100 казнённых еретиков. Насими

1417 год

Алеппо, Мамлюкский султанат

Насими (настоящее имя Сеид Имадеддин) был не христианским, а мусульманским еретиком, однако я нашёл его история достаточно интересной, чтобы включить её в эту книгу… не в последнюю очередь по причине весьма экзотической казни.

Эта история у меня прочно ассоциируется с одной картиной (в смысле, с творением живописца XVI века) и с одним художественным фильмом.

На эту картину я наткнулся ещё в далёком детстве, просматривая какую-то книгу по искусству (по странной причине у нас дома их было навалом, хотя ни художники, ни даже искусствоведы в роду не водились никогда – ни по материнской, ни по отцовской линии).

Картина называлась «Суд царя Камбиза». Впрочем, у неё было и второе название, которое чётко отражало её сюжет: «Сдирание кожи с продажного судьи». Чётко, ясно, конкретно и недвусмысленно.

Это была не просто картина, а диптих – две картины, объединённые одним сюжетом. Автором картины был голландец Герард Давид, представитель раннего Северного Возрождения (вот бы ещё понять, что это такое).

Картина была закончена в 1498 году и относится к жанру так называемых назидательных изображений, весьма популярных в нидерландском искусстве того времени.

Полотно было написано для зала судебных заседаний в ратуше Брюгге, дабы напоминать о необходимости судить справедливо… и о последствиях вынесения неправедных решений. ИМХО, её бы повесить в каждый зал судебных заседаний – и в каждый кабинет судьи в России… и не только.

Сюжет картины основан на реальном историческом событии, описанном в знаменитой «Истории» греческого историка Геродота:

«За то, что судья Сисамн, подкупленный деньгами, вынес несправедливый приговор, [персидский] царь Камбиз велел его казнить, содрав с него живьём кожу. Кожу эту царь приказал выдубить, нарезать из неё ремней и затем обтянуть ими судейское кресло, на котором тот восседал в суде. Обтянув кресло, Камбиз назначил судьёй вместо Сисамна, которого казнил и велел затем содрать кожу, его сына, повелев ему помнить, на каком кресле восседая, он судит»

На левой части диптиха изображён арест неправедного судьи Сисамна, который был уличён во мздоимстве. Царь Камбиз перечисляет судье, отсчитывая по пальцам, эти случаи. Один из солдат удерживает Сисамна за руку. За креслом судьи стоит его сын — юноша Отан, будущий судья.

На правой части диптиха изображено, как палач сдирает с живого судьи кожу. На заднем плане, в галерее на судейском кресле, покрытом кожей, снятой с казнённого, сидит Отан, сын Сисамна.

Однако эта жуткая казнь (ибо на дворе всё-таки век двадцать первый, а не пятнадцатый) ассоциировалась у меня не только с картиной XV века – пусть и выдающегося мастера.

А ещё и с художественным фильмом – перенесённой на большой экран истории феерически яркой жизни и жуткой, мученической смерти (с него содрали кожу живьём) великого мусульманского поэта Имадеддина Насими.

Мусульманского, а не азербайджанского (хотя он считается фактическим создателем азербайджанской поэзии, литературы, да и вообще литературного языка) потому, что ислам категорически отрицает само понятие национальности.

Согласно исламскому вероучению, в единой мусульманской умме (глобальном сообществе), нет и не может быть никакого разделения на нации… и даже страны. Ибо с точки зрения государственного устройства, умма должна представлять собой глобальный исламский халифат.

С последним как-то не сложилось, хотя попыток было аж три (империя пророка Мухаммеда – основателя ислама, империя Тимура и Оттоманская империя). А вот в «ликвидации деления по национальному признаку» мусульмане продвинулись весьма существенно. Введя единую систему имён и фамилий (вне зависимости от страны, государства и национальности) и де-факто единый язык – арабский.

Жизнь Иммадедина Насими – просто роскошный сюжет для исторического детектива, в котором современный учёный… или просто любитель истории разгадывает загадки прошлого.

Дэн Браун с его бредовым антихристианским «Кодом да Винчи» отдыхает. Вообще, ИМХО, мусульманский Восток – благодатнейшее поле для авторов, работающих в этом жанре, ибо там занятнейших историй так много и закручены они так лихо, что Европе, грубо говоря, ловить почти нечего. Если бы не мои нынешние (и намного более важные) дела, точно бы занялся.

Самое загадочное в яркой и весьма событийной жизни Насими – это за что, собственно, его казнили. Да ещё таким кошмарным образом (в те годы сдирание кожи живьём было уже большой редкостью).

Как и в «просвещённой» Европе в те годы и в тех местах (Насими был казнён в начале XV века в Халепе – нынешнем сирийском Алеппо), приговорённых к смерти либо вешали, либо им рубили головы.

Могли и на кол посадить, конечно, но этот вид казни обычно применяли к захваченным противникам (например, христианам). А Насими был вполне себе мусульманином… правда, не совсем ясно, насколько правоверным (и что это вообще значило в те времена).

Загадочно это потому, что в те времена и в том месте ни уголовного кодекса, ни судопроизводства в современном (да и тогдашнем европейском) понимании просто не существовало. Судили как Аллах на душу положит, хотя кое-какие ориентиры, разумеется, существовали.

Единственное, что понятно – освежевали Насими не из-за его поэзии, это точно. За неполиткорректную (и даже еретическую) поэзию могли публично высечь, бросить в тюрьму-зиндан (обычно ненадолго) … но не казнить. Тем более, публичным сдиранием кожи живьём.

Вообще Насими, весьма вероятно, сильно оскорбился бы, если бы его назвали… поэтом. Ибо для него поэзия была лишь хобби, причём неясно, насколько важным. Для начала, он был сеидом (сейидом) – прямым потомком самого Пророка Мухаммеда (его полное имя Сеид Имадеддин Насими).

Что немедленно вызывает очень серьёзные вопросы к тому, кто приговорил Насими к смертной казни, да ещё и такой варварской (по официальной версии, это был египетский султан Шейх аль-Муайяд).

Ибо в исламских странах сейиды (которые для многих мусульман как святые для христиан) пользовались особыми привилегиями: они имели право ходатайствовать за преступников и не могли быть приговорены не то, что к смертной казни – даже к телесным наказаниям.

Поэтому казнь Имадеддина Насими сильно попахивает бессудным убийством. Вероятнее всего, Насими каким-то образом умудрился вляпаться не просто в большую политику, а в полномасштабную войну в Сирии.

Ибо по наиболее распространённой версии, его казнили в 1417 году, а как раз в это время мало того, что сирийские наместники султана взбунтовались, так и ещё «орды диких туркменов» решили учинить набег а-ля Чингисхан с Батыем.

Ситуация, похоже, стала настолько критической, что когда Насими (скорее всего) попал под раздачу (по одной из версий, его подставили то ли политические противники, то ли религиозные оппоненты, то ли кто ещё, кому он дорогу перешёл), султану было уже не до политеса в отношении сейидов. И он приказал содрать с Насими кожу живьём.

Изучая яркую (но не так чтобы уж особо необычную для того места и времени) биографию Насими, я пришёл к выводу, что в известной степени, как это часто бывает, столь жуткий финал он привёз себе сам.

Ибо, считая себя защищённым своим титулом сейида (как в конце концов выяснилось, необоснованно) он, по сути, стал оппозиционным богословом. Что в исламских странах, где религия от политики неотделима принципиально, означало и политическую оппозицию.

В то время в ситуации кризиса это означало «убей иль будь убит», «или ты их, или они тебя» (впрочем, и в современных странах победившего ислама это периодически аналогично).

К сожалению, в первую очередь для него самого, Насими был пацифистом… в отличие от его противников. Что и привело его на площадь в Алеппо к ножам искусных сирийских палачей (ну или из Персии султан кого-то выписал – о деталях история умалчивает).

Хотя Насими происходил из семьи всего лишь ремесленников, его родители сумели дать ему первоклассное образование (одной из причин успехов исламского мира в те времена была высокоэффективная система социальных лифтов в мусульманских странах).

В учебном заведении (каком именно – история умалчивает, но явно одном из лучших), он изучал математику, астрономию, логику… и, конечно же, богословие. Что в те годы автоматически означало… и политологию тоже. Вкупе с экономикой, социологией и так далее.

Огромное влияние на будущего мученика (пожалуй, даже великомученика) оказал выдающийся персидский поэт и философ Фазлуллах Наими. Который очень плохо кончил – за свою оппозиционную политическую деятельность (выступление против династии Тимуридов) он был арестован, судим, приговорён к смерти и повешен (по наиболее распространённой версии, в 1394 году).

К сожалению (к великому сожалению, на самом деле), Насими не извлёк никакого урока из печальной судьбы своего учителя. Ибо занялся… правильно, ровно тем же самым. Причём в высшей степени энергично занялся.

Наими был не только (и не столько) поэтом, сколько философом-мистиком. Изначально он увлёкся суфизмом – исламским мистицизмом (довольно занятная штука, хотя я предпочитаю западный и дальневосточный подходы к делу).

Но потом ему (как и любому гению – а Наими был несомненным гением) стало тесно в рамках традиционных суфийских школ (та ещё смирительная рубашка, должен я вам сказать).

Поэтому, как это обычно и бывает в таких случаях, он отправился странствовать по огромной территории тогдашнего исламского мира (впрочем, с тех пор территория эта скорее выросла).

Побывав почти во всех странах и крупных городах Ближнего Востока и Средней Азии и пообщавшись… с кем он только не общался, он в конечном итоге разработал собственное учение.

Которому дал имя хуруфизм. По сути, хуруфизм – это (только со стульев не падайте, плиз) исламская нумерология («хуруф» по-арабски означает «буквы»). Число семь у хуруфитов считается священным (что совершенно не оригинально, надо отметить) … а вот другая идея Наими оказалась, мягко говоря, непопулярной у «мейнстримных» исламских богословов и правителей исламских стран.

Согласно учению хуруфитов, Коран подлежит толкованию посредством системы букв. Представляете, в какой восторг пришли муллы, кази и прочие аятоллы, которые на толковании Корана и денег делали немерено, и власть обрели немалую? Вот и я представляю.

Вопрос о том, содержался ли в учении Наими (точнее, в его книгах и записях мистических видений и откровений) прямой призыв к восстанию против династии Тимуридов до сих пор является дискуссионным.

Я лично думаю, что вряд ли, ибо мистицизм и политика (тем более, политическое насилие) вещи обычно не просто несовместимые, но прямо противоположные. Однако времена были смутные, суровые, опасные и жестокие, поэтому перебдеть лучше, чем недобдеть… в общем, так бедолага Наими и оказался на виселице.

Впрочем, ему ещё повезло, ибо с его любимого ученика Насими вообще кожу живьём содрали. Думаю, что не только потому, что времена были несколько более опасные – или у египетского султана нрав был много круче, чем у сына Тимура, по приказу которого повесили Наими (вся эта публика одним миром мазана).

А ещё и потому, что Насими пошёл много дальше своего учителя. Так, например, он был горячим поклонником иранского суфия и поэта X века Гусейна Халладжа Мансура, который прямо говорил: «Я – Бог!». Что было не только чушью собачьей, но и жуткой ересью даже в христианских странах, где за такое отправляли на костёр быстро и без сантиментов.

В странах победившего ислама сожжение на костре в качестве способа смертной казни как-то не прижилось… впрочем, Мансуру это помогло не сильно. Ибо его предсказуемо арестовали, заключили в багдадскую тюрьму, где в течение одиннадцати лет безуспешно пытались убедить встать на путь истинный (в смысле, вернуться на позиции ортодоксального ислама).

В конце концов халифу это надоело и 26 марта 922 года упрямый мистик был казнён (вероятнее всего, повешен, хотя, судя на картине, на которой изображена подготовка к казни, вполне могли и кожу содрать живьём).

И этот урок не пошёл Насими впрок – ибо он в своих стихах упорно продолжал утверждать… ровно то же самое. «Я – Бог!». От скромности помереть ему явно не грозило… а вот ножей сирийских или персидских спецов по свежеванию живьём оказалось очень даже.

Невероятно деятельному Насими (даже по меркам того времени и то мира, в котором пассионариев было не просто много, а очень много) одной поэзии – сиречь в некотором роде прокламаций – было мало.

Поэтому он отправился проповедовать идеи хуруфизма по городам и весям уже тогда необъятного исламского мира. Правители и исламские радикалы гоняли его тоже весьма энергично – и даже периодически сажали в темницу. Дабы он мог остыть и поразмышлять о том, правильно ли он живёт. И праведно ли.

Не сомневаюсь, что его повесили бы уже давно (или как минимум выпороли бы, причём весьма основательно) … но он был сейидом и потому для таких наказаний нужны были куда более веские основания. Которых (пока) не было.

В конце концов он предсказуемо доигрался, оказавшись не в то время не в том месте и поссорившись не с тем правителем. Египетский султан Шейх Аль-Муайяд то ли был совсем уж полным отморозком в религиозных вопросах (что непохоже на правду), то ли оказался в таком кризисе, что просто не мог себе позволить, чтобы по его и без того проблемным (мягко говоря) северным территориям свободно разгуливал отмороженный на всю голову сабж и заявлял: «Я – Бог!».

Тем более, что сабж этот, как говориться, «приступил к клонированию» себя любимого, основав общество учёных, музыкантов и прочих представителей местной элиты. А это уже попахивало «теневым правительством» и прочими прелестями политической оппозиции.

Поэтому на этот раз сейид краткосрочной отсидкой в зиндане не отделался. Его судили и приговорили к смерти посредством публичного сдирания кожи живьём (видимо, его прокламация «Я – Бог!» взбесило султана не на шутку).

В ожидании казни Насими написал ряд стихотворений под общим названием «хабсие» («тюремные)», в которых в поэтической форме изложил свои горестные размышления о несправедливости властей, невежестве и продажности судей, осудивших его, а также бунтарские мысли человека, остающегося до конца верным своим убеждениям (что не всегда разумно и тем более достойно, ибо человеку свойственно ошибаться).

Насчёт «продажности» осудивших его мусульманских судей он, конечно, загнул, ибо по тогдашним и тамошним законам он получил что заработал (разве что способ казни для его преступлений был явно чрезмерно жестоким).

Есть занятная легенда (скорее всего, лишь легенда), что Насими жестоко подставили. Очень жестоко, на самом деле. Когда Насими прибыл в Антабу (провинция в Сирии), он очень быстро подружился с губернатором провинции.

Многим это (предсказуемо) не понравилось – и они решили его подставить. И тайком вложили в обувь поэта фрагмент одной из сур Корана. Затем в присутствии губернатора спросили Насими, как бы он отнесся к человеку, который топчет ногою текст Корана.

Насими ответил, что этого человека необходимо казнить, содрав с него кожу живьём. «Тогда ты сам вынес себе приговор», сказали они ему, и извлекли из его обуви экземпляр суры Корана…

По иронии Судьбы (или Бога – это уж кому как нравится), произведения Насими на азербайджанском языке (он писал ещё и на арабском, и на персидском) хранятся в Институте древних рукописей… в Ереване.

Я узнал о жизни и о жуткой смерти Иммадедина Насими, когда мне едва исполнилось… девять лет. Посмотрев художественный фильм, который так и назывался: «Насими».

Фильм вышел на экраны летом 1975 года – к 600-летию со дня рождения поэта (тогда считалось, что он родился в 1375 году и только позднее выяснилось, что на шесть лет раньше).

Фильм был снят на киностудии «Азербайджанфильм» (кто бы сомневался) режиссёром Гасаном Сеидбейли. В 2019 году (к 650-летию со дня рождения поэта) фильм был отреставрирован и конвертирован в стандарт HD. Этот год вообще был (предсказуемо) объявлен в ныне независимом Азербайджане «годом Насими». Указом президента страны Ильхама Алиева, разумеется.

Роль Насими исполнил талантливый азербайджанский актёр Расим Балаев. На русский язык роль дублировал… Вячеслав Тихонов. Так что Насими говорил по-русски голосом штандартенфюрера СС Макса фон Штирлица.

Премьера фильма состоялась в Москве… но я его посмотрел совсем в другом городе. И в другой союзной республике – по сути, в другом мире (уже тогда). В Литве, в курортном городке Друскининкай.

В (на удивление) внушительного размера – и вполне современном – кинотеатре со странным названием «Айдас» («Эхо»). Причём тут эхо – до сих пор не понимаю…

Фильм произвёл на меня сильнейшее впечатление (что в том возрасте совершенно неудивительно). Больше я его не пересматривал (хотя, наверное, надо бы), но уже тогда у меня возникло ощущение невероятной достоверности и реалистичности происходящего на экране.

Невероятной потому, что практически все фильмы на исторические темы в то время были лютым и галимым агитпропом, к реальности отношение имевшего чуть более, чем никакое.

На VII Всесоюзном кинофестивале 1974 года в фильм был удостоен (ИМХО, более чем заслуженно) приза «за лучший фильм на историческую тему». Я считаю, что это вообще один из лучших исторических фильмов «всех времён и народов», хоть и снят во времена просто жутко затхлого совка.

Фильм я до конца не досмотрел, ибо он заканчивался сценой жуткой казни Насими – а это даже в лайт-варианте (ибо цензура-с) было для меня уже слишком (не забывайте – мне тогда было девять лет). Но успел заметить, что казнили его, привязав за запястья и лодыжки к П-образной раме.

Максимально растянув вертикально расположенное тело, чтобы было удобнее и легче и разрезать, и сдирать кожу приговорённого. Именно в вышеупомянутом фильме («Насими»), а не на (тоже вышеупомянутой) картине «Суд царя Камбиза» казнь путём сдирания кожи живьём была показана реалистично.

Ибо на картине казнимый лежал на спине на лавке, что делало сдирание кожи со спины и ягодиц просто невозможным (переворачивать «объект» во время казни на живот было нереально).

В фильме же Иммадедина Насими (который всю эту жуть привёз себе исключительно сам) привязали, точнее, растянули на вертикальной П-образной деревянной раме. Что позволяло осуществить казнь максимально удобно для палача (понятно, что приговорённого никто не спрашивал).