Квадрат седьмой

(*)
– А, явился, предатель? – Эмма даже не повернулась к нему, осталась сидеть спиной, но в отражении зеркальной стены камеры изоляции она видела кто к ней пришёл и явно была не в восторге. Впрочем, весь её вид был раздражённо-болезненным. Она была бледна, растрёпана, но вся поза её выдавала непроходящее напряжение и готовность сразу же броситься в бой, не взвешивая по силам ли ей противник.
– Эмма, – осторожно начал Клод. Он не знал и сам почему пришёл. Строго говоря, он собирался сделать это после миссии, но понял, что может не вернуться. Это так просто – не вернуться. Значит, извиниться надо было сейчас. Хотя Клод и понимал, что лично за ним нет никакой вины, стыд не покидал его. Нет, за ним и правда не было вины – это Эмма привела его, сообщив, что готовится прыжок вперёд, где есть лекарство, столь нужное его дочери, верно? Верно! Это Эмма привела его, он и не догадался бы сам прийти!
И не он, Клод, решил заменить кандидатуру Эммы на себя. Это сделал Штаб! Просто взял и вычеркнул её имя, увёл её саму в изоляцию, а ему дал подписать кучу соглашений, где обещалось, что Клод, в случае чего (а случаев было перечислено много и один хуже другого) не будет иметь претензий и выставлять какие-либо счета и обязательства Штабу. Взамен Штаб обещал, что в случае чего (и снова поток ужасных случаев) позаботиться о дочери Клода Стефе и обеспечить ей максимально возможный уход и лечение.
И вроде бы всё складывалось в пользу и невиновность Клода, но он сам не мог смириться с тем, что Эмму так подло выкинули и по сути предали. Да, может быть это спасало ей жизнь, но разве Эмма соглашалась отправиться в экспедицию ради себя? Нет, у неё была больна сестра и девочка – Имре, не так больна, как его Стефа, но всё же!
У Клода даже созрела мысль, что в случае удачи, если ему повезёт, то он может убедить Штаб поделиться образцом лекарства с Эммой, всё же она должна была отправляться изначально, и это справедливо, не так ли?
Говард, с которым Армас познакомил Клода, такого мнения не разделял. На самом деле Говард был неплохим напарником, и Клод легко и быстро поладил с этим спокойным, вдумчивым человеком, который размышлял больше, чем говорил и не был, похоже, склонен к резким и вспыльчивым словам и поступкам. Да и на тренировках Говард, оказавшийся куда более  выносливым и спортивным, не просто проходил препятствия и тренировки, он всегда оглядывался на Клода, находил минуту поддержать его или протянуть руку, или просто убедиться в том, что тот не сильно отстаёт. Посоветоваться всё равно было не с кем – не в Штаб же идти с совестью? Так что Клод рассказал Говарду как всё было, отчаянно стыдясь и опасаясь того, что Говард начнёт чувствовать такую же неловкость как и он, всё-таки один из них занимал чужое место!
Но Говард остался верен себе и сказал:
– Штаб не может принимать решений, основываясь только на человеколюбии и милосердии. Порою жестокость, в том числе и кадровая – это куда лучше и правильнее для большинства. Да, я понимаю тебя, тебе совестно и кажется, что ты занимаешь чужое место, или, быть может, тебе кажется, что я занимаю её место, но Штаб не выкидывает людей из проектов просто так, из прихоти. Он всего лишь меняет детали в механизме. Я знаю Эмму, она хороший человек, но как исполнитель она и правда упряма и бывает своенравной. Это не для солдат.
– А ты солдат? – спросил Клод. Он ожидал, что Говард его успокоит и разделит с ним беспокойство, но тот оставался спокоен.
– Как и ты, – усмехнулся Говард, – мы все солдаты. Время рвётся, Купол неустойчив, продукты напоминают пластик – мы все на военном положении.
Помолчав, добавил, правда ещё кое-что:
– Я был в числе тех, кто остался в центре, близко к Катастрофе. Разбирал завалы, доставал то, что можно было достать и тех, кого можно было достать.
– А… – Клод не решился спросить, но Говард и сам всё понял:
– Нет, я не пострадал. Возможно, будь у меня дети… но я один. Я знаю парней, что были рядом со мной и умерли в страшных муках, но я как будто и не был замечен смертью.
– Зачем же ты здесь? – Клод искренне не понимал. Он знал зачем он сам здесь, знал зачем Эмма хотела. Но этот человек был здоров, или во всяком случае, болезнь не проявилась в нём. и у него не было детей, которых нужно было спасти.
– Я солдат, – напомнил Говард. – Я живу для того, чтобы жили другие. И эта миссия – это мой долг. И если я погибну, то я погибну спокойно. Что же до твоей совести, успокой её, Штаб не мыслит простыми единицами как ты – он думает о многих, не имея роскоши думать о конкретной единице.
Клоду от этого легче не стало. Это были слова правильные, верные, но он помнил лицо Эммы, помнил равнодушный смешок Армаса, объявившему ему, Клоду, что Эмма просто выброшена из проекта, и не мог смириться.
Не прощал сам себя, хотя знал – его вина малая, что он на месте оказался, так и то, разве ж сам набивался? Эмма повела! Как, наверное, она теперь себя корила за это, да что могла поделать?
Стефа, к которой Клод успевал иногда зайти между тренировками, заметила его нервность, спросила:
– Папа, ты какой-то странный, как не в себе. Боишься?
– Нет, не боюсь, – он и правда не боялся того, что предстоит. Понятное дело, что будущее – вещь страшная, неясная, жуткая, но это он делал для своей дочери. И само собой, находясь в настоящем, твёрдо стоя на ногах в реальности, он пока не боялся.
– Не надо тебе ради меня, – сказала Стефа в который раз. Она так часто говорила с тех пор, как узнала, куда предстоит отправить отцу и какой риск его ждёт. Вина лежала на ней, хотя в чём она была виновата? Какая на ней была вина?
– Не глупи, – сурово сказал Клод, хотя сердце дрожало, – я тебя люблю, ты моя дочь и я должен сделать всё, чтобы тебя спасти. К тому же, это поможет и другим. Это я делаю для всех нас.
– Вот пусть другие и отправляются! – вынесла вердикт Стефа и поморщилась – громкий голос, резкое движение тела, совершенно непроизвольное, отдалось болью где-то внутри. – Я в порядке! Ну почему ты?
– Я… а кто лучше твоего отца справится? – спросил Клод, стараясь веселиться. Получалось плохо. Стефа это видела – он чувствовал, но отмолчалась, понимая, что не сможет отговорить его и всё глубже уходя в собственное чувство вины.
В последний день, когда он был ещё дома, Стефа, правда, снова попыталась его отговорить. Знала, что бесполезно, но не могла отмолчаться. Она сказала, что он у неё один и что она не разрешала ему рисковать собой. Они даже немного поссорились, Клод даже слегка рассердился, заметив, что она сама пока не имеет своих детей и потому не может понимать всех его чувств…
– Это дело решенное! – Клод не терпел больше возражений и когда Стефа залилась слезами, обнял её, надеясь, что храбрость не отступит от него когда придёт время.
Понимая же, что то самое время не за горами, Клод обратился к Армасу:
– Могу ли я повидаться с Эммой?
– Это зачем? – с подозрением спросил Армас, который явно не был готов к подобной просьбе.
– Хочу попрощаться. Я могу не вернуться, а мне надо… извиниться, – честно ответил Клод.
– За что? – не понял Армас. – Твоей вины тут нет.
– И всё равно надо, – Клод понял, что должен отправляться с чистой совестью, зная, для чего отправляется и что он хотя бы попытался извиниться. Так будет легче держать свою храбрость при себе.
– Я согласую… – медленно ответил Армас, явно изумлённый такой совестливостью.
Согласовал он быстро – тут нечего было сказать. Говард это тоже отметил, когда в их каюту пришли с объявлением, что Клод может явиться в камеру изоляции для разговора с Эммой:
– ну надо же! Ловко!
Но Клод не ответил. Он понимал, что он, в отличие от Говарда, не такой солдат. У него есть свои цели и своя семья, у него свои убеждения и они важнее ему других. Того самого большинства, о которым заботится Штаб.
Эмма встретила его ожидаемо:
– А, явился, предатель?
И не повернулась. Клод, конечно, видел в зеркальных панелях камеры изоляции её лицо, но ему было бы легче, если бы она повернулась к нему, а не смотрела на него через искажение, изучая его с презрительной брезгливостью и ненавистью.
– Эмма, здравствуй.
– Чего пришёл? – она не ответила на приветствие. Да и было бы странно, на самом деле, если бы ответила.
– Я пришёл попрощаться и поговорить. Я отправляюсь завтра.
– Чтоб ты помер! В муках! – она даже не скрывала бешенства.
Нет, ну а чего он ждал от Эммы?
– Эмма, – Клод почувствовал усталость, которая не имела ничего общего с физической, – ты сама меня пригласила, сама меня позвала, привела. Я не знал ничего. Это Штаб.
– А ты и рад! – может быть Эмма и понимала, но как она могла злиться на обезличенный Штаб, когда можно было злиться на вполне понятного и конкретного человека? Это было проще. Человека легче виноватить, чем систему, к созданию которой, откровенно говоря, Эмма тоже приложила усилия.
Просто не смогла удержаться из-за характера.
– Я должен был отказаться? – поинтересовался Клод. – Отказаться от шанса спасти свою дочь, чтобы меня тоже турнули? Эмма, если тебя выгнали, значит, на это были причины.
Эмма повернулась. Яростно и злобно, потому что знала – он прав, и прав той особенной правдой, которая преследовала Эмму всегда. Она была неуживчивая, сложная, не терпела очень многого и не умела заводить полезных друзей. Это стало её козырем, когда надо было сделать всех равными, когда была Великая Катастрофа и когда нужно было выживать. Но стоило только появиться Куполу, стоило только начать образовываться новой власти, как Эмма быстро стала не только неудобной, но и неугодной.
Она слишком много помнила и видела, а ещё – не умела молчать и терпеть. В проект её взяли для того, чтобы возвеличить в случае победы и не сильно тревожиться в случае поражения. Это был риск, почти непреодолимый риск. Но Эмма сама привела куда более мягкого и покладистого кандидата.
– Эти причины тебя волновать не должны! – рявкнула она так, что даже приборная панель, отслеживающая её состояние и температуру внутри камеры изоляции, замигала, показывая повышение пульса и давления. – Ты должен был быть моим другом, а стал всего лишь псом, которого поманили косточкой и он завилял хвостом!
Пример был не самым изящным, но Клод не стал этого замечать, просто напомнил:
– Моя дочь может умереть.
Эмма не ответила. Может быть не желала отвечать. Её лицо осталось яростным, а глаза холодными. Давление и пульс возвращались в норму – она успокаивалась на его глазах, хотя злость в ней ещё кипела.
– Когда я вернусь…– начал Клод, но Эмма резко и холодно перебила:
– Если.
– Если вернусь, – не стал спорить Клод, хотя это «если» он старался гнать от себя как можно дальше, надеясь, всё-таки, пожить как можно дольше, – если я вернусь, Эмма, я попрошу Штаб дать образцы для тебя. Создать лекарство не только для моей дочери, но и для твоей сестры и Имре!
Он сам в это верил. Он надеялся, что если вернётся победителем – ах, опять это ненавистное «если» – ему позволено будет просить…
Эмма прищурилась и приблизилась к стеклянной панели, чтобы лучше видеть его, изучающе оглядела, словно он был подопытным образцом, а потом издевательски протянула:
– Бе-е-едный ма-а-альчик! Он думает, что ещё может стать героем. Он думает, что Штаб ещё может мне что-то дать. Он думает, что может искупить свой проступок.
Клода передёрнуло от её напевного тона, в котором сквозило столько издевательского презрения и снисходительности к его глупости, что он ощутил это через стекло и через чуть хрипящий микрофон, соединявший мир её стеклянной камеры с его, свободным миром.
– Не говори так! – попросил Клод.
– А что такое? – она склонила голову набок, внимательно глядя на него, изучая, но заговорила нормально, со смешком, но уже без раздражающего напева, – ты правда думаешь, что Штаб тебе хоть что-то позволит решать? Ты думаешь, что если ты вернёшься – если! – Штаб встретит тебя как героя? Ты всего лишь разменка, механизм, деталь, которой дадут подачку и отправят до лучших времён. Если ты вернёшься, ты снова будешь всего лишь пограничником, как и раньше. Потому что Штабу на тебя плевать. А потом будет какая-то новая миссия и Штаб позовёт, ещё чего-нибудь пообещает, а ты побежишь и будешь рад, и так до тех пор пока ты, друг мой, не сдохнешь.
Она выдохнула. Высказалась и глаза её сверкнули злорадным огоньком.
– А сама-то ты лучше? – не выдержал Клод. – Ты ж такая же! И видишь меня таким, потому что это ты и есть. Ты сама-то зачем собиралась? Не за такой ли подачкой?
Разговор явно шёл не туда. Клод рассчитывал извиниться, объяснить самостоятельно, что он вообще-то не виноват, получить если не прощение, то хотя бы дружеское прощание и уйти, успокоив совесть. А что получилось?
– Так я-то всю жизнь продавалась за такие подачки! – рассмеялась Эмма, но в её смехе не было веселья, – и я точно знала кому обязана и кого нельзя предавать.
– Я тебя не предавал.
Эмма задумалась, глядя на него через стекло. На мгновение Клоду показалось, что вот сейчас она образумится и скажет, что да она всё понимает, просто обижена на Штаб!
Но вместо этого Эмма сказала другое:
– Ну хорошо, допустим. Как ты узнал, что меня вышвырнули?
– Что? – не понял Клод. – Я не понимаю зачем сейчас это…
– Как? – повторила Эмма.
– Армас вернулся, сказал, что тебя ждёт Распорядитель, – Клоду не очень хотелось вспоминать тот день или вернее час, с которого всё и пошло не так, как он хотел.
– Дальше, – поторопила Эмма.
– Ты вышла. Армас сказал, что познакомит меня с напарником. Я растерялся, сказал, что вообще-то тебя знаю, а он ответил, что твоя кандидатура выбыла, и ты не отправляешься в путь.
Клод опустил голову. Он чувствовал даже через стекло её тяжёлый взгляд, и не хотел смотреть ей в глаза, опасаясь увидеть смутный ответ, справедливый ответ, подтверждающий его предательство.
– И что ты сказал на это? – Эмма хранила спокойствие. Она не удивлялась ничему, потому что знала этот сценарий, в разных лицах и событиях, но знала.
– И я… - Клод сглотнул, он вспоминал отчаянно, не желая вспоминать, но это было его долгом. – Я сказал, что ты этого не знаешь. Армас ответил, что уже знаешь или узнаешь сейчас.
– И всё? – ласково спросила Эмма.
– Всё.
– Ты не возмутился, не спросил, почему меня турнули, не возмутился, что вообще-то я должна лететь, и это я тебя привела? – она прекрасно знала ответ на вопрос, но хотела, чтобы Клод дошёл сам до объяснения себе почему его мучает совесть.
– Нет…– Клод выдохнул этот ответ, уже прекрасно понимая правоту Эммы. Проблема не в том, что Эмму заменили, проблема в том, что он ничего не попытался сделать, чтобы это отменить или исправить. И сделал это, вернее, не сделал – из трусости. Он испугался, что и его могут выгнать, потому не стал заступаться и выяснять. Ему проще было принять правила игры Штаба, его волю, показать свою покорность, чем показаться хоть сколько-нибудь похожим на неугодную.
– Ну и как же ты не предатель? – поинтересовалась Эмма. – Я тебя привела, а ты меня даже не попытался защитить. Я знаю, конечно знаю почему. Ты испугался, что тебя выбросят следом, и у тебя не хватило храбрости…
Она махнула рукой, словно устав объяснять очевидное.
– Прости меня, – тихо сказал Клод, – я не хотел… я понимаю, что должен был что-то сделать, но не сделал. Это мучает меня. Прости меня!
Он решился взглянуть на неё. Эмма усмехнулась:
– Мучайся, мне-то что с того?
Она явно не собиралась прощать.
– Эмма! Это Штаб, я понимал, что не могу спорить, что я…
– Трус и слабак, – закончила Эмма. – Да, знаю. Сама знаю. Прощать не буду. Просто не хочу этого делать, а то мне плохо, а ты герой! Так нельзя. Пусть тебе тоже будет хоть от чего-нибудь плохо, если ты и правда вернёшься.
Клод постоял немного в молчании, пытаясь найти слова, достучаться до неё, но всё, что находилось в его словах и мыслях, казалось ему самому очень слабым и разбивалось о стекло её изоляции и презрение к его слабости.
– Ладно, – наконец решился Клод, – прости ещё раз. Мне пора. Завтра мы отправляемся.
Эмма снова отвернулась. Разговор был закончен, а может быть ей не хотелось видеть Клода.
– прощай, – сказал Клод, – если я не вернусь. Если всё получится, я снова приду.
– С кем ты летишь? – спросила Эмма так тихо, что он едва слышал. Микрофон был прикреплён к другой панели, а она говорила приглушённо, прибито, точно и сама не хотела, чтобы её услышали.
– С Говардом.
– Который военный? – уточнила Эмма уже чуть громче.
– Да, ты его знаешь?
– Он был одним из кандидатов. Не удивлена. Хороший человек, нужный. Штабу нужный.
Помолчали. Клод надеялся, что Эмма ещё что-нибудь скажет, но она молчала.
– Я должен идти, – напомнил Клод. – И я приду, если выживу. Пока, Эмма, до встречи. Я буду просить их о лекарстве для тебя. Я верю, они помогут. И я верю в то, что всё получится. Пока.
Она не ответила. Не повернулась даже, напрасно Клод ждал. Пришлось идти побеждённым.
Говард, увидев его лицо, всё понял, заметил:
– ну, ты попытался. Она всегда была сложной. Но её обиду можно понять, однако, ты ни в чём не виноват.
Но Клод не ответил, он знал, что виноват. Он понял это отчётливо. Пусть его попытка была бы бесплотной, бесполезной, но она бы была!
– Надо поспать, – напомнил Говард, – завтра с утра в бой! Страшно?
Клод заставил себя улыбнуться.
– Нет, не страшно. Кажется, страшно будет возвращаться, я обещал, что снова приду, если выживу.
Говард внимательно посмотрел на него, но кивнул, решив, не развивать тему. Да и правду рассказывать ему не стал. Он был у истоков Штаба, он знал, что такое камера изоляции и понимал, что участие Эммы во многих делах минувших дней, а также её характер и наконец изгнание из проекта – это путь в один конец, даже если Клод выживет, вернуться будет с извинениями не к кому.
Штаб просто не позволит ей жить. Знала об этом и сама Эмма. Камера изоляции была одним из проектов, которые вели «изгоя»  и «бунтовщика» самых смутных и первых дней в последний путь. Там отслеживалась его температура, там велось наблюдение и там он коротал последние часы и дни.
Всё это Эмма помнила и наверняка не строила иллюзий, но если она не сказала об этом Клоду, зачем ему, Говарду, перед миссией сообщать об этом? Молчание будет полезнее.
(*) (*Предыдущие рассказы Приграничья – «Квадрат первый», «Квадрат второй», «Квадрат третий», «квадрат четвертый», «Квадрат пятый», «Квадрат шестой»)