Тонкая натура

Пакин женился. И все бы хорошо, но жена оказалась слишком тонкой натурой.
- Я теперь Агриппина, - сообщила  она. – Можно Аграфена.
Пакину не понравились имена, но он не стал спорить. Он вообще был спокойным и не хотел этих сцен с драматическими наклонами.
По вечерам Аграфена молилась, и Пакин лежа в постели, слышал, как она всхлипывает, как она ищет свои грехи, чтобы снова и снова быть виноватой.
Потом она ложилась в кровать и обкладывала себя иконами, особенно со стороны головы, так как считала, что во сне человек уязвим, немощен, подвержен всякого рода сОблазнам и с ним может произойти всё что угодно.
Потом она шептала «Отче наш» раз десять, и сжимая его руку, говорила о жизни святых, которые не ели, не пили и каждую минуту молились.
- Не то, что я! – сокрушалась она.
Пакин ждал, что жена, наконец, успокоится и предастся любви, но она говорила что сегодня среда, либо праздник невинных дев, либо пост и все христиане усиленно ищут духовной пищи.
- Помоги, Господи! - говорила она и прикладывала к его груди холодный металлический крест. 
Пакин терпел. Два раза в неделю он ел котлеты из чечевицы и салат из тертой моркови, ибо «сытое брюхо к молитве глухо», но в глубине души ему хотелось жареного цыпленка, или дрожащего холодца с ароматной горчицей, или наваристых кислых щей с бородинским хлебом.
Он закрывал глаза и мечтал о том, что однажды проснется и увидит жену в пеньюаре, такую манящую, томную, несущую на подносе горячие блинчики с джемом…
Но она спала в длинной ночной сорочке, обмотанная девяностым псалмом, а рано утром уже стояла на службе и, заливаясь слезами, каялась в сластолюбии  и чревоугодии, поскольку не устояла и съела пол кусочка селедки.
Пакин тем временем собирался на работу и сам варил себе яйца. Он радовался, что в перерыве пойдет в буфет и купит бутерброд с сырокопченой колбаской и два круассана с тунцом и копченым лососем и может даже конвертик с вишней…
Да пусть она молится, думал он. Лишь бы не гуляла и не пила. И не курила.
Но у жены обнаружилась тяга к любовным романам, и она прочитала четыре главы о порочной опьяняющей страсти, которая одолела героев и они даже не стали с нею бороться, а кинулись друг на друга.
- Какой стыд, - шептала она и ей хотелось оказаться плененной и опьяненной этой  горячей животной страстью, которой у нее никогда не было.
После этого Аграфена стала ходить на всенощные бдения, но её все равно распирало, и она продолжала читать романы и втайне от мужа питаться карамельным чизкейком. 
Пакин грустил. Он лежал один на кровати и не понимал, зачем нужны бдения, да еще ночью!
Он даже хотел пойти к батюшке и сказать, чтобы тот не пускал замужних женщин на такие мероприятия. Что все замужние женщины должны  спать по ночам дома вместе со своими мужьями!
Это ж, сколько мужей, думал он, сейчас одни! И какова вероятность, что они не шатаются по отелям и меблированным комнатам?
У него вдруг возникла мысль поехать с какой-нибудь бабенкой в гостиничный номер, но он ужаснулся и, придя на кухню, выпил пятьдесят граммов.
Потом еще пятьдесят и ему стало еще грустнее. Он ел огурец и думал о том, что его жизнь скучна и однообразна.
Что они давно не ходили в кино, а грех! Что они давно не смеялись, а смехотворство!
Что они давно не приглашали гостей, а празднословие и пьянство.…А если еще и танцы, то всё! Разврат полнейший!
Пакин лег обратно в кровать и не мог уснуть. А может, жена не на бдении? осенило его. А всё может быть! Познакомилась с регентом, или каким бородатым братом, и сидит с ним в кинотеатре на последнем ряду, ест попкорн!
Пакин все же оделся и пошел в храм, а ему было тревожно. Зайдя в полутемную залу, он стал приглядываться к женщинам, но они были в платках, и ему казалось, что у  всех у них одинаковые лица, заплаканные, виноватые, молящие о прощении за съеденный втайне пирожок…
И вдруг он увидел жену. Она стояла на коленях и рыдала.
Бедное дитя, подумал Пакин, и ему её стало жалко. За что? За что она так себя? Видя, как она смиренна и беззащитна и наивна, ему хотелось ее обнять и сказать, что она к себе не нежна. Не ласкова. Не щедра.
Что она совершенно себя потеряла в этой погоне за чем-то никому не нужным, уж Богу-то точно.
А Он дал нам все обильно для наслаждения, так чего ж горевать?
Что ж себя так изматывать? Что ж считать и пересчитывать эти несчастные слабости, которые, да! Иногда случаются!
Так мы люди!
Пакин чувствовал, что его распирает досада, а ему надоело это оглядывание, этот бесконечный анализ, эта скорбь по несбыточной мечте стать непогрешимой…
Он смотрел на жену, и она уже не казалась ему милой. Жестокая, глупая, гордая баба, которая ищет, как бы пострадать, как бы почувствовать себя несчастной и в этом своем несчастье ощутить счастье.
Пакин вернулся домой и начал собирать свои вещи. Он знал, что так будет лучше. Что ему надо просто уйти. Что он больше не хочет так жить.
Что он любит жену. Любит. Вот такую вот дурочку, вечно в слезах, в шалях, в постах, голодную, бледную, шепчущую над ним какие-то слова….
Пакин вдруг заплакал и, схватив  ночнушку жены,  приложил к своему лицу. Она пахла печеньем... 
Пахла росой... Пахла дождями,  теплым солнечным утром...  Таким нежным...Таким родным...
Пакин лег на кровать и понял, что никуда не уйдет.