Герой 5

12.
Я его попросил прочесть мой роман, остававшийся без концовки, с  которой у меня были еще проблемы. И он пообещал.

Через неделю он позвонил и сообщил, что все прочитано и ему всё понравилось. А сверх того ничего не сказал.
Значит, и не открывал, сделал я вывод. И тут же причислил его к  сонму обещальщиков…
Еще через неделю тот бородатый приятель, с которым они вместе устраивают вылазки в лес, представлял в нашей библиотеке главы из новой книги о мифологии. И там я встретил  Героя – он сидел у той колонны, посередине читального зала, о которой после мне говорил - только теперь не позади нее, а справа.
Как я в прошлый раз его не заметил? Хотя я ведь и саму колонну тогда не заметил - так сильно волновался…
После мероприятия выяснилось, что с Героем нам по пути  - он решил не садиться на электричку, а прошагать пару остановок пешком. И путь его лежал как раз мимо моей дачи.
Я не стал заговаривать с ним о моем романе, уверенный, что он его и в руки не брал. Мне было бы больно в очередной раз выслушивать ложь и неуклюжие попытки прикрыться пространными рассуждениями. Я решил продолжить разговор о Шолохове и Платонове.
- Ясно, что «Тихий Дон» и «Чевенгур» сделаны целиком из материала гражданской войны. Но чем они различаются и в чем друг друга дополняют?
- Они схожи настолько, - охотно ответил Герой, - насколько  тулуп с  меховым воротником схож с изнанкой того же тулупа.
- Почему тулуп? – мне показалось, что он иронизирует.
- Ну, пусть будет соболья шуба. Она ведь тоже не может без изнанки существовать! Обе стороны одной вещи неразделимы, и обе необходимы.
Тут я обрадовался. Я тоже думал о чем-то похожем, только метафору не мог подобрать. А вот он нашел! Точно сказано про обе стороны одной вещи, они обе нужны - аксиома! И каждая по-своему, дабы показать трагедию во всем объеме.
- Но хоть шуба хоть тулуп, а лицевая часть для глаз все-таки попривлекательней, чем изнанка, - сказал я тем не менее.
- Конечно, - ответил Герой, - потому-то «Тихий Дон» и читается легче…
 Я замер в ожидании. У меня в романе было суждение на этот счет, и он был обязан его запомнить, если хоть по диагонали просмотрел мою рукопись. Неужели даже не принимался – зачем тогда звонил?! А вдруг прочел, а теперь мысль мою выдаст за свою? Происходит обычно именно так.
- Но почему, почему вы так думаете? – заставил себя спросить я.
- Что почему?
Он остановился, глянул на меня и засмеялся:
- Это что, экзамен?
Нет, - уверил я его, даже выставил для достоверности обе ладони, повернувшись к нему, - просто эта тема для меня  важна.
- Ну вы ведь сами об этом написали. Вы назвали «Тихий Дон» единственным настоящим любовным романом во всей советской литературе. Я с вами согласен.
Верите ли, я возликовал! Как же сложен человек - и я, как все остальные…
Это мое одиночество в такие сумасшедшие состояния меня вводит!
- Хотите, напомню вам наизусть, у меня хорошая память, - сказал неожиданно Герой и вслух воспроизвел всю цитату из моего романа.
Вот она: «Даже в произведениях Андрея Платонова, Михаила Булгакова, Бориса Пильняка прослеживается тенденция к упрощению любовных отношений, что вообще характерно для тоталитарной культуры. Исключение – «Тихий Дон» Михаила Шолохова. Великая и вместе с тем трогательная история любви – единственный настоящий любовный роман в советской литературе».
Я не ожидал такого. А кто бы ожидал?
 И кто он - этот человек, идущий рядом со мной? Фокусник? Инопланетянин? Мошенник?
А может быть… Снова я вспомнил о нечистой силе, наводняющей мой роман.
Он понял мое состояние:
- Да вы не волнуйтесь, я некоторые вещи, бывает, что запоминаю. Особенно те,  до которых сам не смог додуматься, И вашу запомнил. Это правда ведь, -  ни одной настоящей любовной истории за весь исторический период – и где, в прозе?.. А знаете почему?
В ответ я лишь молча кивнул. Рука сама полезла в карман за сигаретами.
- Можете вы считать любовь Григория и Аксиньи простой, земной? – рассуждал Герой. - Вот ее подстрелили, она умерла у него на руках - и солнце увидел он черным! А ведь эта женщина его в жизни предала, можно сказать, чем бы это там ни объяснялось! А он -  видевший кровь, ничего не боявшийся, всё равно к ней возвращался: тянуло. Как и ее к нему. Уберите эту Богом данную любовь из книги, и для массового читателя  этот текст уже не будет таким притягательным - при всей вашей сверхидее или сверхзамысле.
- А у Платонова?
Герой помолчал. Он лет шесть уже не курил, как сообщил мне, когда мы до этого сидели на даче. А тут посмотрел с завистью на сигарету, которую я вытащил из пачки.
Может быть,  чтобы отвлечься от желания закурить, снова он стал наизусть декламировать:

«- Здорово, Пролетарская Сила!  -  приветствовал  Копенкин
сопевшего  от  перенасыщения  грубым  кормом коня. - Поедем на
могилу Розы!
   Копенкин надеялся и верил, что все дела и дороги  его  жизни
неминуемо ведут к могиле Розы Люксембург. Эта надежда согревала
его  сердце  и  вызывала необходимость ежедневных революционных
подвигов. Каждое утро Копенкин приказывал коню ехать на  могилу
Розы,  и лошадь так привыкла к слову "Роза", что признавала его
за понукание вперед. После звуков  "Розы"  конь  сразу  начинал
шевелить  ногами,  будь  тут  хоть топь, хоть чаща, хоть пучина
снежных сугробов».
- То есть ты хочешь сказать, - торопливо бросив сигарету и наступив на нее подошвой, сказал я, - что у Шолохова любовь живая, а тут - мертвая?
И не удержался:
- Ну и память у тебя, как у киборга. Ты не киборг?