Ода моему дому

"...О, это удивительное право:
назвать землёю — землю,
ветер — ветром!
Увидев
      ослепительное нечто,
на миг сомкнуть
торжественные веки
и радостно провозгласить:
«Ты —
      небо!
Да будет так
отныне и вовеки!..
Да будет мир
            ежесекундно юным.
Да будет он таким
сейчас и позже...»

Солнце встаёт где-то там, за рекой и дальше – за полем и берёзовыми околками. Выкатывается на небосвод и вспыхивает в верхушках берёз. Зажигает трубную свечу. Лижет тёплым языком крышу. И, наконец, янтарный шар отражается в окнах и любуется собой.

Налюбовался и увидел в окне моего отца, слепит ему глаза. Тот щурится, но ещё больше открывает шторы, откидывает их в стороны – любит, когда светло. К нему подходит мама. Они о чём-то говорят, смеются. А вот смотрят в окно. В этот момент оконная рама выступает портретной: такими и помню родителей в стенах родного дома.

Они смотрят в окно и видят, как солнце бежит по листве, и как вспыхивает листва от его прикосновений. Так просыпается ещё один день, в котором родительский дом стоит в любовных объятьях берёз. Сильные, крепкие дерева вздымают ветви к небу. Их ветви рукам подобны. А руки те в вечной мольбе. В мольбе за тех, кого укрывают в своей тени. И я благодарна им за непрерывную молитву. Благодарна за «храм», возведённый отцом – те берёзы посадил он.

Какое удовольствие смотреть, как небо просвечивает сквозь раскинутые ветви берёз. Облака, пойманные в ловушку ветвей, висят какое-то время. Потом делают усилие, освобождаются подталкиваемые ветром, и плывут дальше, оставляя на деревьях нахлобученные шапки или наброшенные платки, а то и рваные шали, а ещё разнокалиберные серьги да бусы. И так, пока новые облака не приплывут и не застрянут, пока не напишут новое небесное полотно. Небесная галерея. Нескончаемый показ новых работ.

Сколько раз жарким днём я пыталась уснуть в тени берёз, устроившись на старенькой раскладушке. Но нет, чем больше погружалась в сон, тем явственнее и громче нарастал берёзовый шум. Листва болтала без умолку то шепотом, то в полный голос, присоединялась к руладам ветвей и ствола, и вот уже звучал единый оркестр. Так и дирижировал ветер несметным количеством музыкантов – предоставлял партию то одному, то другому инструменту, а то создавал общую композицию, меняя тембр, громкость, экспрессию. В дремотном состоянии слышалось мистическое, непонятное для ума. И хотелось накрыться покрывалом с головой в поиске спасительной тишины.   

Весной могучие дерева дают много сока. Можно ли напиться этой чистейшей сладковатой водой? Водой, что пропущена сквозь мощный природный фильтр – тело берёзы. В соке – сила деревьев, дарованная землёй, сила самой жизни. И, наверное, за щедрость дерев земля рассыпает у их подножий крупные жемчужины – ландыши. Или они – слёзы берёз, капли пролитого сока? Упали на землю и застыли в форме миниатюрных колокольчиков, украсили белым воланом и без того нарядный берёзовый сарафан.
 
Оглядываюсь вокруг, и за моим взглядом следует лето. Рассыпает семейки ромашек и тысячелистника меж грядок, на холмике погреба, вдоль дорожек. Они поворачивают плоские, белые и розовые, личики к солнцу – радуются ему. Приветствуют и нас.
Спорыш во дворе – сплошным ковром. К нему декором клумба с жёлтыми, красными и морковно-оранжевыми настурциями, чьи листья, как у кувшинки, только маленькие.
Здесь и пижма. Высокая, с густой зеленью. Оторачивает края участка жёлтой каймой. Цветёт сотней маленьких солнышек. Прохожу мимо, ловлю цветочную чашу ладонями и подношу к лицу. Не надышаться.
В углу двора растёт бузина. Полыхает красными гроздями. Говорят, что она защищает двор и дом от злых духов. Настоящий страж.
 
В окна заглядывают яблоньки. То приветствуют лопающимися почками и показывают новорожденное потомство. То цветут без удержу, порхают в бело-розовых платьях – то ли школьницы, то ли невесты. А как снимут наряд, раскроют возраст – покажут тёмную, истончённую кожу, изборождённую морщинами. Яблони – ровесницы берёз. Они как женщины – цветут в любом возрасте. Но по-разному. А на плоды всегда щедры. А мы и рады насладиться яблочком чуть ли не на год вперёд и похрустев им, и в качестве начинки в пирожках, и запечёнными в шарлотке.
 
Под яблонями прижилась мелисса. Наберу листочков и заварю чай. Пьём мелиссовый чай на завтрак. А то и после баньки. Или чай с листьями смородины – много её кустов. Из дивных ароматов соткан здешний воздух. Напитан пахучими запахами так, что кажется не только листья, но и его можно заготавливать на зиму. Делить на порции пропитанный травами воздух, замораживать или спускать в погреб. А зимой доставать и наполнять им дом.

А вот и помидоры. Так уж повелось, что мамины первые помидоры всегда поспевали к последнему воскресенью июля – дню военно-морского флота. Не мистика ли? Отец четыре года служил моряком. С удовольствием вспоминал время службы на Тихом океане. Увлечённо и с волнением рассказывал истории тех лет. Этот день – традиционный семейный праздник. Повод всем собраться. 
 
Так вот, мамины помидоры крупные, тяжёлые, у плодоножки с небольшой трещинкой. Во время роста они требовали большого внимания и, наверное, старались отплатить добром – не подвести хозяйку, подтвердить её статус. И вовремя украсить стол. И послужить деликатесом. Сорвёшь один такой, потрёшь ладошкой или рукавом и разломишь пополам. Мякоть словно сахаром присыпана, да так обильно, что хочется его слизать. Откусываешь и жуёшь красное помидоровое мясо. Это ж просто счастье гастрономическое, именины желудка!
 
К дому с палисадником один за другим пристёгнуты огород и поле. В огороде стоят стройные ряды картофельных кустов в обрамлении тыквенных ожерелий. Поле своей близостью к дому увеличивает пространство родных пенат. Разливается до реки. Раздолье. Кишит многотысячным населением. Жужжит, стрекочет, пищит, поёт. Звуки переплетаются, сливаются с ветром, с шумом волнующейся от ветра травы, с  колыхающимся от жары воздухом. И кажется, что поле гудит. Входишь в пространство единого гула, непрерывного колокола, глубокой вибрации. Сливаешься с непостижимым, неизведанным миром. Слушаешь, чувствуешь его всем существом. Срастаешься с ним корнями. И оно прорастает сквозь тебя. Мы – безраздельны.

Посмотри, здесь островки чабреца. Аромат не просто затмевает другие, он наполняет душу восторгом. На латыни «чабрец» означает «жертвоприношение». Второе название у него – Богородская трава. Назовёшь его так, и тут же простое отношение к траве перерастает в почтительное. Вечером брошу веточку в костёр и отправлю фимиам Богу.
 
А здесь рассыпаны красные бусинки полевой клубники, мелкой и очень сладкой. Рви. Ешь. Что ни ягодка, то витаминка. Спасибо, полюшко.

Куда ни глянь – ромашка, пижма, тысячелистник, клевер… Собираю и сушу травы. В городе раскрываю мешочки с «сухим золотом»  и уношусь мыслями домой, в поле, в лето… в счастье.

А вот, смотри, чертополох. Степной обманщик. Яркий и ароматный, но попробуй сорвать – изранишь шипами руки. Как бы ни ругали его и не наделяли дурными свойствами, мне по душе эта степная роза. Красивая и недоступная, она родное дитя сибирских краёв, сложной смеси контрастов – и солнца здесь много, и зимней стужи.

Огородную изгородь подпирает полынь. Горсточку полынных шариков срываю, как горстку ягод, и – к носу, потом – в карман. Волнует, тревожит душу тонкая изысканная горечь.

Ветер смешивает ароматы поля и несёт их к реке. Они стекают с высоких берегов в воду, сливаются с её запахами, приправленными сладостью кувшинок. И этот единый пахучий поток петляет по селу, выплёскивая порции аромата на поворотах.

Не просто подойти к реке – чем ближе, тем больше комаров. Они словно откормлены на комариной ферме – такие крупные. Порой выгоняют с поля, серой тучей несутся следом. Вместо грома – отчаянный писк. Настигают и вонзают в тело острые стрелы. Наказывают за вторжение на их территорию.
И спуститься к реке в любом месте не получится. Высокие берега забиты ивняком, сцепленным местными лианами – хмелем, и обвешанным хмелевыми шишками. Чем не джунгли, только сибирские.
Местами речка сильно сужается, теряет глубину и можно перейти её вброд. Вода здесь едва подвижна и кажется густой, тягучей. На повороте речная лента заходит на следующую петлю и разливается в широкое полотнище плёса. Здесь гуляет ветер, вода течёт быстрее. И берег более доступен. Растёт старая раскидистая ива. На её густую, пышную крону будто накинут платок с кистями, которыми играет ветер. Крона создаёт шатёр, в котором хочется поставить большой стол и пировать. Или даже пожить.

В начале лета ребятня плещется в лягушатнике. Это небольшая впадина в поле, которую наполняют весенние воды и превращают её в маленькое озерцо. Иногда озерцо быстро пересыхает. А то стоит всё лето. Но уже к середине сезона его присваивают домашние утки, гуси, скот и загрязняют стоячие неглубокие воды. И тогда дети и часто птицы перемещаются на реку, где вода большая, проточная, и всем хватает места. Дети купаются до посинения, до тех пор, пока зуб на зуб не попадает. Не спасает даже жара. Домой потом еле несут ноги. Но волчий аппетит придаёт силы, и вот уже они за столом и уговаривать поесть их не надо.

Все любят деревню, и особенно дети. Здесь мир для них открыт, понятен, безопасен. Здесь царствует её Величество Свобода!

А небо! Только над моим домом такое небо. Самое синее. Вечерами оно мягкое и обволакивающее. Ночью же – чёрная пропасть! И облака плывут так низко, что можно их достать руками. И ведь первое, первое, что я вижу, приезжая домой, это небо. Оно здесь самое красивое, самое харАктерное.

Моё счастье приправлено
пряной горчинкой трав,
дурманящим ароматом цветов,
сладостью и кислинкой ягод,
туманами,
дождями,
шелестом берёз,
треском поленьев в банной печурке,
ледяной колодезной водой,
теплейшей водой из бака, за день нагретой солнцем,
щебетом птиц,
солнцем, разрумянившим щёки,
распахнутой голубой необозримой вечностью…

И чувствуешь, будто время приостановилось, настолько оно медленно течёт,
растягивается,
позволяет продлить каждый момент,
запечатлеть,
насладиться им,
ощутить сердцем прелесть простых радостей, из которых состоит жизнь,
которые и есть сама жизнь…

Счастье есть. Счастье жить!

Разве где-то на белом свете есть ещё такой оазис любви, куда стремится моё сердце? Где поутру жужжит бритва отца, а мама орудует на плите двумя чугунными сковородками. Блинный запах будит меня. Я бегу на кухню, беру несколько пузырчатых блинчиков и с ними – в постель. Бужу младшую сестричку, с которой мы делим кровать. К нам запрыгивает кошка. Втроём щиплем и жуём блины. Роняем блин в постель. Поднимаем, разрываем на части – кому какая достанется – и в рот. Дурачимся. В комнату заходит отец и начинает нас щекотать. Мы прячемся под одеялом. Хохочем. Пугаем Мурку, и она сбегает от нас. На шум приходит мама, стоит в дверях, смотрит на нас, улыбается и говорит: "Пойдёмте завтракать".

"... И каждый раз,
как только мы вставали,
казался мир вокруг
                настолько юным,
что в нём —
            наверняка! —
                существовали
пока ещё не названные вещи.
Беспомощный,
под безымянным небом
рождался мир.
Он вовсе не был
               вечным.
Усталым не был.
И всесильным не был.
Он появлялся.
Он пьянил, как брага.
Он был доверчивым
                и откровенным..." (Роберт Рождественский).