Два выстрела в разные стороны. Финал

Дождь лил четвертый день подряд. Не просто моросил, а хлестал — методично, по-хозяйски, словно небо заключило с землей какой-то подлый контракт. В Миллс-Ривер, штат Огайо, это означало одно: подвал Хэкеттов снова поплыл.

Джим, которому в ноябре 2038 года стукнуло девяносто, сидел на верхней ступеньке лестницы, ведущей в этот самый подвал, и смотрел, как вода неумолимо поднимается, заливая его верстак. Вода была мутная, с радужными разводами машинного масла. Она уже добралась до нижнего края пробковой доски с вырезками. «НИКСОН ПОДПИСЫВАЕТ АКТ О НАЦИОНАЛИЗАЦИИ РЕСУРСОВ» — буквы поплыли, превращаясь в неразборчивую кашу. «APOLLO 11. 1969. МЫ ПРИШЛИ С МИРОМ...» — бумага размокла и, не выдержав тяжести собственных воспоминаний, сползла в воду, как старая кожа.

— Ну и черт с ней, — прошамкал Джим. Зубов у него почти не осталось, но глаза, серые, как сталь его завода, все еще были острыми. Завод, кстати, закрыли еще в 2028-м. Госплан посчитал производство двутавровых балок в Огайо «нерентабельным с точки зрения глобальной оптимизации ресурсов». Теперь там, где гремели прокатные станы, был логистический хаб корпорации «FutureNow».

Линда умерла пять лет назад. Умерла тихо, во сне, в их общей постели, так и не выпустив из руки маленький голографический проектор Майкла. Джим в то утро проснулся, коснулся ногой ее ноги под одеялом — и ничего не почувствовал. Ни тепла, ни холодного безмолвия. Просто пустоту. Их «третья реальность» схлопнулась мгновенно, без предупреждения, как лопается мыльный пузырь. Он похоронил ее на заднем дворе, под старой яблоней, потому что муниципальные кладбища уже были переполнены.

— Старый дурак, — беззлобно сказал он сам себе, глядя на прибывающую воду. — Надо было ставить насос. А не смотреть, как горит твой гребаный мир.

Он знал, что насос не поможет.

*     *     *

Дочь Джима и Линды, Эмили, стояла в этот момент на холме над своей фермой в Вермонте и смотрела, как вода смывает ее урожай. Последний урожай. Она, в свои семьдесят пять, выглядела как ожившая скала — коренастая, седая, с руками, способными свернуть шею курице или затянуть гайку на старом тракторе. Ее муж, Пол умер от сердечного приступа прямо в поле, в 2031-м, и с тех пор она вела хозяйство одна. Дети разъехались. Кто-то, по слухам, подался в Анклавы, кто-то — в Ополчение. Связи не было. Только земля. И вот теперь земля уходила у нее из-под ног.

Она спустилась в погреб, где на стеллажах стояли банки с тушенкой и сметаной, и сняла со стены старый карабин. Не для того, чтобы стрелять. А просто чтобы чувствовать его тяжесть. Тяжесть, которая возвращала ее в реальность.

Снизу, от раскисшей дороги, послышался шум двигателя. Эмили взвела курок. Из грязевого месива вынырнул черный, обтекаемый автомобиль без колес — гравиплатформа «Амбассадор-Х», последняя модель Анклава Кливленд-Питтсбург. Машина остановилась у ворот. Дверь открылась, и из нее вышел человек в облегающем черном комбинезоне с серебряной нашивкой на груди: стилизованная буква «М» в круге. Марс-Корп.

— Тетя Эмили, — сказал человек, и по голосу она его узнала. Это был Лукас, сын ее младшего брата Майкла. Которого она не видела двадцать лет. Который, по слухам, стал кем-то очень важным в этих их стеклянных башнях.

— Лукас, — сказала она, не опуская карабин. — Пришел проститься?

— Пришел сделать предложение, — он улыбнулся, и улыбка эта была точной копией улыбки его бабушки Линды. Теплой, обезоруживающей и абсолютно, непроницаемо профессиональной. — У нас есть место для тебя. Вторая волна колонизации. Нужны люди, которые умеют работать с землей. С настоящей землей. Марсианский реголит требует... особого подхода.

— Вторая волна, — повторила Эмили. — А что с первой?

Лукас помедлил. Микросекунда, за которую в его нейроинтерфейсе промелькнул аналитический отчет: «Целевой объект демонстрирует высокий уровень недоверия. Рекомендовано: ограниченная правда».

— Первая волна столкнулась с трудностями, — сказал он. — Нам нужны люди с опытом выживания. Не инженеры. Не программисты. Фермеры. Охотники. Те, кто... не сломается.

— Те, кто привык жрать дерьмо и улыбаться, — подытожила Эмили. — И что вы предлагаете? Миску супа? Или сразу место в очереди на трансплантацию?

Лукас не моргнул. Его учили не моргать на таких переговорах. Но что-то в его лице дрогнуло. Может быть, тень бабушки Линды, которая читала ему на ночь сказки. Может быть, воспоминание о запахе фермерской сметаны в доме деда.

— Мы предлагаем будущее, — сказал он тихо.

— Будущее, — Эмили наконец опустила карабин. — Твое будущее, Лукас, построено на костях. Я слышала про «исследовательские когорты». Про «добровольных доноров». Про то, как вы ищете гениев среди черни и высасываете из них талант, а остальное выбрасываете.

— Мы ищем тех, кто может помочь. Кто может создать новое человечество. Чистое. Без... без ошибок прошлого.

Эмили подошла к нему вплотную и посмотрела в глаза. Те же глаза, что у Линды. Только холоднее.

— Ошибка прошлого, — сказала она, — это думать, что человека можно улучшить, отрезав от него все человеческое. Передай своему отцу, что я остаюсь. Здесь. С моей землей. Даже если она плывет под дождем.

Лукас кивнул. Он не спорил. Спорить с «целевым объектом, демонстрирующим высокий уровень недоверия», было нецелесообразно. Он развернулся и пошел к своей гравиплатформе. Но у самой двери остановился.

— Бабушка Линда... она говорила, что ты самая упрямая из всех.

— Она говорила это с любовью?

— Она говорила это с гордостью.

Машина взмыла над раскисшей дорогой и исчезла в серой пелене дождя. Эмили постояла еще минуту, глядя ей вслед, потом повернулась и пошла в дом. Там, на кухне, в ящике с приправами, у нее была спрятана маленькая, запаянная в пластик фотография. Джим и Линда на ярмарке. Сахарная вата. Дождь. Она достала ее и положила на стол рядом с карабином.

— Ну что, мам, пап, — сказала она вслух. — Похоже, я последняя из вашего эксперимента.

*     *     *

В сорока километрах над уровнем моря, в геостационарном лифте Анклава Кливленд-Питтсбург, Майкл Хэкетт смотрел на Землю через панорамное окно. Ему было шестьдесят восемь, но выглядел он на сорок пять. Генная терапия, регенеративные инъекции, строгий контроль теломеров — стандартный пакет для топ-менеджеров «FutureNow». Он был одним из тех, кто проектировал «Великий Исход». Его виртуальные миры теперь служили тренировочными симуляторами для колонистов Марса. Его нарративные пространства стали интерфейсом между человеком и ИИ, управляющим системами жизнеобеспечения Ковчега.

Он добился всего, о чем мечтал в юности. Физический мир действительно стал «устаревшим интерфейсом». Он мог вызвать в своем импланте любую реальность: закат на Гавайях, уютный кабинет с камином, даже симуляцию бабушкиного дома в Миллс-Ривер, с ее дурацкой лучевой тарелкой и запахом тыквенного латте. Он мог прожить в этой симуляции хоть всю жизнь. И никто бы не заметил разницы.

Но он не включал ее. Потому что там, в симуляции, была Линда. Его мать. Она улыбалась, наливала ему какао (настоящее, не из соевого концентрата), и говорила: «Милый, ты опять забыл покормить собаку». А собаки у них никогда не было.

Майкл закрыл глаза и позволил себе минуту слабости.

— Сэр, — раздался голос его ассистента, ИИ класса «Тор». — Миссия «Иерихон» готова к запуску. Первая волна колонистов на Марс. Вы хотели присутствовать.

— Да, — сказал Майкл, не открывая глаз. — Конечно. Будущее не ждет.

Он знал, что не летит. Он был слишком ценен здесь. Его мозг, его способность создавать миры — это был невозобновляемый ресурс. А ресурсы, как учил его отец, надо беречь.

Отец. Джим Хэкетт. Старый дурень, который до последнего верил в сталь, в государство и в то, что мост должен стоять двести лет.

— Искусственный Интеллект, — сказал Майкл. — Выведи данные по объекту «Миллс-Ривер». Дом Хэкеттов. Текущий статус.

— Уровень воды в подвале: девяносто два сантиметра. Энергоснабжение: отсутствует. Каналы связи: неактивны. Жизнеобеспечение: критическое. Прогноз: без эвакуации — летальный исход в течение 72 часов.

Майкл помолчал.

— Отправь дрон. Медицинский. С пометкой «Экстренная эвакуация. Приоритет: Альфа».

— Сэр, — в голосе ИИ прорезалась почти человеческая нотка сомнения. — Приоритет «Альфа» зарезервирован для членов Совета Директоров.

— Я знаю, — сказал Майкл. — Отправь.

Он знал, что старик откажется. Знал, что отец скорее утонет в своем подвале, чем примет помощь от «цифровых мальчиков». Но он также знал, что если не отправить дрон, он не сможет смотреть в окно на эту чертову умирающую Землю без того, чтобы не видеть там глаза отца. Серые, как прокатная сталь. Осуждающие.

А внизу, в Миллс-Ривер, Джим Хэкетт сидел на верхней ступеньке и смотрел, как вода поднимается к его ногам. Он думал о том, что хорошо бы сейчас закурить. Но сигарет не было. Он думал о Линде. Об их спорах про «Стальную Реальность» и «Тыквенный Удар по Синапсам». О том, как она, не понимая ни слова, читала ему технический справочник в больнице. О том, как они ели сахарную вату под дождем.

Вода коснулась его тапок.

— Ну, Лин, — сказал он в пустоту. — Похоже, спор окончен. Твой сервис победил. Потребители сожрали производителей. Поздравляю.

Он услышал жужжание снаружи. Дрон. Медицинская капсула с эмблемой «FutureNow». Она зависла над входной дверью и включила прожектор.

— Мистер Хэкетт, — произнес механический голос. — Вам предложена экстренная эвакуация. Приоритет: Альфа. Пожалуйста, следуйте к выходу.

Джим посмотрел на дрона. Потом на фотографию Земли из космоса, которая еще держалась на стене, не тронутая водой. Потом на свои руки — старые, в масляных пятнах, которые уже не отмыть.

— Передай моему сыну… — сказал он дрону. — Передай, что я не пойду. Не потому что гордый. А потому что я не хочу жить в мире, который он строит. Он хороший мальчик. Но он строит Ковчег для мертвецов, которые еще не умерли.

Дрон помигал прожектором, обрабатывая отказ. Затем, следуя какому-то скрытому протоколу, развернулся и улетел.

Вода поднялась еще на сантиметр.

А высоко над Землей, в своем стеклянном офисе, Майкл Хэкетт получил рапорт: «Объект отказался от эвакуации. Статус: невменяем». Майкл отключил интерфейс и впервые за много лет заплакал. Потому что он понимал отца. И это понимание было невыносимо.

Дождь все лил. Четвертый день подряд. Обещанный синоптиками «атмосферный феномен века». Миллс-Ривер тонул. Вермонт тонул. Мир тонул.

А где-то в Вермонте на холме, в старом фермерском доме, горел свет. Эмили, дочь Джима и Линды, варила кофе. Простой, черный, без сахара. Из последних зерен. Чтобы встретить ночь.

Утром Эмили возьмет лопату и пойдет отводить воду от погреба. Не потому что она надеялась спасти урожай. А потому что надо было что-то делать. Всегда надо что-то делать. Даже когда мир кончается.