Этюд о нахождении себя в словах

ЛЮДИ ИЩУТ ИСТИНУ В КОСТЯХ, А НАХОДЯТ СЕБЯ В СЛОВАХ

День, в который Голубь был послан в новое странствие, выдался на редкость томным и душным, словно само небо, утомлённое бесконечными человеческими жалобами, решило поделиться с ними своею тяжестью. Солнце, это вечное, равнодушное око, взиравшее ещё на мамонтов, а ныне взиравшее на университетские корпуса, нещадно пекло; воздух, насыщенный пылью книжных хранилищ и запахом старой бумаги, казался густым, как сироп, и тягучим, как предрассудки. В распахнутое окно учёного собрания, где сквозняк шевелил исписанные листы, влетел наш пернатый соглядатай и уселся на карниз, ибо от Господа не скроешься даже в лабиринтах академических коридоров.

Здесь, среди шкафов, ломящихся от фолиантов, и столов, заваленных оттисками статей, решалась судьба не просто научной гипотезы, но целого мировоззрения. Ибо археология, надобно заметить, есть наука коварная: она имеет дело с мёртвыми, но судит о них по понятиям живых, и в этом её величайший грех и её величайшая прелесть. Человек, как известно, есть мера всех вещей, но мера эта, увы, крива, как лесной сук: всякий век примеряет прошлое на себя, словно старый камзол, и что не сходится в плечах, то объявляет ложью. Археологи девятнадцатого столетия, люди в большинстве своём почтенные, но ограниченные рамками патриархального уклада, даже помыслить не могли, что найденный в кургане меч мог принадлежать руке женской. «Мужское» и «воинское» слились в их умах воедино, подобно тому как в сознании дикаря сливаются молния и гнев небесный. Если в могиле лежало оружие, скелет автоматически вносили в реестр мужских, и никакая ширина тазовых костей, никакие следы родовых травм не могли поколебать этой уверенности. Сильных, широкоплечих женщин просто не принимали в расчёт — как не принимают в расчёт призрак, явившийся средь бела дня: этого не может быть, потому что не может быть никогда.

Но наука, подобно раскаявшемуся грешнику, порой обретает мужество признавать свои заблуждения. ДНК-тесты и анализ белков зубной эмали — сии два архимедовых рычага новейшего времени — принялись разрушать вековые стереотипы с безжалостностью землетрясения, обращающего в прах карточный домик предубеждений. Исследование, увидевшее свет в лето ... от Рождества Христова, явило миру цифру, которая должна была бы заставить призадуматься самых закоренелых скептиков: в семидесяти девяти процентах изученных сообществ охотников-собирателей женщины целенаправленно охотились на дичь. Цифра сия, столь красноречивая в своей математической наготе, переворачивала с ног на голову всё здание антропологии, ибо выходило, что разделение труда, которое нам веками преподносили как закон природы, есть лишь одна из множества моделей, возведённая в абсолют удобства ради и по невежеству.

Но самое поразительное, что открывалось взору, было иное: материнство не являлось помехой. Женщины выслеживали добычу и беременными, и с младенцами за спиною, в специальных люльках, которые изобретательный ум древних приспособил для этой цели. Для людей каменного века выживание было командной игрой, ставкой в которой служила сама жизнь, а потому пол игрока не имел ровно никакого значения. Важны были глазомер, выносливость, знание повадок зверя — качества, которые природа раздаёт вне зависимости от наличия или отсутствия определённых органов.

Вот какого рода дискуссия разворачивалась в учёном собрании, куда был заслан наш пернатый соглядатай. Надобно заметить, что учёные дамы, собравшиеся здесь, представляли собой тип, который Бальзак назвал бы «женщинами-мыслительницами» — существами, привыкшими подвергать сомнению всё, вплоть до очевидного, но при этом хранящими в себе тот женский практицизм, который нередко оказывается мудрее самых тонких теорий.

Первой подала голос А.К. — дама с лицом, выражавшим ту особую, суховатую иронию, что свойственна людям, полагающим собственный жизненный опыт универсальным мерилом истины. Скептицизм есть украшение ума, но лишь до тех пор, пока не обращается в броню против нового.

— С выслеживанием добычи с младенцем на спине — это явно скорее фантазия, — заметила она с усмешкой, которая, вероятно, должна была означать победу здравого смысла над учёными бреднями. — Младенец пол-леса на уши поднимет, не подкрадёшься.

Замечание сие, при всей своей внешней разумности, грешило одним существенным изъяном: оно предполагало, будто охота всегда есть скрадывание, а не, скажем, загон, ловушки, сети или коллективная облава с факелами и криками. Но таково уж свойство ума, не искушённого в древностях: он меряет минувшее аршином собственной квартиры и собственного опыта кормления младенцев в тишине городской спальни.

Елена, известная в узких кругах под ироническим прозванием «антропологиня» — слово, которое само по себе становилось яблоком раздора, — лишь коротко отозвалась в своём аппарате. Но в этом кратком слове, переданном через эфир, сквозила целая буря. Ибо феминитивы, эти новые, непривычные для русского уха образования, составляют ныне предмет брани едва ли не более ожесточённой, чем само обсуждение женской роли в доисторическом обществе.

Тут надобно сделать отступление лингвистического свойства, ибо без оного читателю не понять всей остроты момента. Русский язык, этот великий и могучий, но донельзя консервативный организм, сопротивляется феминитивам с упорством старой девы, не желающей признавать новые моды. Слова «профессорша» и «генеральша» веками означали не женщину-профессора или женщину-генерала, но всего лишь жену оного, и не просто жену, но жену, наделённую в русской литературе чертами комическими, если не отталкивающими. Чехов и Гоголь постарались на славу: генеральша в их изображении — существо вздорное, жадное, ленивое и безмозглое, паразитирующее на муже-труженике. Стоит ли удивляться, что нынешние попытки перековать суффикс «-ша» в орудие эмансипации наталкиваются на глухое сопротивление самого языкового естества? Язык — не чистая доска, он хранит память о контекстах, и память эту не вытравить никакими циркулярами.

— Звучит ужасно, как по мне, — заметила та же Е., выражая мнение, которое разделяло большинство присутствующих.

— Может, привыкнем, — возразила некая B. с мудростью истинного философа, которая редко посещает учёные собрания. — Когда-то, наверное, «художница» и «учительница» тоже ужасно звучали.

И была в словах сих правда историческая. Всё новое сперва режет слух, а затем входит в обиход, и мы уже не помним, как жили без него. Вспомним: ещё в пушкинские времена слово «промышленность» казалось варваризмом, а ныне без него и дня не обходится. Но суффикс «-ка», столь любимый нынешними реформаторами, действительно несёт в русском языке оттенок уменьшительности, порой пренебрежительной. «Докторка», «дизайнерка», «режиссёрка» — слышатся здесь не то игрушечность, не то насмешка, словно сама профессия, будучи явлена в женском обличии, умаляется до размера ридикюля. Не то в сербском, не то в чешском, где женские окончания профессий — грамматическая норма, благословенная веками. Но Россия — не Сербия, и что естественно для одного народа, то курьёзно для другого.

— Ахматовой не нравилось определение «поэтесса», — вставила своё слово некая АА., явив эрудицию, достойную лучшего применения. — Она всегда поправляла, что она поэт. Цветаева вроде тоже.

Так разговор, начавшись с охоты на мамонтов, естественным образом перетёк в охоту за словами. Ибо и в том, и в другом случае спор шёл об одном: о праве женщины занимать место, которое веками считалось исключительно мужским. Грамматика, эта великая законодательница мысли, оказалась полем битвы не менее кровавым, чем поля доисторических охот.

Но вернёмся к существу. Ибо пока лингвисты ломали копья над суффиксами, антропологи добывали факты, и факты эти были убийственны для патриархальной картины мира — столь же убийственны, как хорошо направленная стрела.

А.Т., особа, судя по речам, немало путешествовавшая и впитавшая мудрость иных культур, привела довод, перед которым меркли все грамматические баталии. Голос её был спокоен, но в спокойствии том чувствовалась уверенность человека, опирающегося не на теории, а на наблюдения.

— Женщины собирали еды более чем достаточно для выживания. Плюс ловили мелких животных и рыб. Поэтому до сих пор мы видим лучше, чем мужчины, и неспособность последних найти что-то на виду — тому подтверждение, — произнесла она, и в голосе её послышалась та лёгкая, едва уловимая усмешка, которой женщины обмениваются, наблюдая за мужскими поисками пропавших носков или масла в холодильнике. — Все женщины мультизадачные, потому что миллионами лет делали более чем одно дело одновременно. Всё это делало женщин гораздо более ценными членами сообщества, и это было миллионы лет. Подчинение женщин в исторической перспективе началось совсем недавно.

Вот она, мысль, достойная того, чтобы быть высеченной на скрижалях! Ибо что такое пресловутая «мультизадачность», как не эволюционное преимущество, выработанное тысячелетиями, когда женщина должна была одновременно следить за детьми, поддерживать огонь, обрабатывать шкуры и высматривать съедобные растения? Мужчина же, чей удел — охота на крупного зверя, — привык к тоннельному зрению: одна цель, одно действие. Оттого и по сей день муж не может отыскать в холодильнике масло, стоящее прямо перед носом: его мозг, заточенный на мамонта, не приспособлен к различению деталей быта. Эту шотландскую мудрость о крошках на столе, которую Анна Тарковская упомянула мимоходом, следовало бы включить во все учебники антропологии — как наглядное пособие по действию эволюционных механизмов в современной кухне.

И тут в разговор вступила Т.С. — исследовательница, чей личный опыт придавал научным выкладкам плоть и кровь, ту самую реальность, которой так недостаёт отвлечённым теориям.

— Я в своё время изучала нашу культуру, — начала она, и голос её приобрёл ту особую, доверительную интонацию, какая бывает у людей, рассказывающих о родном и сокровенном. — Классическое одеяние чувашской женщины весило до одиннадцати килограммов и включало детали защитного шлема, нагрудные и наспинные пластины. Часть учёных считает, что предки современных чувашей пришли на Волгу из Тавриды, где, по мнению греков, и жили женщины-воины. Кстати, у нас в некоторых районах до сих пор матриархат.

Одиннадцать килограммов! Цифра сия поражала воображение куда сильнее любых теоретических выкладок. В дни, когда женщина, облачённая в боевое снаряжение, весившее как два годовалых младенца, не просто ходила по своим делам, но, вероятно, и сражалась, наши представления о «слабом поле» требовали, мягко говоря, пересмотра. Греческие легенды об амазонках, долгое время считавшиеся чистой воды мифотворчеством, обретали под собою почву, и почва эта была — волжский чернозём, смешанный с прахом безымянных воительниц.

— У уральских казаков женщины тоже были не в сильно угнетённом положении, — подхватила А.Т., и разговор, подобно реке, впадающей в приток, естественно перетёк в русло семейной истории. — Рулили всем, пока мужчины были в военных походах. Я выросла в окружении женщин-лидеров, вокруг меня все важные решения принимали именно женщины. До определённого возраста я даже не думала, что может быть иначе.

И вот тут-то, среди всех этих научных выкладок и исторических экскурсов, как это часто бывает в человеческих собраниях — будь то салон парижский или заседание учёное, — разговор перешёл в обсуждение семейных порядков. Ибо что есть наука, как не возвышенное отражение быта, и что есть история человечества, как не сумма историй отдельных семей? Мы спорим о матриархате неолитическом, а думаем о свекрови, и в этом нет ничего зазорного, ибо великое познаётся через малое.

О., женщина из уральских казаков, с примесью чувашской крови — гремучая смесь, долженствующая, по законам химии, давать взрыв характера, — поведала историю, достойную бальзаковского пера:

— Когда моя свекровь поняла, что будет как я сказала во всём, от распределения денег до абсолютно всех вопросов, — она, к этому не привыкшая, испытала шок, до сих пор меня втайне недолюбливает.

И далее последовала семейная сага, достойная отдельного романа: о старшем сыне, который по грузинским законам должен был содержать всю семью после смерти отца, но наткнулся на русско-чувашскую невестку, «переломившую этот порядок об коленку». Слово это — «об коленку» — дышало такой первобытной, почти былинной силой, что Голубь на своём подоконнике невольно встрепенулся. Да, именно так, вероятно, и вершилась история: не советами старейшин, не указами императоров, но вот этим самым — упрямством отдельно взятой женщины, переломившей уклад, словно сухой прут.

— Мне с нынешним повезло, — философски заметила А.Т., возвращая разговор в более спокойное русло. — У нас обеих младшие братья хорошие, но непутевые. И мы понимаем, что нам их придётся поддерживать всю жизнь. Поэтому есть ощущение справедливой игры.

И в этих словах, произнесённых мимоходом, как нечто само собой разумеющееся, таилась, быть может, разгадка всей гендерной проблемы: не в войне полов она, а в справедливой игре, в балансе сил и обязанностей, который каждое поколение вынуждено выстраивать заново, идя на ощупь, словно в тёмной комнате, натыкаясь на углы и спотыкаясь о пороги.

Напоследок кто-то из присутствующих задал вопрос, повисший в воздухе тяжёлой тучей, — неужто всё началось после появления религий? Вопрос сей, как и многие вопросы о началах, не имел простого ответа. Кто-то согласно кивал, кто-то сомневался, кто-то пожимал плечами, и каждый был по-своему прав, ибо истина, как известно, имеет столько граней, сколько у бриллианта. А Голубь, чьё птичье сердце устало от человеческих сложностей, расправил крылья и полетел прочь — туда, где не было ни свекровей, ни археологов, ни феминитивов, а было лишь небо, равнодушное и прекрасное, — то самое небо, под которым когда-то охотились женщины с младенцами за спиной, и мужчины искали мамонта, и никто не спорил о том, кому какое слово уместнее употреблять.

Когда же он вернулся с докладом, Господь долго молчал, взирая на маленькую точку земли, где учёные умы спорили о том, что было за тысячи лет до них. Потом Он изрёк с тою особенной, чуть грустной усмешкой, каковая бывает лишь у Того, Кто видит всё и сразу, и для Кого десять тысяч лет — как один миг:

— Выходит, ты полагаешь, что Я создал их равными, а они потратили тысячелетия, чтобы это забыть, и теперь тратят десятилетия, чтобы вспомнить заново?

— Именно так, — ответил Голубь, утомлённый, но довольный, что может доложить истину без прикрас.

— И как по-твоему, — спросил Господь, и голос Его был исполнен того любопытства, которое движет всяким творцом, взирающим на творение, — им удастся?

Голубь, который был всего лишь птицей, но птицей наблюдательной, склонил голову набок, припоминая всё виденное, и сказал:

— Знаешь, когда спорили о суффиксах, одна женщина назвала другую «антропологиней», и та не обиделась. А потом они вместе обсуждали, как устроить жизнь так, чтобы и свекровь была довольна, и дети сыты, и мужья не забывали, где лежит масло. Мне кажется, это хороший знак. Они ищут не врага, а справедливую игру. И если они ищут, значит, найдут.

Господь кивнул. Ибо Он знал: надежда человеческая держится на малом — на одном слове, сказанном без обиды, на одной истории, рассказанной без гнева, на одной женщине, переломившей уклад об коленку, чтобы выстроить новый — из обломков старого, но с любовью.

И отправил Голубя отдыхать, ибо впереди было ещё много дней, много городов и много человеческих тайн, достойных птичьего пера.