Саюкино. Сказание о земле и колоколе

Бывают в бескрайней русской равнине места, которые не ищешь — они сами находят тебя в пути, словно тихая, застарелая боль, что дремлет в груди и просыпается лишь в самый глухой предрассветный час. Едешь ли ты по Тамбовской губернии, по тем древним трактам, где некогда скрипели обозы с солью и рыбой, где гулял посвист разбойничий и томился в зное горький запах полыни, — непременно почувствуешь вдруг, как под ложечкой засосет от этой ровной, как столешница, земли, от этого высокого, пустого неба, которое висит над головой куполом громадным и холодным. И среди этого простора, где всякая мысль о человеке кажется дерзкой и обреченной, лежит село Саюкино. Издали оно почти не заметно. Тополя, старые, дуплистые, с обломанными бурей верхушками, стоят на страже, как нищие странники, что забыли, куда и зачем шли. Колокольня, некогда стройная, а ныне осевшая, точно надломленная невидимой тяжестью, проступает сквозь марево. И чудится, что не село это вовсе, а какой-то смутный сон земли, уснувшей под грузный шаг столетий. Но стоит вступить на его пыльную, поросшую муравой улицу, как тебя охватывает то особенное, щемящее чувство сопричастности к чужой, давно истлевшей жизни, что была здесь когда-то шумна, страшна и по-человечески горяча.
И первое, о чем шепчет ветер в застрехах покосившихся изб, — это предание о рождении имени. Говорят разное. Одни, те, кто верит в железный ход истории и в бумагу, желтую, как воск на старом лице покойника, скажут: «Саюкино — от дворян Саюкиных. Служилые люди были, кость крепкая, государева. В ревизских сказках петровских, что около семьсот двадцатого года писаны, уже значится сельцо новопоселенное. Стало быть, от фамилии пошло». Так говорят, и доля правды в том суха и неопровержима, как запись в церковной книге.
Но есть и другая память, темная, глухая, ночная. Эта память не доверяет бумаге, она живет в шепоте старух, в бреду горячечных детей, в протяжном вое собак на луну. И та память упорно твердит о разбойнике Саюке. Лихой был человек, без креста на шее, с душой, проданной то ли дьяволу, то ли глухим и страшным муромским лесам, что шумели здесь когда-то на сотни верст окрест. Здесь, по Астраханскому тракту, купцы езжали с казной и товаром заморским. А Саюк с ватагой в буераке сидел, и острый глаз его, не мигая, глядел на дорогу. Много ли душ загубил? Бог весть. Но под корнями векового дуба, что стоял у оврага, говорят, зарыл он несметную казну. И бродит теперь его тень по ночам, и давит грудь запоздалого путника каменной тоской, и шепчет, шепчет беззубым ртом: «Мое здесь... все мое... земля, вода, люди — все мое». И так правда переплелась с вымыслом, а документ с колдовским наговором, что уж и не разберешь, где кончается злодейство и начинается история сего печального места.
А место и впрямь было живучим. Росло, ширилось. Шли годы — как вода в половодье, медленно и неотвратимо. Землями владели господа Полетика, потом Сатины. Люди сеяли рожь и овес, жали, веяли, плакали под дождем и смеялись под солнцем, не ведая, что и смех их, и слезы — лишь пена на гребне огромной, безликой реки времени. Село славилось ремеслами: углежжением, когда в черном, удушливом дыму люди становились похожи на выходцев из преисподней, да кожевенным делом. Запах сала, сырых кож и дубильной коры стоял над дворами, въедался в дерево изб, в платья, в души. То был запах кровавого труда, крепкий и терпкий. Скрип телег по ночам, рев скота, который гнали гуртом к салотопням, — вся эта жизнь, грубая и тяжелая, как лапоть, не имела, казалось, ни начала, ни конца.
Но над всей этой земной юдолью, над зловонием боен и горьким дымом угольных ям, поднялась рукотворная свеча — каменная церковь во имя Казанской иконы Божией Матери. Это было чудо и дерзость. В тысяча восемьсот двадцать первом году заложили ее, через восемь лет освятили. Классический ампир — строгие линии, белые колонны, высокий купол. Она встала здесь, посреди дикости и грязи, как напоминание о горнем мире, о порядке и красоте, что не от мира сего. Три престола, каменная ограда... И поплыл над полями малиновый звон, очищая воздух, усмиряя страсти, баюкая отчаявшихся. Крестились тут, венчались, отпевали. И казалось тогда, что нет такой силы, которая заставит умолкнуть этот колокол. Но человек предполагает, а бездна — она не зевает, она только терпеливо ждет своего часа.
И час пробил. Не петровские ревизии, не крепостное право сломали хребет этой жизни — пришло нечто более страшное, братоубийственное, красное. Восстание Антоновское прокатилось по этим равнинам огненным катком. Вот она, андреевская «бездна», раскрывшаяся не в душе одного человека, а в душе целого народа. Здесь, в Саюкино и окрест, земля стонала от топота карательных отрядов и повстанческих банд. Брат шел на брата, сосед доносил на соседа, и не было правых, а были только обезумевшие, охваченные огнем и кровью люди. Дым пожарищ смешался с ладаном разграбленных церквей, и в этом аду не стало слышно колокольного звона. Замолчала Казанская церковь. Сначала с нее сорвали кресты, потом устроили склад, и на хорах, где пели ангельские голоса, зашуршали крысы и загулял сквозняк. И стояла она, поруганная, как немой укор небу, пока не обрушился купол и трава не проросла сквозь каменные плиты пола. А потом была еще одна война, Великая, которую зовут Отечественной. И снова мужики Саюкинские ушли — и не вернулись. Их имена на сером камне памятника, что стоит под старыми березами, кажутся не просто буквами, а какой-то кривой, зарубцовавшейся раной на теле времени. Смотришь на них, и чудится, что сама земля повторяет их бескровными губами, желая запомнить, удержать, не дать кануть в Лету. Но память слаба, а забвение сильно, как сон.
И все же есть в этой летописи удивительная нить, связующая убогое тамбовское село с высокой трагедией и славой двадцатого века. Нить эта — судьба женщины. Мать авиаконструктора Лавочкина, Варвара Григорьевна, была родом отсюда. Тот самый Семен Алексеевич, что создавал для грозного неба войны стремительные истребители «Ла», в жилах которого текла эта упрямая, тягучая, саюкинская кровь. И вот стоишь ты у развалин храма, смотришь на кирпичную крошку под ногами и думаешь странную думу: как из этой неподвижности, из этой вековой спячки и грязи могли родиться стальные птицы, рассекавшие небеса? Может быть, как раз оттого и рванулась душа ввысь, в аэродромную высь, что слишком сильна была тяжесть земного притяжения здесь, в Саюкино? Оттолкнулась от черной, жирной, насквозь пропитанной кровью и потом земли — и ушла в бессмертие. Но корень-то, корень остался тут, в этих оврагах, в этом заросшем погосте, в этой тоске, что не выскажешь словами.
Теперь тут тихо. Удивительно, неестественно тихо, так тихо, что звенит в ушах. Казанская церковь медленно, трудно оживает стараниями немногих верных. Леса вокруг нее, как заплаты на теле столетнего нищего. Идет восстановление — не возрождение, нет, а именно долгое, мучительное прощение. Камням возвращают голос, но услышим ли мы его? Сумеем ли разобрать в этом голосе молитву, а не стон?
Дорога из села уходит в поля, теряется в сумерках. И охватывает путника чувство, хорошо знакомое русской душе: будто и не было ничего — ни разбойничьего свиста, ни помещичьих усадеб, ни антоновского набата, ни грозного гула «лавочкиных» истребителей в поднебесье. Только ветер, только земля, только бесконечная, как сама вечность, печаль. И кажется, что само село Саюкино, подобно призраку разбойника Саюка, все ищет свой зарытый клад, блуждая во тьме, и никак не найдет, и никогда уже не успокоится. Потому что истинное его сокровище — не золото, а та великая, страшная и простая жизнь, которая ушла безвозвратно, растворившись в сумерках времен.