Землетрясение

 От автора

 Дорогой читатель,
то, что вы прочтете дальше — не вымысел. Это то, что я пережил лично, 7 декабря 1988 года, в Ленинакане, в день, который навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после».

 Я пишу эти строки не для того, чтобы напугать. Я пишу их, чтобы вы на миг остановились и вспомнили: человеческая жизнь хрупка. Она может оборваться в одно мгновение — без предупреждения, без вины, без причины. Перед лицом стихии человек мал и бессилен, как бы горько ни было это признавать. Именно поэтому — цените жизнь. Свою и чужую. Цените тех, кто рядом, пока они рядом.

 В этой истории есть и другая, тихая линия — линия нашей кошки, которая накануне беды отчаянно пыталась вытащить нас из дома, а мы так и не сумели ее понять. Природа говорит с нами чаще, чем мы готовы слушать. Наши братья меньшие чувствуют то, что мы, за суетой дней, разучились чувствовать. Может быть, умей мы вслушиваться внимательнее — в землю, в небо, в тех, кто рядом, — многого удалось бы избежать. А если не избежать — то хотя бы встретить не такими беззащитными, какими были мы.

 Но это рассказ не только о разрушении. Это рассказ о том, как в самый страшный час люди становились опорой друг другу: незнакомец, отдавший мне хлеб и не взявший денег; спасатели, приехавшие со всех концов страны. Горе объединяет так же сильно, как разлучает.
Я помню тот день так ясно, будто это было вчера. И верю: память о пережитом — тоже форма благодарности жизни за то, что она продолжается.




 Часть 1

 Обычный зимний день, 6 декабря 1988 года, среда — без снега, с мягкой, по-настоящему приятной погодой, необычно теплой для декабря. Поздним вечером нам наконец удалось уложить спать двух наших шалунов и восьмимесячного малыша, а чуть позже отправились отдыхать и мои пожилые родители. С легким чувством усталости после рабочего дня и приятного разговора с женой, в 22:50 мы устроились перед любимым телевизором.

 По первому каналу Центрального телевидения шел документальный фильм об известном хирурге Н.М. Амосове — «Единомышленники. Открытое сердце». Было по-настоящему интересно, мы с женой Карине незаметно для себя увлеклись экраном. Вдруг наша кошка, до этого мирно сидевшая у батареи отопления в своем привычном углу, начала странно, тревожно метаться по комнате — быстро, туда-сюда. Немного успокоившись, она снова, еще тревожнее, стала подавать какие-то знаки и словно обезумевшая набросилась на меня. Я отодвинул ее ногой в сторону, чтобы не мешала смотреть фильм. Она медленно подошла снова и стала теребить штанину моих домашних брюк. Я отогнал ее уже рукой, строго прикрикнув — знал же, что она все понимает, все-таки наша домашняя кошка. Не успокоилась. Снова начала теребить меня, потом бросаться к двери и опять тянуть за штанину. Так — снова и снова, все настойчивее. Терпение мое лопнуло, я выгнал ее в коридор и закрыл дверь комнаты. Она начала стучать в дверь, почти как человек, и громко мяукать. Я почувствовал: с ней что-то происходит, но не понимал что. Уже сильно рассердившись, велел жене завтра же выгнать кошку из дома — боялся, вдруг она навредит малышу, знал, что кошки бывают очень мстительными. Была уже глубокая ночь, мы легли спать, а она — наша умная, любимая кошка — еще долго металась, билась о стены. Утром, к удивлению, она успокоилась. Мы решили, что ей просто нездоровилось, и я, смягчившись, передумал ее выгонять.

 После завтрака мы с женой договорились встретиться в полдень у меня на работе и вместе сходить посмотреть нашу будущую новую квартиру — она была совсем рядом с работой. Солнца утром не было видно, стояла облачность; по привычке я взглянул на термометр за окном — плюс пять. Что ж, для декабря такое теплое утро обещало неплохой день. Но я заметил странную вещь: очень низко, у самой земли, крался удивительно густой туман. Да-да, именно крался. В декабре, в Ленинакане, зимой — и туман? Показалось необъяснимо странным. В 7:50 я вышел на работу — спешил, дел было много, я готовил объемный аналитический доклад.


 Часть 2

 Закрылся в отдельном кабинете, попросил не беспокоить до полудня. С самого утра, по привычке составив компанию чашке кофе и сигарете, погрузился в документы и начал работать. Но сосредоточиться никак не удавалось — мысли не собирались в одну линию. Обратился снова к своему «коллеге» — сигарете. Перо, окутанное дымом, кое-как «заработало». Хищный звонок телефона мгновенно оборвал едва наметившуюся нить мыслей… Звонил главный инженер городской типографии — пробные оттиски документов для конференции готовы, нужно проверить и подписать в печать. Я попросил отложить до полудня. Он согласился без особой охоты. Я снова попытался сосредоточиться. Не получалось — одна за другой выкуренные сигареты едва прибавили полстраницы текста, и я опять замолчал. Было уже десять утра, а я все «топтался» на месте, не мог написать ни строчки, собрать мысли воедино.
 
 Проклятый телефон снова вырвал меня из этого оцепенения — уже почти в ярости, нервно, я почти выкрикнул в трубку: — Слушаю.

 На этот раз звонила Карине, моя жена: — Уже одиннадцать, может, я приду, вместе съездим — покажешь мне нашу новую квартиру в новостройке, очень хочу увидеть, — попросила она. — Нет, не могу, подожди немного, потерпи хотя бы еще полчаса, потом поедем, мне нужно работать, — раздраженно ответил я и бросил трубку.

 Снова попытался сосредоточиться — подошел к окну, потом начал ходить туда-сюда по кабинету, вернулся к столу. Перекладывая исписанные листы, добавил пару обрывочных фраз. Не идет. К нервному хождению по комнате добавилась еще и зимняя, какая-то навязчивая улыбка солнца за окном — я снова подошел к нему. Открыл, чтобы подышать свежим воздухом и хоть немного собраться с мыслями. Но странным показалось это весеннее тепло среди декабря…

 Очередной, уже раздражающий звонок. На этот раз — начальник производства типографии. — Уже 11:20, я больше не могу вас ждать, у нас и без того много работы, прошу, поторопитесь, ждем, — взмолился он. — Через полчаса точно буду у вас, прошу подождать, — уже извиняющимся тоном ответил я. — Хорошо, подожду, — согласился он.

 В левой руке — очередная неразлучная сигарета, а правой, измученным пером, я снова попытался вернуться к утомительной работе над анализом — вымучить из себя еще хоть немного.

 Телефон. Возникло почти физическое желание ударить чем-нибудь тяжелым по этой мерзкой штуке, лишь бы замолчала. — Скоро гости придут, уже 11:30, потом я уже не смогу выйти, да еще малыша укладывать спать — так что скажешь, едем мы сегодня или нет? — это снова была Карине. — Потерпи немного, сейчас поеду в типографию, вернусь и позвоню, тогда приедешь. Больше не звони, довела уже, — бросил я ей.

 Взглянул на часы — 11:35 — и понял, что сидеть без толку дальше бессмысленно. Начал собирать бумаги, приводить в порядок стол, чтобы выйти.

 Из полуоткрытого окна вдруг донесся очень сильный гул, долгий, похожий на звук мощного строительного генератора — такого, к которому обычно подключают пневмомолот, чтобы разбивать асфальт или бетонные стены.

 «Как раз вовремя начали дорожники, именно вас мне не хватало», — подумал я с горьким смешком, подходя к окну, чтобы закрыть его, и невольно взглянул на часы. Было 11:40…


 Часть 3

 За гулом «генератора» последовали мощные глухие взрывы, и пол начал отзываться вертикальными ударами той же частоты. Кабинет на втором этаже слегка закачался. В голове мгновенно вспыхнуло: «землетрясение». Медленно, стараясь ступать твердо, я попытался дойти до стола. С потолка и стен послышался треск, посыпалась штукатурка, комнату начало крутить то вправо, то влево — одновременно с волнообразными вертикальными и горизонтальными толчками. Стоять на ногах было невозможно, не за что было ухватиться. Я все же попытался внимательно оглядеться, чтобы не оказаться под обрушением. Из-под осыпавшейся штукатурки отчетливо проступили деревянные плетеные конструкции межкомнатных стен и потолка. От этого я почувствовал даже какое-то подобие спокойствия — упругость дерева казалась надежнее и устойчивее камня. «Здание тридцатых годов постройки, точно выдержит», — мелькнуло у меня, и я продолжил укрываться от сыпавшейся штукатурки и невыносимых толчков.

 …В детстве бабушка всегда предупреждала меня: при землетрясении нельзя поддаваться панике, нужно быстро найти надежное место и ждать там, а самое надежное место — это арки дверных проемов, они прочнее всего.

 Она знала, о чем говорила: в 1926 году в Ленинакане она сама пережила разрушительное землетрясение.

 Несколькими прыжками я едва добрался до двери кабинета, инстинктивно попытался ее открыть и выбежать. Не открылась — дверь заклинило, перекосило от деформации. Я в полной мере ощутил безысходность своего положения. Мгновенно понял: единственное возможное «спасение» — встать под аркой дверного проема, вжавшись в стены руками, но и это было невозможно. На миг почувствовал, как темнеет сознание, и услышал собственный громкий, панический крик.

 — Боже мой, если я жил праведно и честно — спаси меня и мою семью… — Бабушка, родная, спаси меня, прошу…

 Это были мои вслух произносимые молитвы, отчаянные мольбы. А нескончаемый, будто вечный, грохот землетрясения все продолжался. Дальше почти ничего не помню — только чудом, не знаю как, я словно видел себя со стороны: держащегося за голову, стоящего на коленях у двери… Как-то поднялся на ноги и, точно в бреду, увидел в окне, как здание прядильной фабрики напротив медленно осело вниз, а затем странная дымка закрыла собой весь вид — больше ничего не было видно, только доносились страшные, душераздирающие крики. Снова изо всех сил дернул дверную ручку — на этот раз открылась. «Попробую выскочить через окно в коридоре напротив», — мелькнула мысль, но когда добрался — там оказалась решетка… А чуть дальше, за окном, девятиэтажный дом, подняв облако пыли, осел на землю…

 «Может, попробую вырваться через коридор», — снова мелькнуло в голове. Увы — из коридора доносился грохот падающих стен и осыпающейся штукатурки. Я отступил, испуганный, снова кое-как забрался обратно в кабинет — единственное место, казавшееся мне безопасным… В дверном проеме, прижавшись в углу, держась за голову, я слышал собственные полубезумные крики — и вдруг, точно в каком-то диковинном кино, передо мной стали проноситься видения: наш дом, дети, жена, родители, все родные… На миг я опомнился — «я схожу с ума, что это?» — пронеслось в голове, и я закричал изо всех сил, чтобы прийти в себя. Казалось, что я нахожусь в этом состоянии уже несколько часов подряд, и если это продлится еще немного — точно не выдержу…

 Свершилось чудо: адские звуки стали медленно стихать, толчки слабели, превращаясь в редкие, затухающие вспышки ударов. Я решил было, что скоро все кончится. Ошибся — они все еще продолжались, будто это были предсмертные судороги какого-то поверженного чудовища из сказки.

 «Начинается афтершок, это может затянуться надолго», — подумал я уже более трезво и решил внимательно выждать момент затишья, чтобы успеть выбежать из здания до следующего толчка. Я находился в конце коридора второго этажа — чтобы выскочить наружу, мне нужно было всего секунд десять.

 Мерзкий «дракон» не заставил долго ждать — и я с невероятной скоростью оказался на улице. Здесь коллеги сказали мне, что единственным, кто оставался в здании до конца, был я…


 Часть 4

 А снаружи уже наступил ад… На тротуаре напротив — шум, крики, руины рухнувшей прядильной фабрики, на земле — бесчисленные тела, по улице метались окровавленные люди, а сама улица посередине была разорвана, асфальт местами вздыбился волнами и раскрошился. Один мужчина бежал, прижимая к себе ребенка и напевая что-то на бегу, а какой-то юноша, непонятно почему, танцевал… Я стоял, совершенно оглушенный, дрожащей рукой едва удерживая сигарету, и просто смотрел вокруг — всюду адские звуки, пыль, дым…

 — Наш дом! Мои дети! Карине! О ужас! — вдруг, опомнившись, закричал я и бросился домой. Не знаю почему, но вместо привычной короткой дороги я побежал длинным окольным путем в противоположную сторону — понял это только на полпути, но нужно было любой ценой скорее добраться до семьи. Снова, уже не сдерживаясь, начал кричать на бегу, и, окончательно осознав случившееся, разрыдался — громко, не стесняясь. А вокруг все бежали точно так же, плача так же громко, как я, — женщины, мужчины, дети… Всюду на улице стояла пыль. А солнце, как мне тогда казалось, глядело сверху с какой-то злой усмешкой, вызывая во мне необъяснимую к нему ненависть.

 Запыхавшись, я добежал до нашего дома. Настоящее чудо — он стоял целым, будто невредимым. Соседний четырехэтажный дом обрушился частично и завалил дорогу во двор. В огромной куче камней, бетона и арматуры виднелись домашние вещи, одежда, обломки мебели, детские игрушки — и запыленные, окровавленные тела знакомых и незнакомых людей…
 
 Перебравшись через образовавшийся завал, я спустился во двор, вбежал в наш третий подъезд — там все было цело, разве что на стенах появились трещины. Уже спокойно, уверенно нажал кнопку звонка. Не работал. Нажал снова — без толку. Опомнился: какой звонок, о чем я вообще? Попробовал открыть дверь ключом — не вышло, изнутри что-то мешало. Кое-как, с усилием, сдвинул подпиравшую дверь мебель, протиснулся в щель, с трудом выровнял упавший в коридоре шкаф и бросился искать жену. Карине должна была быть дома с малышом, но ее не было. Я растерялся. Мелькнула мысль — может, пришла ко мне на работу, хотя я же просил ее подождать. Может, в магазин зашла… Обошел все комнаты нашей скромной квартиры — повреждений было немного, только над дверным проемом входной двери разошлась большая трещина.
 Вспомнил, как отец когда-то убеждал меня в достоинствах этой квартиры. Мне она никогда не нравилась — старая, моя ровесница, с деревянными межкомнатными стенами, скрипучим полом. Отец же настаивал: при землетрясении новые дома могут рухнуть, а этот — никогда. Только теперь, глядя на уцелевшие стены, я по-настоящему понял отца и проникся благодарностью к нашей маленькой старой квартире.

 Все еще в оцепенении вышел из дома и начал громко звать жену: — Карине! Карине!..

 — Сынок, не волнуйся, невестка с малышом в порядке, ничего не случилось — она пошла в школу забирать ваших детей, — отозвалась соседка, бабушка с первого этажа второго подъезда.



 Часть 5

 Боже мой, я совсем потерял голову — только сейчас вспомнил, что оба моих старших ребенка учатся в школе. Опомнившись, бросился туда. Школа была метрах в трехстах от дома. У входа было многолюдно — дети, мечущиеся в поисках родителей взрослые. Многие еще не нашли своих, кто-то, обнимая найденных детей, рыдал. Я искал недолго — увидел своих еще издалека. Карине стояла, держа малыша на руках, а двое старших — семи и девяти лет — прижались к матери и плакали. Мы бросились друг к другу, обнялись, зарыдали все вместе. И вдруг я заметил: мои школьники без пальто и без портфелей. Зима, декабрь, а дети останутся без пальто — мелькнуло у меня, и я спросил, где вещи. Оказалось, все осталось в раздевалке — там дети были на перемене, когда началось землетрясение. Учились они во втором корпусе школы. Я побежал туда. По дороге навстречу мне попался директор школы, мой давний друг:

 — Куда бежишь? — быстро спросил он. — Во втором корпусе остались пальто и портфели моих детей, бегу за ними, — ответил я. — Ты с ума сошел? Корпус вот-вот рухнет, он накренился, не ходи, опасно! — попытался он меня удержать. — Нет, успею, — бросил я и помчался дальше.

 В раздевалке корпуса образовалась целая гора детских пальто и портфелей — несколько мужчин, как и я, искали вещи своих детей. Мне быстро удалось найти нужное, я подхватил охапку и выбежал наружу. Добрался до своих, одел детей — они уже начинали дрожать от холода и пережитого. В этот момент, запыхавшись, к нам подошла мать, вся в слезах. С работы она бежала прежде всего к внукам-школьникам… Мы снова обнялись и плакали, как и все вокруг.

 Немного придя в себя, я сказал: — Пойдемте домой. — Какой дом, ни в коем случае, — отрезала мать, прижимая к себе внуков. — Землетрясение еще не кончилось, не знаем, что будет дальше, не спеши. — Хорошо, пойдем хотя бы к нашему дому, посидим в сквере, там решим, — согласился я.

 На улице становилось все холоднее. Я сбегал домой за теплой одеждой и одеялами. У обрушенного соседнего дома узнал, что мой друг детства и сосед погиб на работе, а его тетя-инвалид, жившая с ними, все еще под завалами. Меня охватило странное оцепенение, почти безразличие — новости о погибших как будто не трогали меня по-настоящему, я весь замкнулся на своей спасенной семье и мыслях о том, как их уберечь дальше. Нагруженный теплой одеждой и едой, вернулся в сквер к своим. Уже пришел и отец — точнее, его привели сослуживцы: рассказали, что на него обрушилась стена, и он чудом остался жив. Одежда была в грязи и пыли, а правая рука, видимо от удара, ослабла и не двигалась. Чуть позже подошел сын моей тети — он был старше меня, лет шестидесяти. Пришел босиком, в одном белье: спал, когда все случилось, и до сих пор не мог понять, как чудом оказался среди развалин своего полностью рухнувшего дома. Первым делом бегом бросился к нам. Прижался к дяде, радуясь одному — что остался жив.


 Часть 6

 Я решил пойти искать своих дядей — оба жили на пересечении улиц Горького и Фрунзе, в одном доме, на четвертом этаже. Подъезда, где жили мои родные, больше не существовало — на его месте высилась огромная гора строительного мусора. От розового дома осталась только вертикальная полоса стены, а на ней — остатки их этажа: мой любимый диван, на котором мы с дядей часами разговаривали. Он был портным — шил и болтал со мной обо всем на свете. Свисая с обломка пола, все еще держалась дядина швейная машинка «Зингер», доставшаяся ему от отца-портного — моего деда. Слезы текли у меня безостановочно — от боли и невыносимого сожаления.

 Все были там. Жену и дочь старшего дяди, раненых, спасатели уже увезли в больницу, а старшая дочь другого дяди оставалась под завалами…

 Появившимися невесть откуда спасателями вместе с дядями я принялся отчаянно разбирать завалы — искать кузину. Слезы уже застыли в глазах, хотелось выть в голос — вокруг, вместо моего прекрасного города, лежали одни руины. Подъехавший автокран начал поднимать огромные железобетонные панели. Только когда наступила пауза, я почувствовал, насколько устал — руки ослабли, копать уже не было сил.

 Чувствуя, что скоро стемнеет, дяди, обессиленные, устроились у развалин своего дома — готовились защищаться костром от предстоящей страшной ночи. Я поспешил «домой». Улицы стали почти непроходимыми — тела под простынями, груды гробов, разбросанная мебель, которая теперь служила случайными укрытиями для бездомных, измученных людей. Люди метались в поисках инструментов, техники, а главное — подъемных кранов. Единственным занятием для всех стало доставать родных из-под завалов. На перекрестках, в скверах и на аллеях с грузовиков, с телег, прибывших из окрестных сел, и с любых подручных платформ раздавали хлеб, консервы, еду, теплые одеяла, дрова. Военные повсюду разворачивали полевые кухни, готовили горячую пищу. Как грибы после дождя, повсюду вырастали груды гробов — многие несли их на собственных плечах…

 Я шел через этот ад, не переставая плакать — слезы текли уже без всякого сопротивления…

 Меня охватила какая-то горькая, странная радость — чувство, что мы не одни, что весь мир спешит нам на помощь.

 Я снова побежал — устал, но бежать было нужно. Проходя мимо дома двоюродного брата матери, ужаснулся: красивый пятиэтажный дом превратился в гору обломков.
 Подошел ближе — дядя сидел на обломке бетона, обхватив голову руками, и молча раскачивался.

 — Сынок… жены и дочери больше нет. Они остались дома, — едва смог выговорить он в ответ на мой вопрос.

 На мгновение оцепенев, я лишь положил руку ему на плечо и молча ушел — сказать было нечего. Общая беда никого не выбирает.

 По дороге незнакомый человек протянул мне хлеб; я хотел заплатить, но он только улыбнулся и обнял меня — и я понял…

 Вся моя семья устроилась в аллеях сквера, там уже были сестра с мужем — привезли с собой одежду. У них был частный дом, пострадавший совсем немного, и они сразу поспешили к нам.

 Похолодало. С мужем сестры и сыном тети мы начали собирать дрова для костра. На сухие ветки надежды не было — приходилось брать из завалов рухнувших зданий. Вскоре костер немного скрасил наше жалкое положение — он был единственным источником тепла. Город погрузился в густую, черную, пропахшую гарью и пылью тьму. Электричества не было. К общему хаосу добавился душераздирающий вой пожарных машин — во многих разрушенных зданиях пожары начались еще днем. Ночью, с наступлением темноты, военные вместе с милицией начали патрулировать весь город, повсюду разъезжали патрульные машины. Пожилых родителей, жену и детей сестра увела к себе. Мы втроем остались снаружи, у своего дома, — на всякий случай, оберегая квартиру от возможного мародерства. После утреннего тепла резко похолодало. Сын тети неизвестно откуда раздобыл водку и разлил всем троим: — Нам нужно выйти из этого состояния, ребята, — только это и поможет.

 Водка и вправду немного отрезвила нас. Мы попытались осмыслить этот день, показавшийся длиной в целый год.

 Только теперь мы поняли: теплый пар, поднявшийся из земли, и превратился в тот утренний туман, медленно ползший по городу. Знакомые и соседи, встречая нас, испытывали странную, печальную радость — оттого, что находят друг друга живыми. Близкие спрашивали друг у друга: есть ли потери в семье. Те, кто нашел тела погибших родных, радовались хотя бы этому, а знакомые их с этим поздравляли.



 Часть 7

 Ночь была тяжелой — не хотелось ни на миг закрывать глаза, но уставшие, измученные веки уже слипались сами. Мы вроде продержались. Но утро оказалось еще страшнее. Повсюду — груды руин, и снова, один за другим, начали заполнять день душераздирающие вопли людей, только теперь до конца осознавших свою потерю. Дым, пыль. По земле, тут и там, лежали в гробах еще не похороненные тела. На перекрестках то и дело вырастали и быстро пустели груды гробов. Мужчины повсюду несли их на плечах.

 Очень многие еще не нашли своих. Боль утраты, накопившаяся в глазах людей, превратила их в живых призраков. Многие, окаменев, будто скала, молча и без единого слова разбирали развалины собственных домов — в надежде найти родных. Иные разучились говорить вовсе; слезы высохли в опухших, налитых кровью глазах, и лишь изредка из груди вырывался беспомощный стон — и снова тишина…

 Все дороги, связывавшие город с миром, были перекрыты. Машины людей, спешащих на помощь родным, смешались с прибывающими со всего Союза спасателями и бесчисленной строительной техникой — образовался настоящий затор. Чтобы освободить людей из-под завалов, нужны были десятки автокранов, подъемников, грузовиков — все, что могло вырвать человека из тисков бетона и металла.

 Некогда веселый, полный жизни город превратился в серую, безлюдную строительную свалку. Заводов больше не существовало, работать было негде; государство выплачивало всем пособия и компенсации, но тратить эти деньги людям было уже не на что — да и не хотелось…

 Гуманитарная помощь пришла быстро — днем и ночью самолетами доставляли одежду, мебель, домашнюю утварь. Военные установили в городе режим чрезвычайного положения и патрулирование.

 У каждого теперь была возможность заново осмыслить прожитые и непрожитые годы, разделив время на «до» и «после» землетрясения. Но каким будет это «после» — оставалось неясным: для одних все предстояло начинать с нуля, для других в этом уже не было смысла. Город продолжал жить — вместе с живыми и мертвыми одновременно.

 Повсюду вспоминали и пересказывали друг другу приметы, предшествовавшие катастрофе: тот странный, будто «живой» туман; необычные стаи птиц, вдруг появившиеся в декабре; крыс, толпами бегущих из города; рыб, выпрыгивающих из аквариумов, — и, конечно же, нашего доброго кота, который так упорно пытался вытащить нас из дома, а мы так и не сумели его понять. После землетрясения он появлялся еще раз или два — и исчез навсегда. Наверное, обиделся на нас, на меня — за то, что я так грубо его отгонял.

 Боже мой, как мало мы, люди, знаем на самом деле мир вокруг нас. Кажется, что знаем все, — а свою собственную природу и среду, в которой живем, до сих пор не постигли до конца.

 Союзное правительство очень быстро мобилизовало все необходимые ресурсы — административные, материальные, человеческие — для того, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией. Город быстро расчищали от завалов, и уже параллельно начиналось строительство нового жилого района. Помню, спустя месяца три после землетрясения я как-то проезжал мимо этой стройки на машине и остановился посчитать краны. Досчитал до двухсот и сбился — их было слишком много. Радости моей не было предела: значит, мы не одни, вся страна пришла на помощь. Я тогда окончательно убедился — чужого горя не существует, это исключительно человеческая иллюзия.

 Я и сам включился в спасательные работы. Успел познакомиться и поговорить со многими людьми, многому научился. Спустя годы, уже переехав на постоянное жительство в Калининград и занимаясь общественной деятельностью, я разыскал руководителя и двух бойцов спасательного отряда, прибывшего в наш город 10 декабря 1988 года. Организовал вечер памяти, где мы смогли высказать этим людям слова искренней благодарности. А в 2008 году взялся за благотворительное издание книги Юрия Иванова «В ад и обратно».

 Судьба сделала меня свидетелем безграничного человеческого страдания — и таких же безграничных примеров подлинного героизма. Во время подобных бедствий стираются все границы — экономические, политические, духовные, религиозные, — и перед лицом стихии остается один только человек, с его стремлением выстоять, жить, творить, с осознанием того, что он — хозяин этого мира и этой природы, и что жизнь должна продолжаться.
 Продолжаться во что бы то ни стало!