Книжная девочка

Глава 1

Земля… окутанная огнем и пеплом, пронизанная осколками разбитых судеб людей. Пропитанная кровью… Земля издает стон, от этого звука становится жутко. Стоит гул, он идет из самых недр – глухой, протяжный, наводящий ужас. Мне сегодня снился сон. Я летела над землей и видела дома, покрытые золотом, здания удивительной архитектуры возникали передо мной, но людей не было видно. Дороги были вымыты до блеска, окна и витражи сияли чистотой. Я любовалась этой искусственной красотой, но в душе была боль. От утраты всего человечества, всё разрушено: землетрясения, наводнения, цунами – везде хаос. Редкая радуга после дождя, солнце, обжигающее до волдырей. Мне неуютно в этом мире невежества и разрухи, где матери плохо обращаются с детьми, пьют пиво, дети падают с колясок. Плач, детское горе, и этого никто не замечает. Для них это образ жизни. Куда идти? Всё разрушено, нет традиций, нет сплаченности. И нет выхода для людей. Закрыта красота бытия, и лишь изредко видишь свет в сердцах, несущих доброту, участие, человеческие качества, ещё теплящиеся у единиц. Мой сон длился долго, я всё металась над землей, ища хоть какие-то признаки жизни. Но была лишь холодная, неживая красота. В моем мире всё иначе, и я уносилась сознанием в далекие просторы космоса – настоящего, живого разума…

Глава 2

«Который час?» – толкнув в бок жену, спросил Никифор. «Спи, рано еще», – ответила Александра Иосифовна. «Блинков испеки, Шура», – «Угу», – ответила она, открыв глаза. Уснули… Запели деревенские петухи, где-то залаяли деревенские собаки. Шура встала, привычными движениями подложила лучину в топку печи, с вечера заложенную дровами. Загорелось быстро, благо тяга хорошая. Шура поставила тесто, да пошла умываться к рукомойнику, стоявшему в углу светёлки. Умывшись, повернулась в правый угол избы, перекрестилась трижды. Вздохнув, направилась к печи. Проходя мимо кровати, подоткнула одеяло под мужа – у того культя по локоть осталась, на фронте руку оторвало. Внучка сопела в подушку. Ох… Тесто отдохнуло, пора печь блины. Ловко орудуя двумя сковородками, быстро поднялась горка ароматных блинов. Внучка показала нос из-под одеяла, проснувшись от запаха печеного. Взглянув в угол, где стоял рукомойник, вспомнила сказку «Мойдодыр»: вот-вот рукомойник двинется из угла. Девочка его боялась. Дед Никифор пошевелился, зло буркнув под нос: «Спи…» Девочка с головой укрылась драповым одеялом. От тепла печи с потрескивающими дровами, от запаха блинов ей стало уютно, и она провалилась в глубокий сон. Утренний сон – самый сладкий. Ей снился сад с райскими птицами, голубые озера, сказочный лес, окутанный паутиной. Она бегала, веселилась на лужайке с павлинами. Видела великолепие мира, еще не коснувшегося разрушающих рук… Его… красоту. Деревня просыпалась, послышался голос пастуха, выгонявшего скотину на выпас. Деревенские бабы громко судачили за окном. Ждали машину, ехать на покос. В корзинах – провизия: банка молока, свежеиспеченный хлеб, малосольные огурцы. Еда простая, деревенская. Разносолов не видели. Баба Шура накрывала стол, дед пошел на двор выпустить скотину. Два бычка, да молодую телку. Корову-то порезали, брюхо вздулось, переела где-то на выпасе то ли силоса, то ли сои. Хотели спасти, брюхо прокололи шилом, да толку. Подыхать стала "Марта" наша. Закололи. С других домов за головой и требухой пришли, забрали. Дядька Василий, которого приглашали порезать корову, выпив пол-литра, раскраснелся, поел свеженины, раскланялся, перекрестившись на образа. Послышался голос бабы Шуры: «Готово все, садитесь». Дед сел во главе стола, баба – по правую руку от него. Девочка напротив деда, на коленки на стул, мала еще до стола не достать. Все ждали, дед медлил, он первый должен трапезу начать, иначе ложкой деревянной огреет. Баба Шура из-под руки (она всегда рукой прикрывала лицо за столом) поглядывала на деда, поливала топленым маслом блины. «Ну, хороши блинки сегодня?» Дед откусил половину блина, жуя беззубым ртом. Начали есть. У внучки пропал аппетит, попив чаю, девочка слезла с дубового стула, отпросившись на улицу. Тихо пробралась на зады, там была грядка с огурцами, они еще только-только завязались. Она сорвала несколько штук – вот лакомство! Насытившись, пошла в пристройку, где было много старых книг. Она любила запах пыльной бумаги, особый. Повзрослев, она вспоминала этот запах, уходила в библиотеку, подолгу ходила между стеллажами, вдыхая запах детских воспоминаний. Она не знала, откуда они попали в их дом, видимо, дед натаскал. Она взяла огромную книгу с крестом на обложке, читать не умела. Потом, уже вспоминая эти моменты, поняла, что первой книгой ее была Библия. Детских книг в доме не было, да и где их было взять? Жили бедно, своим хозяйством да огородом. В то время в сельпо возили только продукты.

Глава 3

За оградой послышался шум. Дед Никифор бросил литовку, которую одной рукой закреплял в специальные тиски, помогая культей, подбивал ее, готовя для покоса. Вышли за ворота баба Елена, женщина семидесяти двух лет, с горбатой спиной, выла на всю деревню от боли. Ее спина была сплошь покрыта волдырями. Она славилась в деревне славной самогонкой. Взорвалась фляга на печке с аппаратом, и вся жижа – ей на спину. Она, баба сильная, сама поднимала на печку флягу. Дед хотел запрячь вороного, чтобы везти ее в райцентр. Она отказалась: «Буду помирать под Святыми Образами». У всех были иконы, окладистые, люди были набожные, соблюдали и посты, и праздники церковные. Баба продолжала вопить, побежала к нашей калитке, знала: у бабы Шуры всегда есть гусиный жир. «Шура, Шура!» – и дед бабу окликнул, она в полисаднике копошилась. Та всплеснула руками: «Как же ты так, Елена? В райцентр надо ехать!» – «Нет, не поеду, помажь мне». Баба вынула откуда-то из притолоки баночку с гусиным жиром, намазала. «Ой, Шура, полегчало». Да куда там, вечером поднялась температура. Соседи по очереди проведывали соседку. Кто покушать принесет, кто постель перестелит. Думали, поправится. Просыпаюсь с тяжелыми мыслями… Поминки собрали прямо во дворе, накрывали тесовые столы, покрыли скатертью, и лавки к столу поставили. Бабы ходили, слезы утирали, мужики покуривали самокрутки. Дома табак у каждого рос. Понесли бабу Елену через деревню, через реку на деревенское кладбище, потом на повозку поставили гроб. Шли тихо, даже лошади как-то шаг приубавили, народу человек пятнадцать набралось. Хоронили долго, не хотели отпускать покойницу. Мужики думали, куда за самогоном теперь ходить? Бабы о чем-то о своем, черт их знает, о чем думают. На том и опустили гроб в могилу. Поставили крест, перекрестились, да пошли поминать. Там и управляться по хозяйству надо. Ох, жизнь… говорили люди, был человек и нет человека.