7. Баба Люба. Алька

        Себя она называла Алькой, хотя полное ее имя было Александра, но девочке оно не нравилось, казалось мальчишечьим, тем более что привычная к деревенской жизни мать, выходя в городской двор, часто кричала дочери:

- Ляксандра, домоой!

Эта «ляксандра» убивала Альку, она сердилась на мать, на отца, который так «обозвал» её однажды, а потом исчез, испарился, словно его и не было никогда. Впрочем, Альке и одной матери за глаза хватало – таких семей в округе – пруд пруди: то отца нет, то матери. А есть ещё и «подкидыши», как, к примеру, Юлька, которую воспитательница приводила на занятия из детского дома. Но у тех хоть имена нормальные были, а у неё – «ляксандра» …

Глаза Альки наполнились слезами. Она стряхнула их, словно это был дождь, поливший так некстати: «Вот ещё – плакать! Было и прошло! Теперь она Алька!»

        Алька с удовольствием вспомнила, как еще в шестом классе она предъявила всем ультиматум: в школе на доске крупными буквами написала мелом: «Меня зовут Алька!», дома – на вырванном из тетради листе…И больше уже на другие имена не откликалась. А учителя, что учителя – они-то всегда ее по фамилии звали – Бердышева.

И все-таки Альке сегодня было не по себе. Ей казалось, что прошлая «ляксандра» опять настигает её, лишая того, уже привычного имени – Алька. «Всё равно поменяю, вырасту и поменяю», - злилась она, но, скорее уже, не на мать, а на себя, потому что не подумала, не придумала вовремя для себя нового имени. А теперь …теперь через два года ей паспорт получать, а в нем не Алька – Алевтина, а «Ляксандра» …  Правда, и Алевтина тоже не очень… Ох, не подумала она! Хотя можно Аллой? Но нет – Алка, Алька…Это совсем не то, о чем она мечтала. А если Алиной?

        Долго перебирала Алька в мыслях имена, которые ей могли бы подойти, пока не задремала…  И не видела, не слышала она, как в комнату зашла мать, подошла, поправила сползшее на пол одеяло, постояла немного, вздохнула, осторожно коснулась алькиных густых волос и вышла.

        Утро, разбудившее Альку, было бесцветным, даже хмурым – апрель не радовал ни теплым солнышком, ни первой появившейся травкой. Алька невольно вспомнила, как несколько лет назад, вот в такой же апрель, мать отправила её в деревню. Альке тогда было лет восемь и ехать к незнакомой бабушке ей совсем не хотелось. Она топала ногами, кричала, что ни к какой бабе Любе она не поедет, а если мама хочет, пусть сама туда и едет. Но мать была непреклонна: она быстро собрала вещи, и уже вечером Алька ехала в поезде под приглядом маминой знакомой в Сосновку, которая виделась девочке одиноким домиком посреди леса. Мамина знакомая как могла развлекала Альку, и вскоре та (тогда еще Сашка или Санька) узнала, что баба Люба – это мамкина мама, с которой Анна (так звали Алькину маму) поссорилась однажды и крепко поссорилась, поэтому Санька её и не знает. А так баба Люба хорошая, справная, и Саньке у неё хорошо будет.

Бабушка Люба и вправду была неплохой. Альку она звала Санечкой, но из-за некой шепелявости Санечка превращалась в «Шанежку», но звучало это ласково и нисколько не обидно. А уж деревенская вольница для городской Альки была настоящим счастьем. Особенно Алька любила ходить к реке. Там она садилась на одну из рыбацких лодок и всматривалась в синюю глубь воды. Плавать Алька не плавала – не умела, зато могла достать из воды свое отражение: зачерпнет его в маленькие ладошки, притянет к лицу, и то расплывается, теряя свои контуры, словно это сама Алька-Шанежка растворяется в водах тихой речушки…

От бабушки Любы узнала еще и то, зачем «Нюрка (это было еще одно мамкино имя, но пользовалась им только бабушка) бросила дитятко в деревне ради какого-то мужика, у которого ни уха ни рыла. Вот если бы Нюрка свой норов тогда не показала, то и отец бы их не бросил, и жили бы они как у Христа за пазухой» …

        Алька вздохнула, вспоминая все перипетии их с матерью жизни: ни того, первого, ни второго, о котором говорила баба Люба, она не знала – не было их никогда в Алькиной жизни, разве только отчество, которое досталось ей по наследству – Васильевна да маленькая пачка алиментов, которые, получая, мать прятала «на черный день». С той поры как умерла баба Люба, они всегда были вместе – Анна и Алька, мать и дочь… Странно, и почему Алька ни разу не попыталась найти своего отца? Уж если не у матери, так могла бы у бабы Любы спросить… Не хотела? Или маму жалела? Хотя нет: захотела бы – спросила. А если сейчас спросить? Пока она не ушла на работу.

- Мама? – Алька выглянула в коридор.

Мать уже стояла у порога, натягивая на ноги старенькие сапоги:

- Чего тебе?

- А где мой отец? Почему я его никогда не видела? Он что, умер уже?

Та изумленно глянула на дочь.

Алька стояла перед ней в одной сиреневой ночнушке. Босые ноги нетерпеливо сминали круговик:

- Он умер, да?

- Ну, почему умер? Жив-здоров. И даже живет недалеко. Только давай о нем не сейчас. На работу опоздаю.

Алька покорно кивнула головой. Такой ответ ее вполне устроил. Да и кто его знает, этого отца, если он живет почти рядом, но ни разу не проведал, не узнал, как ей живется.

Но желание увидеть отца не пропало, к вечеру оно даже усилилось, и Алька уже с нетерпением ждала мать – придет, расскажет – и всё!

        Мать пришла поздно. Алька из комнаты услышала, как стукнули об пол сапоги, потом ещё что-то тяжелое, но вставать уже не хотелось – сон окутывал её, туманил сознание. Завтра, все завтра!

Завтра наступило быстро, словно Алька и не спала. Хотя нет, спала, и Альке что-то даже снилось и сейчас она пыталась вспомнить – что же такое она видела. Алька отдернула шторы. Солнечный луч впорхнул в комнату словно заждавшаяся тепла птица. Вспомнила! Ей почему-то приснился Колька с соседней улицы… Ничего такого. Просто непонятно, зачем?

  Кольку она знала мало. Ходил он в другую школу и возраста был неопределенного: то ли старше года на два, то ли младше, зато умело выписывал кренделя на своем стареньком велосипеде. Мальчишки во дворе рты раскрывали, когда тот показывал им свои кульбиты. Сама Алька рта на него не разевала, да и велосипеда у нее не было. Так что чего этот Колька в её сны залез Альке было непонятно.

- Алька! – донеслось с кухни, - ты завтракать будешь? Да и поговорить вроде хотела…

- Иду!

Алька быстро накинула на себя ситцевый халат и вышла в кухню.

Мать сидела напротив окна и ела прямо со сковороды жареную картошку с хлебом, запивая горячим ароматным чаем.

- Ма! Ты сегодня опять надолго? – Алька присела на второй табурет.

- Так сменщица заболела – приходится. Но хоть новую обувку справим к зиме, да и на твою учебу в городе отложить надо. А ты давай дома-то не ленись – неча квартиру в сарай превращать!

- Ладно, - буркнула Алька, отрезая большой кусок хлеба.

И оживившись:

- Ты хотела мне про отца рассказать?

- А чево рассказывать-то? Фамилия у него такая же как у тебя, и отечество он тебе свое дал – Васильевна. На соседней улице живет. Спросишь Василия Степановича Бердышева – всяк покажет.

- А чего вы расстались-то. Баба Люба говорила…

- Много твоя баба Люба знает! – рассердилась мать, бросила ложку, поднялась. – Некогда мне! Вот если пойдешь к отцу, то у него и спроси! Авось не соврет!

Оставшись одна, Алька поставила на плиту недоеденную картошку, сполоснула в горячей воде кружки и ложки, вытерла стол. Потом немного посидела, обдумывая слова матери. Наконец решила – она пойдет к этому отцу – не отцу! Хоть поглядит, если что. А если удастся поговорить…

Для похода к отцу Алька выбрала самое, на свой взгляд, красивое платье – пусть тот не думает, что они такие, самые-самые… жаль только, что босоножек нет таких, как у Катьки Свиридовой, а то бы…

Из дома Алька не вышла, как, бывало, раньше, а выпорхнула словно птица, которую долго держали в клетке: то нельзя, этого не делай, мать у тебя одна… И вот он – отец, живущий рядом! И чего это мама так расщедрилась – про отца рассказала?.. Никогда разговора даже не затевала, а тут – по первой Алькиной просьбе?.. А, может, и не заболела у нее сменщица? Может, завела себе кого? Уже целую неделю домой поздно приходит…

От таких мыслей Алька невольно перешла на шаг, но желание увидеть отца не угасло, более того, ей опять вспомнились слова умершей бабы Любы: «…бросила дитятко в деревне ради какого-то мужика, у которого ни уха ни рыла».

Дома на соседней Советской улице были большей частью одноэтажные, лишь в конце стояло три многоквартирника, где жили врачи, учителя и другие служащие, получившие жилье от государства. На своей улице Алька жила в таком же, потому что её мама была служащей и собственного дома не имела. А вот где жил её отец? Тоже в многоквартирнике или в своем доме?

Советская, как назло, была пустынна. Только из ворот выглядывали на Альку мелкие дворовые собаки и натужно лаяли, вызывая хозяев. А на гуляющих вдоль домов кошек Алька и вовсе не обращала внимания.

Но вот вдалеке показалась группа мальчишек на велосипедах, которыми верховодил, конечно, тот самый Колька… И двигались они навстречу Альке.

 -Эй, - махнула Алька рукой, когда те поравнялись.

- Чего тебе, - отозвался Колька. Другие только молча спешились.

- Я ищу дом Василия Степановича Бердышева.

- А зачем он тебе?

- За надом! – огрызнулась Алька, не желая озвучивать причину своих поисков.

- А раз за надом, то иди сама на дом, - скаламбурил Колька.

- Мамка послала, - схитрила Алька.

- Мишка, - Колька повернулся к щуплому пареньку в майке и вытянутом на коленках трико, - у тебя батя дома?

- С утра рыбалить собирался… А чо?

- Да вот дама до него…

- Так мамка дома…

- Дама, Вам мамка его нужна? – Колька вновь повернулся к Альке.

- Нет! – вновь огрызнулась Алька. – Мне только дом.

- Мишка, скажи ей номер!

- Так пятьдесят два – сам знаешь.

- Я-то может и знаю, просто тебя проверить хотел, - хохотнул Колька, оседлал велосипед и…

        Алька проводила их взглядом и заторопилась в обратном направлении – до 52 дома ей нужно было пробежать еще домов десять – двенадцать.

        Отцовский дом оказался небольшим или большим – Алька сразу это определить не смогла, потому что лишь одно окно смотрело на улицу, но по верху крыши виднелись две трубы. Кроме того, у этого, казалось, неказистого дома была добротная крытая ограда, которую охраняла небольшая лохматая дворняга, которая сейчас лениво грелась на солнце.

- И чего мы тут стоим? – голос прозвучал неожиданно. Алька повернулась.

Перед ней стоял среднего роста мужчина с такими же как у Альки голубыми, широко расставленными глазами. В руках у него было пластмассовое ведерко, в котором плескалась мелкая рыба…

- Вы Василий Степанович? – Алька говорила отрывисто, чуть проглатывая окончания слов.

- А не похож? – ободряюще улыбнулся тот. – Чего тебе, девочка?

- Я Ваша дочь!

- Саша? Александра? Нюра сказала тебе?

- Я – Алька!

- Почему Алька? – удивился отец. – Нюра не собиралась менять твое имя…

- Я сама! А Вы вообще мной не интересовались! Ни разу не пришли, хотя жили рядом, на другой улице…

— Вот что, дочка, раз ты сама пришла, пойдем-ка в дом – нечего на людях серьезные разговоры вести – плохо это.

        Почему она пошла следом за отцом – Алька, Александра Васильевна Бердышева не поняла тогда, не понимала и сейчас, спустя годы, уже определившаяся в жизни, потерявшая за это время не только мать, но и обретенного отца.

        Тогда, с отцом они говорили долго. Он рассказал ей и о том, почему Нюра с ним рассталась, почему ничего не рассказывала о дочери, даже видеться запрещала, и эта история совсем не походила на историю бабы Любы.

Вот и сейчас, рассматривая старые фотоснимки матери и отца, она словно слышала их голоса: матери – громкий, несколько торопливый, и отца – спокойный, чуть окающий…
Вот и сейчас, закрыв глаза, она услышала:

- Знаешь, дочка, я ведь твою маму сильно любил! Нюра ведь первой красавицей на селе была. Петь? Нет, не пела она никогда – сама знаешь – слуха у неё не было, того, музыкального, что девушке еще большего веса дает, когда она на гулянку с подружками идет. Поэтому её подружек быстро расхватали, а её, молчунью, стороной обходили, да и родители её в строгости держали, в особливости отец Пётр Андреич. А характером Нюра вся в отца пошла – всё наперекор ему делала. Я как раз в это время ей на глаза и попался. Самое интересное, что отец против нашего общения ничего не имел, а ей вырваться хотелось из-под отцовой опеки. Годочки же идут, а она всё в девках ходит. Красота ведь ласковой должна быть, а у ней этого не получалось… Или не было у ней того, кому улыбнуться хотелось. Ну, сыграли свадебку да и зажили мы своей семьей. У Нюры только одно желание было – подале от родительского догляду. Так мы здесь и оказались. Через год ты родилась. Я-то дурак дураком в то время сильно историей увлекался – вот и решил дочь Александрой назвать, как Суворова, значит, Александр Васильевич, только женского роду.
Нюре шибко это не понравилось, но стерпела. А потом влюбилась она в заезжего… Говорю же, без любви она за меня пошла – не стерпелось, не слюбилось у нас. Бросил он её вскорости. Я обратно её звал, но не пошла – гордая была. А к нему поехала. Тебя матери своей отвезла (Петр Андреевич к тому времени помер уже) и поехала. Вернулась. Я к ней. Не пустила! Живи своей жизнью – сказала, а мою не лезь. Развели нас быстро. С тех пор я тебя больше и не видел. Она жилье сменила, работу, на алименты, правда, подала, но я не против был. Думал я ещё, что она все-таки жизнь свою устроила, что живет с кем-то, кого ты папой называешь.
Года через два я Галину встретил, поженились. Сына она мне родила, Михаила Васильевича – в честь Ломоносова, значит. А мамка твоя, как сейчас, перед глазами…

- Ох, дочка! – голос матери донесся откуда-то сбоку, что Александра Васильевна невольно открыла глаза, но увидела лишь черную как смоль кошку с большими зелеными глазами…


-Ох, дочка! Не думала я так свою жизнь прожить, да по-другому не получилось. И отца тебя лишила надолго да вовремя опомнилась – дом -то я его завсегда знала – ты в нем первые свои шаги сделала за Васины руки держась. Но зла я на него, на Васю, была, что женился быстро, хотя говорил, что любит. Но кто знает, когда моё сердце каменное отошло бы и в его сторону поглядело. Так и прожила одна, без мужниной ласки…  Ты уж не совершай моих ошибок, Сашенька!

Звонок в дверь разбудил тишину квартиры. «Мои приехали, - обрадованно подумала Александра Васильевна и, отложив альбом, пошла открывать дверь.

Первым её облапил муж. «Сандра моя, - ласково мурлыкнул он, прижимаясь к жёниной щеке, - а мы со Львом Николаичем к Вам с гостями!»

- Мама! Ну скажи ему! – в дверь протиснулся шестилетний сынишка. – Я не Лев, я Лёвушка!

- Скажу, скажу, не переживай! – торопливо обнимая и целуя сынишку проговорила Александра Васильевна, вглядываясь в темноту коридора, откуда появлялся, возникал бородатый мужчина с широко расставленными голубыми глазами, - Бог мой! Мишенька! Михайло Васильевич собственной персоной! А где же царица Ваша?

- Будет, будет Екатерина Алексеевна, не волнуйся! В своей карете приедет! Ну, здравствуй, Суворочка, здравствуй, сестрица!

И зазвенел дом голосами, захлопотал радостно – родные люди собрались вместе…