Снег

Снег падает. Мы выходим из подъезда и бредём через безмятежно спящий город к улице моего детства. У меня их несколько, в разных городах – улиц моего детства, и сейчас мы спешим на одну из них, в дом, в котором для меня уже нет дорогого, горячо любимого человека – моего дедушки. Мы – это я и моя мать.
Слезы выплаканы над телеграммой, но сердце сделано не из камня и мама, часто дыша, просит меня не спешить туда, к дому, потому что она устала, она не хочет, она не может, она не верит, что уже нет на свете моего дорогого горячо любимого человека – её отца.
Снег падает медленно, картинно. Мне странно, что в три часа ночи горит, не мигая, окно в спящем доме, равнодушное, холодное к нам, идущим.
Я стучу в обитую дверь, я вхожу в эту комнату, где ярко горит свет, где сидят опрятные старушки и, листая истлевшие страницы Корана, монотонно напевают древние молитвы.
Я говорю: «Здравствуй», тихо, тихо и дед отвечает мне, лежа под белым саваном, на раскладушке, вытянув своё крепкое тело, не шелохнувшись. Мама сдерживается сзади, за моей спиной и не плачет. Слёзы выплаканы над телеграммой и в вагоне идущего в Бугульму поезда. (Бугульма - Не сгибайся тат. яз.).
А старушки продолжают монотонно читать молитвы, сонно прикрыв глаза, и не замечая, что ещё одна ветка, отделившись от кроны, преклонила колени пред могучим деревом.
В коридоре, в потёмках, я считаю обувь и сбиваюсь со счета. Сколько же нас? В спальне и в детской лица, тёмные от дороги, темные от бессонницы, темные от печали. Снег не перестаёт. Утром в автобусе мы едем на кладбище. Женщины остаются дома. Мы – это я и мои братья, наши отцы и дяди. Я начинаю считать эти тёмные, родные и близкие мне лица и сбиваюсь со счёта. Мы едем в автобусе, мы идем пешком, город пробуждается, деловой и ворчливый. Люди, проходя мимо, обгоняя, смотрят на наши лица и всё понимают. Лес шумит на горе. Кладбище (Зиарат – Кладбище тат. яз.) в лесу. Хорошо это или плохо?
Отмерив положенное место черенками лопат, самые почтенные начинают работу, не торопясь, с толком. Потом, когда они, уставшие, вспотевшие, стоят в стороне, тяжело дыша, мы – молодые, вгрызаемся в мерзлую землю. Ожесточенно долбим и черпаем её, красную, тяжелую, меняясь по очереди, слушая советы старших.
Мы – это я, мои братья, родные и двоюродные, сильные и здоровые, приехавшие из разных мест. Чтобы сказать в последний раз «Прости» старому, мудрому человеку, горячо любимому нами. Снег падает, бархатный, хлопьями. Наши спины мокрые, наши ноги гудят, уставшие руки просят отдыха и покоя. Земля не хочет нам уступать, цепляется за кирки, прилипает к лопатам, красная, тяжелая. Но мы не жалуемся, меняясь, работаем, безостановочно, сжимая зубы, напрягая жилы. Ведь мы - мужчины.
Подходит мулла, смотрит на нас, уставших, качает головой, заглядывает в могилу и цокает языком, перебирая чётки.
– Зачем такую глубокую вырыли?! Целый метр лишний!
Деревья качают кронами и ветки переплетаются на верху. Снег вокруг весь красный от земли. Мы уносим лопаты, а один из старших говорит мулле достаточно громко, чтобы молодые слышали:
- Широкая душа была у этого старика и могила должна быть не тесной, а просторной.
По наклонным доскам в могилу осторожно спускают тело в белом саване, легкое и невесомое. И кладут аккуратно в ляхет (нишу) в стене, головой на восток.
Я говорю: «Прощай» тихо-тихо и дед отвечает мне, отделённый от света досками, лёжа в уютной нише, не шелохнувшись: «До свидания».
Мулла воздевает руки и молится скороговоркой, опуская некоторые места, желая душе усопшего вознестись в рай и приближая тот вожделенный миг, когда родственники покойного начнут хаир – подношение деньгами. Бескровные губы муллы покрылись испариной, они едва шевелятся, произнося последние священные слова. Я отворачиваюсь.
Снег падает. Женщин не пускают на кладбище Они остаются дома и ждут, не сидя без дела.
За богато накрытым столом, в светлой просторной зале мы пьём горячий чай, пробуем вкусный бялеш, смеёмся, шутим и вспоминаем нашего деда: какой он был добрый, сильный, упрямый, чудаковатый, его походку, голос, глаза, усмешку в усах. Я помню его руки.
- На, прокуси – говорил он нам - внучатам, и мы удивленно смотрели на его ладонь – сплошную блестящую мозоль.
Мы вспоминаем разные забавные моменты, так или иначе связанные с его жизнью, хохочем, немножко грустим. Едим, разговариваем:
- Надо с гаража снег убрать.
- Передайте, пожалуйста, колбасу. Очень вкусно.
- А что там по телевизору? Ребёнку пора спать.
И постепенно отдаляемся от этой бессонной ночи, темных лиц, шёпота на кухне, жесткого пола, на котором мы спим вповалку, тревожно вздрагивая во сне. Мы – это я, моя мама, братья, сёстры, родные тётки, отцы, дядья. Мы живые.
Я начинаю считать все письма, которые написал деду и пересчитываю их по пальцам, сколько раз приезжал к нему в аул и пересчитываю по пальцам. А сколько писем и посылок получили от него и бабушки мы? По пальцам не пересчитать, собьёмся со счета. Снег падает. Я бреду через безмятежно спящий город к улице моего детства. У меня их несколько.