в XVII веке.
Но посмотрите, как яростно защищает Достоевский и атеизм, и социализм, когда указывает, откуда они берутся в России, из каких общественных язв.

Пародия на революционеров
Да, написал «архискверные» «Бесы». Грубо исказил события стачки на Невской бумагопрядильной фабрике, читайте, например, хроники Плеханова той же стачки.
Но кто не писал пародий на революционеров? Так называемых революционеров. Первый – Герцен! Вот кто указал на тщеславие в их среде. Разве сегодня вокруг вас эдаких, громыхающих революционной фразой, мало? Да они у всех на слуху: Анпилов, Сарваров, Удальцов, Шапинов, Соловейчик, Настя Мальцева-Хрустальная… В качестве типажа Достоевский рисует Лебезятникова: «Эх, если б были живы мои родители, как бы я их огрел протестом!» Это не характеристика личности Лебезятникова, эта его фраза – лишь способ, чтобы выпукло показать фальшивость такого рода революционности, это характеристика общего явления.

Социализм как подавление личности
Достоевский убежден в «реальности и истинности требований коммунизма и социализма...» («Литературное наследство», т. 83, 1971, с. 446). Но не понимает, что такое социализм, он рисует его с Бакунина и Нечаева, приписывает ему подавление личности, когда на самом деле – и об этом пишет Маркс – личность подавляет тяжелый подневольный труд. Не чувствуя это, Достоевский уверен: «... зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря-социалисты, ... ни в каком устройстве общества не избегнете зла...» (Полн. собр. худ. произведений, т. 12, 1929, с. 210). То, что зло – в обезличивании человека тяжелым, однообразным трудом – не касается писателя. Он живет исключительно той эпохой, когда в России капитализм едва пускал корни, он не знает истории других стран.

Непротивление злу насилием
Итак, Достевский против насилия?
Проповедовали непротивление злу насилием и Толстой, и Неру, и Ганди, а Ленин будет нещадно критиковать Толстого. Еще бы, скажем, еще бы – в кружке Петрашевского Достоевский вместе с Н. А. Спешневым готовил государственный переворот. Затем арест, 8 месяцев в Петропавловской крепости, приговор к смертной казни, замена четырехлетней каторгой и отбытие воинской повинности. Как тут не стать против насилия. Но. В пустой правде нет никакой силы.
У Ге сущность – не в силе и не в правде, а посередине между Пилатом и Христом.

«… Это было в самое мрачное время крепостного права, - рассказывает Иван Карамазов - … и да здравствует освободитель народа! Был тогда… один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда и тогда уже, кажется, очень немногих (есть у нас еще отдельные случаи, Б. И.)), которые, удаляясь на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и смерть своих подданных… Ну вот живет генерал…. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей…. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то играя камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. "Почему собака моя любимая охромела?" Докладывают ему, что вот дескать этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. "А, это ты, - оглядел его генерал, - взять его!" Взяли его, взяли у матери, всю ночь просидел в кутузке, на утро чем свет выезжает генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом его приживальщики, собаки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день… Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть... "Гони его!" командует генерал, "беги, беги!" кричат ему псари, мальчик бежит... "Ату его!" вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну... что же его? Расстрелять? …
- Расстрелять! - тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата.
- Браво! - завопил Иван в каком-то восторге, - уж коли ты сказал, значит... Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карамазов!
- Я сказал нелепость, но...
- То-то и есть, что но... - кричал Иван. - Знай, послушник, что нелепости слишком нужны на земле. На нелепостях мир стоит…
Вот вам и «против насилия».

Достоевский против революции?
Как бы не так. Что за фамилия – Карамазов? Каракозов. Конспиративно – Алексей Петров. Так как звали одного из трех братьев? Так же, как и Каракозова - Дмитрий. 4 апреля 1866 года Каракозов стрелял в Александра II, произведение «Братья Карамазовы было окончено в ноябре 1880 г. (Хотя был и реальный прототип – каторжный Дмитрий Ильинский, мнимый отцеубийца.) Один из приговорённых вместе с Достоевским к казни, Николай Григорьев, на каторге сошёл с ума. Иван Карамазов тоже сходит с ума. Дмитрий Карамазов – тоже идет на каторгу.
Не просто против самодержавия Иван и Алексей – оба стоят за расстрел, за насилие! И Ленин за насилие – в форме диктатуры пролетариата.

Свобода: ошибка народовольцев
В то же время Достоевский противопоставляет «светильникам разума», «духовным пастырям», партии масс («ордену меченосцев», по выражению Сталина) – сами массы, которые всегда готовы передоверить свои судьбы человеку государственному, человеку просветленному, «слышащему подземный гул истории» (Отрега-и-Гассет, «Восстание масс»), стоящему над, способному обобщать, вооруженному передовой теорией... «… нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается».

Человек есть общественное животное, формулирует Аристотель. Свобода одного, говорит Иммануил Кант, возможна лишь за счет ущемления свободы другого. Ограничение свободы дает новые возможности, объясняет Людвиг Фейербах. Личность человека, определяет Карл Маркс, есть совокупность общественных отношений. Жить в обществе и быть свободным от общества невозможно, смеется Владимир Ленин…

Постойте, постойте, Достоевский о другом. Он о массах. Может, о современных российских рабочих? Посмотри: твоих товарищей увольняют тысячами - ты готов поднять бунт? Готов взять производство в свои руки? – «Не хочу ответственности…» Отработать смену – и к телевизору. Свобода!

«Человек-ткач, человек-пекарь, человек-шофёр. Причём, у него нет никаких других потребностей, никакого комплекса неполноценности. Ну, нет же у вола комплекса неполноценности от того, что он — вол!.. Ну, вол, и слава богу. И такой человек будет радоваться, непрерывно. Радоваться, что ему тепло, что помидор — красный, что солнце светит, что ровно в два часа, что бы ни случилось, он получит свой питательный бобовый суп, а ночью — женщину. При условии, что он будет прилежно трудиться. Ну, разве это не милосердно?» Вы для человека-ткача, человека-шофера – хотите свободы??

Что толку от совершенствования воли, от того, что ты искупил свои собственные грехи? - обращается писатель к партии масс: «И если за тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных?»

Хлеб и свобода
Инквизитор объясняет Христу: «Всё, что ты вновь возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явится как чудо… Не ты ли так часто тогда говорил: „Хочу сделать вас свободными“. Но вот ты теперь увидел этих „свободных“ людей… Ты смотришь на меня кротко и не удостоиваешь меня даже негодования? Но знай, что теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль ты желал, такой ли свободы?»
Он именно ставит в заслугу себе и своим, что наконец-то они побороли свободу и сделали так для того, чтобы сделать людей счастливыми. «Ибо теперь только (то есть он, конечно, говорит про инквизицию) стало возможным помыслить в первый раз о счастии людей. Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми?»

То есть. Инквизитор утверждает, что свобода не может быть дарована. Инквизитор указывает, что народы не хотят ответственности, они хотят, чтобы кто-то думал за них.

Далее: «… „Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни… Обрати их в хлебы, и за тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное…“
Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил ты, если послушание куплено хлебами? Ты возразил, что человек жив не единым хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на тебя дух земли, и сразится с тобою, и победит тебя...  пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные. „Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!“ — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против тебя и которым разрушится храм твой. Поймут наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою! Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты обещал им хлеб небесный, но… может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагородного людского племени с земным? И если за тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать, так ужасно им станет под конец быть свободными! Но мы скажем, что послушны тебе и господствуем во имя твое...»

Противоположение «хлеб – свобода» меняет свой смысл в зависимости от того, кто о нем говорит.
1) Россия помнит этот разговорец неподкупной интеллигенции российской, эти слова представителя элиты, артиста Юрия Яковлева: «А… разве говорить о куске хлеба – это интеллигентно?» Помним, как самиздатовское либеральное «Сибинфо» в 1990 году печатало карикатуру на последователя Нины Андреевой, мужичка на трибуне, вид сзади – без штанов: «Не могу поступиться принципами!»
Помним, как девушки-телеведущие, после того, как в стране грянула гиперинфляция и смертность превысила рождаемость, вдруг неуверенно заговорили словами Нины Андреевой: «Ну, мы же ради куска хлеба не поступимся принципами демократии, правда?»
2) Инквизитор утверждает, что он печется о благе миллионов, как Сталин печется о стране.
3) Инквизитор, говоря о миллионах, почти следует буржуазии, которая привыкла «обвинять рабочих в лени, пьянстве, беспорядочных половых связях» (Энгельс, «Положение рабочего класса в Англии»)?

4) Но до сталинского патернализма далеко, до нашествия либеральной демократии еще дальше. Достоевский-то – о своей жизни, ее он осмысливает. О революционерах он пишет: ведь Инквизитор верно, в духе статей Плеханова «Социализм и политическая борьба» и Энгельса «Карл Гейнцен», возражает Христу: ведь если производительные силы не развились достаточно, если для революции не созрели условия – бессмысленно махать перед обывателем иконой социализма, как красной тряпкой перед носом у быка – это будет либо глупость, либо провокация.

Битва с мельницами
То есть: нет никакого Инквизитора и никакого Христа. Есть лишь петрашевцы, Достоевский, Спешнев, Григорьев – и жестокий вопрошающий разум: «Что мы хотели настряпать?»
И этот разум, есть, без сомнения, сам Достоевский.

О какой свободе пели, почему не видели, не понимали, что без хлеба ни о каких высотах духа и речи нет, почему не поняли, что они – вне народа. «Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных». Это довольно банальный момент, Образ Дона Кихота Ламанческого много раз обыгрывался в советской литературе и кинематографе – для Достоевского же это была история его и его страны.
Для народовольцев – это была их история: десятилетия борьбы народовольцев за души российских крестьян «разбились о стену равнодушия масс», пишет Ленин в статье «Памяти Парижской коммуны».

Главное же добавление, которое делает Достоевский, мы сформулируем так, как это делал оппортунист Эдуард Бернштейн: не может масса выбиться за рамки борьбы за более выгодные условия продажи рабочей силы. Почему? «Потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики», - отвечает Достоевский. (Надо бы уточнить – не просто бунтовщики, но анархисты, именно так будут сталинисты десятилетиями клеймить любую критику Сталина.) И предрекает: «… и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать… Но мы скажем, что послушны тебе и господствуем во имя твое». Ничего не напоминает? США? Нет, СССР! Красной нитью сквозь историю ВКПб-КПСС пройдет бернштейнианское «планы партии – планы народа».

Тут мы возвращаемся к мысли Инквизитора, что свобода не может быть дарована – Сталиным, корпусом депутатов и даже президентом. Вспомним слова Интернационала: «Никто не даст нам избавленья, ни бог, н царь и ни генсек!»

Что же делать? Достоевский не дает ответ. Где ж то золото, что ищет Достоевский? Почвенничество. «Кто от земли отказался». «Воскресение может быть только одной русской мыслью».
Но. «Разве у бедняка есть родина?» - повторим возражение Бомарше. То есть – нет ничего. Всё отняли, в том числе родину. «Рабочие лишены отечества», - повторяет Маркс.
Ответ дает Ленин: нельзя идти на десять шагов впереди масс, показывая им икону социализма. Нужно идти не впереди масс, а вместе с массами. От их ближайших интересов, желательно, на шаг впереди.

Всё поделить
Так что не стоит приписывать Достоевскому ленинское понимание: идти от ближайших интересов миллионов. Иван Карамазов показывает правду инквизитора против христовой свободы, но сам возражает против «хлебного» интереса. Вот что дальше в разговоре Ивана и Алексея:
«Но позволь, однако: неужели ты в самом деле думаешь, что всё это католическое движение последних веков есть и в самом деле одно лишь желание власти для одних только грязных благ? ...
- Нет, нет, напротив, отец Паисий говорил однажды что-то вроде даже твоего... но, конечно, не то, совсем не то, - спохватился вдруг Алеша.
- Драгоценное, однако же, сведение, несмотря на твое: «совсем не то». Я именно спрашиваю тебя, почему твои иезуиты и инквизиторы совокупились для одних только материальных скверных благ?»

То есть. Достоевский обеими ногами, по колено, стоит на почве… не-ет, не земли русской, в которой живут люди. Он стоит на почве обыкновенного уравнительного коммунизма… С лишенным потребностей индивидом, с представлением о некоем минимуме (Маркс). Именно потому Достоевский – как Прудон - и приписывает социализму лозунг «Не смей иметь собственности».
Как бы не так! Землю – крестьянам, фабрики – рабочим, именно в частную собственность.

Вивекананда переворачивает «формулу» Ивана Карамазова (самого Достоевского):
«Пока в Индии есть хотя бы одна голодная собака, моя религия состоит в том, чтобы ее накормить!»

Но разве анархист и уравнитель Прудон – архискверный? Да, Маркс нещадно его критиковал, но высоко ставил иные его книги, да вообще дружил до поры. Разве реакционными были уравнительные коммунисты Мор, Кампанелла, Морелли, Мозес Гесс, Вейтлинг, стоявшие у истоков социализма?

Против царизма и роли личности в истории
В Идиоте» Достоевский пишет: Далее: «… Об остальных слезах человеческих, которыми пропитана вся земля от коры до центра - я уж ни слова не говорю... Люди сами, значит, виноваты: им дан был рай, они захотели свободы и похитили огонь с небеси, сами зная, что станут несчастны, значит нечего их жалеть. … от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулаченком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к "боженьке"! Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей… но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка… и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты…
- Нет, не согласился бы, - тихо проговорил Алеша.
- И можешь ли ты допустить идею, что люди… согласились бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?»

Какова же главная идея в царской России? Конечно же, идея самодержавия, государственности, православной империи, вера в царя и отечество. Вот о ней и говорит Достоевский.

А мы о чем? Пусть погибнет 2/3 человечества, зато остальная треть будет жить при коммунизме. Это, конечно, никакой не софизм. Просто высказывание предполагает, что именно партия будет инициатором ядерной войны. Не развитие производительных сил, не конкуренция между странами, не стремление удушить ростки коммунизма, а партия. Суть-то в том, что, например, соратники Спартака или Разина не ведали, сколько людей погибнет. Не ведали этого и солдаты Красной Армии, а ведь – во избежание великих жертв – могли бы и не сопротивляться!
Не говоря уже о том, что никакого коммунизма после ядерной войны невозможно, не выживет и треть.
Впрочем, «коммунист» Пол Пот воспринял сказанное Мао буквально: «В Камбодже проживает 8 млн, мне нужны только три». И истребил для счастья трех пять миллионов. Разве не оправдано уничтожение Сталиным пяти миллионов невинных тем, что за короткий срок СССР стал великой индустриальной державой и победил в войне?

Но Иван и Алексей Карамазовы – против той конкретной системы, в которой царский генерал имеет право травить собаками ребенка - и всё оправдано верой в царя и отечество.
В 30-е Ивана с Алексеем осудили бы как троцкистов и агентов гестапо, заодно и Достоевского.

В романе «Преступление и наказание» революционер Достоевский тоже бунтует против монархии. Здесь он достигает уровня марксизма (именно марксизма!). В диалоге Раскольникова со следователем он спрашивает: является ли государь обычным уголовником, если послал на смерть миллионы, должно ли его судить единым с народом судом, или он и народ не едины и т.д. Он говорит, что история человечества – это не история царей или генсеков.