Хранители порога 2. Глава 16

Квартира на пятнадцатом этаже оказалась огромной — настоящий пентхаус с панорамными окнами от пола до потолка, сквозь которые открывался захватывающий вид на сияющие башни «Москва-Сити» и бесконечное море ночных огней. Белые стены, дизайнерская мебель, хрустальные люстры, итальянский мрамор на полу. Но больше всего в этом пространстве было зеркал. Огромные, в пол, в тяжёлых резных рамах, вмонтированные в мебель, в простенки между окнами. Куда ни глянь — отовсюду на Антона и Милану смотрели их собственные отражения, искажённые, бледные, испуганные.

Вика прошла в центр гостиной и опустилась в кресло, которое иначе как троном назвать было нельзя: высокая резная спинка, бархатная обивка цвета запёкшейся крови. Жест был плавным, хозяйским, полным вековой, нечеловеческой грации. Она смотрела на них сверху вниз, и на её губах играла лёгкая, снисходительная улыбка. В догорающем свете заката, льющемся сквозь окна, её лицо казалось почти неземным.

— Проходите, не стесняйтесь, — произнесла она, указывая на длинный белый диван напротив. — Присаживайтесь. Я знала, что вы придёте. Вопрос был только в том, когда именно. И, признаюсь, вы меня приятно удивили. Я думала, вы будете искать дольше.

Антон не двинулся с места. Он стоял, чувствуя, как медальон на груди нагревается с каждым её словом всё сильнее, и эта боль странным образом отрезвляла его, не давая провалиться в морок.

— Милан, будь добра, сделай нам кофе, — вдруг сказала Вика наигранно дружелюбным голосом, не сводя глаз с Антона. — Там на кухне кофемашина. Дорогая, итальянская. Разберёшься — ты же у нас девочка способная.

В её глазах при этом стояла откровенная, холодная насмешка. Это был не просто приказ — это была проверка. Унижение. Милана на мгновение замерла, и Антон увидел, как побелели её костяшки на сжатых кулаках, а затем она, медленно пошла в сторону кухни. Её руки мелко дрожали.

— Ты знала, что мы найдём тебя? — спросил Антон, сквозь стиснутые зубы.

— Конечно, знала, — она улыбнулась шире, и в этой улыбке было что-то почти тёплое. Почти человеческое. — Ты не из тех, кто сдаётся, Антон. Это мне в тебе всегда нравилось. Всегда. Мой маленький, храбрый, влюблённый мальчик.

Антон сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость пополам с отвращением.

— Хватит! Сядь! — вдруг резко, как хлыстом, приказала Гордыня и сделала повелительный жест рукой.

Антон, словно подкошенный, рухнул на диван — так, будто невидимая сила притянула его магнитом. Он попытался подняться и не смог. Ноги не слушались.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивнула она, откидываясь на спинку трона. — А теперь, когда мы оба в удобном положении, давай поговорим начистоту. Я хочу кое в чём тебе признаться.

Она сделала паузу, и в комнате стало так тихо, что Антон слышал только стук собственного сердца да отдалённый шум города внизу.

— Я недооценила вашу связь, — продолжила Гордыня задумчиво. — Связь между тобой и Викой. Я лишь потом, позже, осознала свою ошибку. Я слишком поспешила тогда, на крыше универмага. Ещё не набравшись полных сил в этом теле, я решила действовать. Хотела избавиться от тебя — быстро, чисто. Но… — она замолчала, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на смущение, — возможно, я просто дала слабину. Я успела к тебе… привязаться. Это удивительно и немного унизительно для меня, но в тебе есть что-то такое приторно героическое, такое незапятнанное, до отвращения искреннее, что я невольно помедлила в решающий момент. И она сумела прорваться...

— Вика сильнее тебя, — прошипел Антон, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — И мы тебя остановим.

— Ой, да брось, дорогой, — она рассмеялась — холодно, серебристо, почти музыкально. — Куда вам, детям, до меня? Я существую с тех пор, как первый человек посмотрел на своё отражение в воде и подумал о собственном превосходстве. Вы даже представить не можете, что такое — прожить тысячелетия.

В этот момент в комнату бесшумно вошла Милана с двумя чашками кофе на подносе. Лицо её было бледным, но решительным. Она поставила поднос на стеклянный столик и молча села на диван рядом с Антоном. Он заметил, что её пальцы всё ещё дрожат, но взгляд был твёрдым.

Гордыня перевела взгляд на Милану, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на холодный, оценивающий интерес.

— А ты стала смелее, девочка, — произнесла она. — Раньше ты бы никогда не пошла за ним. Сидела бы дома, тряслась от страха, плакала в подушку. А теперь ты здесь, в моём доме, и смотришь на меня с таким вызовом. Я, можно сказать, сделала тебя сильнее. Ты должна быть мне благодарна.

— Благодарна? — голос Миланы дрогнул, но она заставила себя выпрямиться и посмотреть Гордыне прямо в глаза. — Ты украла мою жизнь. Ты заставила меня делать ужасные, чудовищные вещи. Ты разрушила всё, что мне было дорого.

— Ужасные? — Гордыня лениво усмехнулась. — А теперь посмотри на себя. Ты больше не та серая, забитая девочка, которая боялась собственной тени. Ты прошла через саму Преисподнюю и выжила. Ты стоишь здесь, смотришь мне в глаза и не отводишь взгляда. Разве это не подарок?

— Это не подарок, — глухо сказал Антон. — Это проклятие.

Гордыня перевела взгляд на него. Её глаза потемнели, стали глубже, бездоннее — два чёрных провала в преисподнюю.

— Проклятие? — повторила она почти шёпотом. — Ты называешь это проклятием? — Она резко встала и обвела рукой комнату. — Посмотри вокруг, мальчик. У меня есть всё. Деньги, власть, тысячи последователей, которые готовы выполнить любую мою прихоть. Через месяц их будут миллионы. Через год — весь мир будет лежать у моих ног. Я даю людям то, о чём они втайне мечтают: разрешение быть наверху. Жить ради себя. Разрешение считать себя богами. И они мне за это бесконечно благодарны.

Она подошла к панорамному окну и замерла, глядя на город внизу.

— Москва огромна, — продолжала она. — Но это только начало. Я научу их быть «лучшими». Я дам им силу, уверенность, власть. Я вырву их из серой, никчёмной, жалкой жизни. Я сделаю каждого из них королём в собственных глазах. А их благодарность… их обожание будет питать меня. Делать сильнее.

— Ты делаешь их монстрами, — сказал Антон. — Эгоистами, которые разрушают жизни других.

— Монстрами? — Гордыня резко обернулась, и в её глазах вспыхнул гнев. — Я даю им то, чего они хотят больше всего! Веру в себя! Ощущение, что они — центр вселенной!

— Ты забираешь их души, — тихо, но твёрдо сказала Милана. — Я помню. Я всё помню. Как ты отключала в людях голос совести. Как ты выжигала жалость и любовь. Как ты заставляла их верить, что они лучшие, а остальные — лишь грязь под ногами. Я помню каждый миг этого кошмара.

Гордыня замолчала. Она долго, изучающе смотрела на Милану, и на её лице медленно проступало что-то новое — почти уважение.

— Ты действительно сильная, — сказала она наконец. — Сильнее, чем я могла предположить. Ты смогла выстоять. Ты смогла меня выдержать и остаться собой. Это… редкость. Это дорогого стоит.

Она встала с кресла и медленно, грациозно подошла ближе.

— Поэтому я делаю вам предложение. Вам обоим. Оставайтесь со мной. Добровольно. Я дам вам всё, о чём вы даже не смели мечтать. Власть, богатство, бессмертие. Ты, Антон, станешь величайшим художником всех времён. Твои комиксы будут продаваться миллиардными тиражами. А ты, Милана, будешь моей правой рукой. Вы будете моими детьми — самыми любимыми. Наследниками моего царства.

— Нет, — сказал Антон, и это короткое слово далось ему с огромным трудом, словно он выталкивал его из лёгких против ветра.

Гордыня нахмурилась.

— Нет? Ты отказываешься от всего, о чём мечтал всю свою жизнь? Ты, маленький художник, который сидел в своём захолустье и боялся даже послать работы в издательство? Я дам тебе мировую славу. Твоё имя будут знать в каждом уголке планеты. Ты станешь легендой.

— Я не хочу быть легендой, — твёрдо сказал Антон. — Я хочу вернуть Вику.

Медальон обжигал его грудь, как раскалённый уголь, но он терпел. Ему казалось, что эта боль — единственное, что держит его на плаву, не даёт окончательно поддаться её воле. Хотя, возможно, дело было не только в медальоне.

Гордыня замерла. Её лицо на мгновение исказилось — гневом, болью, и чем-то ещё, чему он не мог подобрать названия.

— Вика, — прошептала она, и в её голосе вдруг прозвучала странная горечь. — Ты всё ещё думаешь о ней. Даже сейчас. Даже после всего, что я тебе предложила.

— Я всегда буду думать о ней.

Она посмотрела на него долгим, странным взглядом. В комнате повисла звенящая тишина. Потом вдруг её лицо дрогнуло. Глаза, только что холодные и властные, замерцали, как гаснущие звёзды. Губы сжались в мучительной гримасе.

— Антон… — это был не её голос. Это был голос Вики. Настоящей. Слабый, дрожащий, но её.

Она замерла в шаге от него, и он увидел, как тьма в её глазах отступает, как в них проступают слёзы, как лицо становится родным, знакомым, любимым.

— Антон, я здесь, — прошептала она, и её рука потянулась к нему. — Я слышу тебя. Я пытаюсь… она такая сильная… но я слышу каждое твоё слово…

— Вика! — он рванулся вперёд, забыв обо всём, но Милана мёртвой хваткой вцепилась в его руку.

— Осторожно, — прошептала она. — Это может быть ловушка.

Но Вика уже коснулась его щеки. Её пальцы были горячими, живыми, и от этого прикосновения у него перехватило дыхание.

— Я борюсь, — сказала она, и слёзы текли по её лицу. — Каждый день. Каждую минуту. Но она… она не отпускает. Она боится тебя, Антон. Боится, что ты меня вернёшь. Боится, что ты окажешься сильнее.

— Я верну, — он накрыл её руку своей и заглянул в эти родные, заплаканные глаза. — Обещаю тебе. Я уже близко. Мы уже близко.

Она улыбнулась — слабо, но так знакомо, что у него сердце разорвалось на части.

— Я… — она хотела сказать что-то ещё, но её лицо вдруг исказилось болью. Тьма начала возвращаться, заливая глаза, стирая знакомые черты.

— Уходите! — выкрикнула Вика, отталкивая его с неожиданной силой. — Она возвращается! Я не могу её сдерживать! Уходите сейчас же! Бегите!

— Нет, я не оставлю…

— Уходите!!!

Антон хотел остаться, хотел схватить её, увести с собой, но Милана уже тянула его к выходу.

— Нам нужно идти, Антон! — кричала она. — Сейчас! Она убьёт нас обоих! Она слишком сильна!

Он бросил последний взгляд на Вику. Она стояла посреди комнаты, вцепившись в спинку кресла руками. Взгляд ее стремительно менялся, становился жестче и холоднее. Гордыня вновь возвращала контроль.

— Я вернусь! — крикнул Антон, пятясь к двери. — Слышишь, Вика? Я вернусь!

Дверь захлопнулась за ними. Они бежали по коридору, к лифту, вниз, на улицу, не оглядываясь. И только когда выскочили из подъезда и вдохнули ледяной ночной воздух, Антон позволил себе остановиться. Он согнулся пополам, упёршись ладонями в колени, и попытался отдышаться. Милана стояла рядом, дрожа всем телом.

— Она была там, — прошептал Антон, глядя на освещённые окна пятнадцатого этажа. —  Она слышала меня.
Милана молча сжала его плечо.
Он достал из-под рубашки медальон. Металл медленно остывал.

— Мы справимся, — твердо сказала Милана. — Мы остановим Гордыню и вернём Вику.

Они пошли прочь от сияющей башни, в холодную, тёмную глубину московской ночи, и Антон знал, что оттуда, сверху, из панорамного окна на пятнадцатом этаже, за ними всё ещё следят чёрные, бездонные глаза.