Уточка

Был тёплый июльский вечер, когда пыль на просёлочной дороге ещё не осела после дневного зноя, а тени от редких ракит вытянулись до неприличия длинными. Я возвращался со станции пешком, и единственным моим спутником оказался невысокий господин в клетчатом пиджаке, который бежал впереди — бежал странно, словно спасаясь не от погони, а от собственного тела.

Он был уже не молод, лет под пятьдесят, и бакенбарды его, густые и с проседью, напоминали две щётки для сапог, приклеенные по бокам щёк. Но не бакенбарды привлекли моё внимание, а руки. Кисти он прижимал к бокам, локти плотно к туловищу, а ладони растопырил веером — пальцы врозь, напряжённо, будто держали невидимые тарелки. И в этом движении, нелепом и вместе с тем отчаянном, было что-то до умиления птичье: точь-в-точь утка, которая, сломя голову, семенит к воде, расправив крылья для баланса.

Я невольно ускорил шаг, стараясь рассмотреть его лицо. Оно было красным, мокрым от пота, но не испуганным — скорее сосредоточенным, как у человека, решающего на ходу сложную арифметическую задачу. «Должно быть, у него затекла поясница», — подумал я, вспомнив, как сам однажды, схватив радикулит, ковылял в подобной позе. Но нет: он бежал легко, почти грациозно, и лишь кисти его, растопыренные по-утиному, придавали всей картине трагикомический оттенок.

Мне вдруг сделалось не по себе. А что, если он так бежит потому, что под пиджаком прячет что-то хрупкое, драгоценное? Например, стеклянный шар с золотой рыбкой, которую он решил выпустить в пруд за рощей? Или от него убегает собственная тень, и он, как ребёнок, боится наступить на неё? Взрослый мужчина с бакенбардами, прижимающий руки к бокам, — это ведь почти символ нашей жизни: мы все несёмся вперёд, стараясь не расплескать то единственное, что держим внутри, а снаружи лишь неловко растопыриваем ладони, чтобы удержать равновесие.

Он скрылся за поворотом, оставив мне облачко пыли и запах дешёвого одеколона. Я же остановился посреди дороги и долго смотрел ему вслед, вдруг осознав, что сам бегу сейчас точно так же — сжав локти и растопырив пальцы, только не руками, а всем нутром. И в том, что я понял это лишь сейчас, была та особая чеховская грусть, когда смешное оборачивается горьким, а горькое — почти нежным.

Утки улетали на юг, а этот господин, наверное, так и добежал до своей цели — с растопыренными ладонями, с бакенбардами, влажными от пота, и с той тайной, которую мы носим в себе, сами не зная, зачем она нам. И если бы мне встретился он на другой день, я бы, пожалуй, поклонился ему, как собрату. Ведь мы все — уточки, только одни бегут к воде, а другие — от воды, и никто не знает, которая из этих дорог вернее. (2023 год)