Свинья с человечьими глазами

В той сибирской деревне, что притулилась у самого края тайги, зима в тот год стояла злая — будто сама земля хотела выгнать людей из своих пределов. Шла война, мужики все ушли, остались бабы да старики, да ребятишки, что по углам жались, стараясь не шуметь, чтобы лишний раз не напоминать о себе голоду и холоду.

В доме у бабки Марфы было тихо. Печь едва теплилась, дрова берегли, как последнее добро. На лавках сидели трое: сама Марфа, её невестка Дашка да мальчишка лет семи, Ванька, который всё старался казаться взрослым и потому сидел, сжав кулаки, будто удерживал страх внутри. За маленькими окошками стояла кромешная тьма, и ветер выл так, будто в нём кричали все пропавшие на войне голоса.

И вдруг — тук-тук-тук.

Негромко, но отчётливо. Как будто кто-то костяшками пальцев постучал по стеклу.

Дашка вздрогнула, Ванька втянул голову в плечи, а Марфа подняла глаза от прялки и прошептала:
— Не глядите… Не надо…

Но Ванька не послушался. Мальчишеское любопытство оказалось сильнее страха. Он тихонько сполз с лавки, подкрался к окну и, едва дыша, приподнялся на цыпочки.

За стеклом, в снежной мгле, стояло нечто. Большая, грузная фигура, похожая на свинью, но… неправильная. Будто тени облепили её, тянулись от неё во все стороны, как чёрные нити. А глаза… Ванька потом не мог объяснить, как это возможно, но он видел в них не звериную пустоту, а что-то до жути человеческое — усталое, злое, будто кто-то чужой и старый смотрел на него сквозь эту тварь.

Свинья не шевелилась. Просто стояла и смотрела. И казалось, что мороз за окном стал ещё крепче, будто само время застыло, чтобы дать этому взгляду проникнуть внутрь.

— Ванька! — крикнула Марфа хрипло, и голос её прозвучал как треск ломающейся доски.

Мальчик отшатнулся, прижался к стене, а бабка метнулась к окну, сорвала с гвоздя старую тряпицу и торопливо завесила стекло.

— Ни слова, — прошипела она, глядя на всех по очереди, будто проверяя, не пробралось ли зло внутрь вместе с их взглядом. — Ни слова, ни вздоха. Пусть думает, что тут никого нет.

Минуты тянулись, как смола. Ветер всё выл, но стука больше не было. Только этот тяжёлый, невидимый взгляд, казалось, всё ещё упирался в занавешенное окно.

Когда рассвело, Дашка решилась выглянуть. Следы на снегу вели от окна в сторону леса — широкие, тяжёлые, будто копыта вдавливались в наст с какой-то нарочитой медлительностью. А рядом, почти перекрывая их, шли другие следы — человеческие. Маленькие, женские, будто босые. Они появлялись из ниоткуда и исчезали там же, где и следы свиньи.

Марфа, увидев это, побледнела и перекрестилась.
— Ведьма ходит, — пробормотала она, не глядя на остальных. — А эта тварь — её глаза. Пока она смотрит — она знает, кто где, кто жив, кто боится…

С тех пор в доме у Марфы по вечерам стали ставить у окна миску с солью, а на косяк вешали пучок сухой полыни. И если ночью снова слышался стук, никто уже не подходил к стеклу.

А Ванька, став взрослым, никогда не рассказывал эту историю целиком. Только иногда, когда над деревней нависала особенно тёмная ночь, он подходил к окну, проверял, крепко ли занавешены стёкла, и шептал себе под нос: «Пусть думает, что тут никого нет».