И не говорите что я плохой

«И не говорите, что я плохой. Я — умученный» — эта запись из дневника сорокалетнего Михаила Афанасьевича Булгакова звучит сегодня почти как заклинание. Словно он обращается не к современникам, а к нам, заглядывающим в его жизнь через столетие.

Вчерашний день подарил редкую оптику: два события в галерее Stella Art Foundation, словно две линзы, сложились в единый фокус.
 Сначала — экскурсия по выставке Леонида Ротаря, которую провели кураторы Арсений Штейнер и Екатерина Милорадова.
 Говорили о реализме XXI века, о Большом Стиле, о том, как серийность рождает уникальность, а «Периметр» — не столько граница, сколько точка сборки.
Картины автора я уже видел прежде, но в этот раз они зазвучали иначе — быть может, потому, что следом нас ждала встреча совсем иного рода.

А потом была лекция Максима Александровича Жукова — поэта по милости Божьей, человека, умеющего превращать филологию в исповедь.
 Тема звучала дерзко и двойственно: «Михаил Булгаков. Советский и антисоветский».
 Но, на мой взгляд, это не политический ярлык, а скорее театральная маска, которую писатель примерял на себя, чтобы выжить и остаться собой.

Я уже не раз писал о терапевтическом эффекте таких вечеров.
Особенно сейчас, когда в головах многих — каша, а за окном — взрывы, и это, увы, не фигура речи.
В такие дни разговор о Булгакове становится не просто литературоведением, а тихой пристанью. Потому что его жизнь — зеркало, в котором отражается наше собственное время: разорванное, лихорадочное, требующее выбора.

Максим Жуков, обычно рассказывающий о поэтах в переделкинской тиши, на сей раз взялся за прозаика — и не прогадал. Он напомнил, что Булгаков оставил нам не только всемирно известный роман, но и россыпь повестей, рассказов, пьес, а главное — дневники, которые я перечитываю снова и снова. Именно там, между строк, Михаил Афанасьевич открывается иным: не величественным монументом, а живым, мятущимся человеком. Зависимый от морфия, чтобы заглушить боль, — и пишущий с утра до ночи, словно торопясь обогнать собственную тень. Обласканный Сталиным и гонимый критикой. Сорящий деньгами в ресторанах и познавший нищету, когда не на что было купить хлеб. Влюбчивый, нервный, остроумный до жестокости — и трогательно нежный в письмах к Елене Сергеевне.

У него было три жены, и каждая по-своему стала частью его судьбы. Первая — Татьяна Лаппа, с которой он был венчан, дважды спасала его от смерти, семь лет спасала от голода, холода и «разрухи в сортирах». Вторая — Любовь Белозерская, которой он посвятил «Белую гвардию», много способствовала ему в писательстве; годы жизни с нею были самыми плодотворными и удачливыми. И третья — Елена Сергеевна(Нюрнберг)Шиловская, его последняя любовь и муза, ставшая прототипом Маргариты; она сохранила его архив и восстановила его посмертное право быть читаемым и почитаемым в своей стране.

И всё же в самые черные дни, когда бездомный Булгаков метался по Москве без прописки, помощь пришла от неожиданного лица. Надежда Константиновна Крупская, руководитель Главполитпросвета, в котором Булгаков тогда работал, прислала в домком короткую записку:
«Прошу прописать».
Всё решилось мгновенно. «Самое главное, что я забыл ее поблагодарить», — сокрушался потом писатель.
 Эту историю он поведал в рассказе «Воспоминание…», написанном в 1924 году в связи со смертью Ленина.
 «У многих, очень многих, есть воспоминания, связанные с Владимиром Ильичом, — пишет Булгаков, — и у меня есть одно».
 Так Крупская, сама того не ведая, стала тем человеком, кто подарил ему надежду — и крышу над головой.

«Рукописи не горят», — сказал Воланд. Но Булгаков знал и другое: рукописи могут быть запрещены, искромсаны, возвращены автору с пометкой «не годится».
 И всё же он писал. Писал, потому что не мог не писать.
 «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит». И в этом, наверное, главный урок: быть собой вопреки всему — даже если это «себя» приходится делить на советское и антисоветское, на одобренное и крамольное.
 «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!» — но сам он, увы, вынужден был просить. И получал — не всегда, но иногда.

Сегодня бытует мнение, что Булгаков — скорее беллетрист. Ну позвольте, какой же он беллетрист? Для меня Булгаков — писатель с большой буквы. И человек разный, неоднозначный, такой, каким его показал Максим: ни герой, ни жертва, а человек, вместивший в себя всю противоречивость эпохи. Он был вынужден быть и тем, и другим — как каждый из нас сегодня, когда мир раскалывается на части, а искусство остаётся единственным мостом между ними.
 «Всё пройдёт. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звёзды останутся».

В финале вечера я поймал себя на мысли, что выставка Ротаря и лекция о Булгакове говорили об одном: о поиске целостности в мире осколков.
Кураторы, особенно Екатерина Милорадова — красавица с тонким вкусом и обворожительной улыбкой, — словно приглашали нас заглянуть за периметр холста. Ну как тут не получить эстетический оргазм?
А Максим Жуков элегантно вывел — за периметр биографии.

Спасибо тебе, Максим, за то, что не боишься показывать Булгакова без грима. И спасибо галерее за то, что в её стенах искусство и слово встречаются так, как будто и не расставались.
 В этом и есть главный смысл: когда вокруг тьма, зажги две свечи — одну в живописи, другую в литературе. Они осветят путь лучше любого фонаря.