Лазурное небо. Бирюзовая река. Эвакуация

 
Горный воздух разрежен, и небо кажется синим-синим, как лазурит. Замерзшая Майма выглядит яркой и живой из-подо льда. Она впадает в быструю и чистую бирюзовую Катунь, обычно не скованную льдом. Лишь у самых берегов Катунь украшает себя лёгкими снежными кружевами. Сбежав с гор, Катунь меняет дикий нрав на спокойный, взрослеет и сливается с Маймой.  Село стоит на слиянии этих рек. Снег сверкает, искрится под ярким солнцем. Это Алтайский край. Зима 1942 года.
Такую незабываемую красоту края семья увидела в Майме, и Анна тихо сказала детям: «Запомните это мгновение и оживляйте его, вспоминая, когда вам будет грустно».

На это чудо природы они обратили внимание не сразу, только месяца через три после прибытия в Майму в эвакуацию, когда начали осваиваться на новом месте.

Анна Васильевна Прохорова, вдова с двумя детьми, жила в Ленинграде. Её муж погиб в первые месяцы войны. Анна в мирное время была портнихой в ателье.  С начала войны стала работать в эвакогруппе. Там координировали вывоз людей из Ленинграда. Ей хотелось заниматься не второстепенной работой, без которой могли обойтись, а приносить реальную действенную помощь, от которой зависело выживание людей. В сентябре 1941 года через две недели после гибели мужа началась блокада Ленинграда. Такое испытание не каждый выдержит, да ещё оставшись с детьми. Анна нуждалась в поддержке и получала её от Таисии и Веры. Другие близкие эвакуировались. Остались в блокадном городе двоюродная сестра Анны Вера и подруга Таисия – врач. Как могли, помогли. Вера была решительной, смелой и очень доброй.  Работала бухгалтером на заводе, а в начале войны окончила шофёрские курсы, научилась водить грузовики, стала профессионалом. По «дороге жизни» она перевозила эвакуированных и доставляла в осаждённый город необходимое. Вера не хотела покидать Ленинград, и так проработала всю блокаду, как будто над ней была защита – Покров Богоматери. Вера возила детей из детских домов. Семье Прохоровых, когда пришло время их эвакуации, хотелось устроиться к ней в рейс с детским домом. Но это не зависело от их желания. Как Верочке удавалось под бомбёжками остаться живой, никто не знал, называли её заговорённой. Она – герой войны, имела много наград. Провела всю войну в Ленинграде, а умерла она по нелепой случайности уже после войны от перитонита – аппендикс воспалился и разлился, скорая помощь опоздала.

Анну с детьми эвакуировали в декабре 1941 года в Ойротскую автономную область, что потом стала называться Республикой Алтай. Миле было тринадцать, Мите двенадцать. Группа переселенцев состояла из взрослых, детей было мало. Дети позже вспоминали, как в долгом пути их мама заболела тифом. Дети с ужасом вспоминали их путь, помнили, как маму какой-то врач лечил (давал сердечные средства и заставлял много пить) и боялся, чтобы дети не заразились.  Ехали в товарном вагоне-теплушке до Бийска, высадили всех в мороз, пешком шли, а потом ехали на конных подводах до села Майма. А местные не рады были подселять чужих, хотя их обязали, и они не имели права отказаться, им давали дополнительные дрова и уголь за подселение. Никто не хотел к себе с детьми брать – это же лишнее место в избе, а проку от них никакого. Из всей группы остались стоять на ветру одни Прохоровы. Никто не забрал к себе женщину с двумя детьми.
Грубый с виду мужик с покалеченной рукой и хромой подошёл к потерявшим надежду на приют, осмотрел, как рабов на рынке, увидел скудный скарб, видно, решение приютить семью возникло из-за увиденной им швейной машинки – ценности по тем временам. Обратился к Анне:
 
-Батрачить будешь?
- Буду.
- Дети батрачить будут?
-Будут.
-Шить будешь?
-Буду.
- Как звать тебя?
- Анна Васильевна.
- Нюшкой буду звать.
- Меня Анной можете называть, если хотите, без отчества. А Нюшкой не надо.
- Ишь, характер проявила! Меня Матвеем Степанычем звать.
 
Мать порадовалась, что сообразила взять из Ленинграда швейную машинку – кормилицу и в мирное время. Она собирала вещи в эвакуацию быстро, только самое нужное и тёплое, ей казалось, на Алтае иначе не прожить. О сибирских морозах все наслышаны были. На себя надела всё, что поместилось на неё, сильно похудевшую, да и под широкое пальто всё впору пришлось и потом пригодилось. Она знала, что всё это и детям понадобится. И машинку в оренбургский платок завязала и на закорках понесла.
 
Мужик этот после опроса махнул рукой, мол, идём, и трое обессилевших поплелись за ним, проваливаясь в снегу.
 
Хозяйство  ещё оставалось на тот момент и было справным: корова с телёнком, две курочки. Лошадь изъяли сразу для нужд фронта, потом реквизировали телёнка. Обязали сдавать молоко – колхозу выгоднее, чтоб на корм не тратиться и при этом получать налог с коровы. Сам сруб-пятистенок крепкий и тёплый, но внутри беспорядок, запущенность и затхлый запах. Видно, после смерти жены и дочерей-близнецов Матвею недосуг было заняться домом, он с горя и себя запустил. Хорошо, что не спился, не любил этого. В доме места было достаточно и для большой семьи: горница просторная, а кухня (там русская печь с лежанкой топилась) соседствовала со спальней хозяина, куда всё тепло шло. Тепло берегли. Дрова экономили, что казалось странным в окружённом лесом селе. Тогда ведь запрещалось на частные нужды рубить лес, всё только для фронта, для победы.

Работали все в колхозе. И Анна устроилась. А детей потом в школу удалось определить, много эвакуированных было. Матвей Степанович, хоть покалеченный, но сильным был и справлялся со всем, работал за двоих. Зимой в колхозе тоже много работы, кроме того, что за скотиной следить. Чинить технику, ремонтировать помещения, сдавать фронту всё, что требовалось. Но самым тяжёлым было лес валить и заготавливать дрова для фронта – здесь мужская сила и сноровка нужна была.

Тяжко было и Анне, она работала и всё по хозяйству делала, но непривычной к такому труду была, старалась детей поменьше загружать. Матвей Степанович не понимал что ли, что дети малые, городские, не привыкшие к сельской работе, подзатыльники давал и Милке, и Митьке. Анна защищала их, но в целом, терпелива была. Доволен ею был хозяин, но это уже через несколько месяцев стало видно. И к Анне тогда он стал подходить по-своему, вроде бы с лаской даже. А потом и она к нему подобрела, разглядев в суровом очень доброго, сердечного человека. Всем легче стало. Вот и случилась между ними любовь. Анна очень исхудала и ослабела на такой работе, стала себя чувствовать хуже. Хозяин даже на себя опять взял самую тяжёлую работу по порубке леса, не брал её с собой, и дети тоже старались меньше мать загружать. За маму оба очень боялись.

Помогали матери по дому, воду носили, за коровой ходили. Хозяин сначала научил Анну доить корову, потом Митю. Молоко всё сдавали, лишь детям по чашке оставляли. Вскорости и корову обязали сдать. Анна обнаружила в себе новое качество: смирение и умение молчать даже если обидно было, если не справедливо и грубо Матвей поступал по отношению к ней и детям. Почему? Что страдает, он ведь совсем один остался, похоронил жену и девочек-двойняшек. Анна жалела этого вдовца-инвалида так, как умеют жалеть деревенские, не избалованные женщины. Жалеть это как любить.

Детей в школу определили. Плакали они первое время, тоскуя по своей школе, по Ленинграду, но привыкли. В школе им рассказали, как село возникло, какая вера у большинства алтайцев, про историю края узнали, узнали, что майма (на последнем слоге ударение) – это в переводе северный олень. Река Катунь у древних тюрок - это катын (хатун), что значит госпожа. Так называли жён владык. Так что Катунь тоже хозяйка, госпожа! Ребята познакомились с учениками, стало повеселее. А голодно было всем.  Их семье у Матвея со временем становилось лучше, спокойнее.
 
Анна всё отмыла, отскоблила полы, протёрла давно не тронутое из-за смерти хозяйки. Она с осторожностью подходила к оставшейся одежде покойной супруги Матвея и спрашивала у него, что лучше: убрать в сундук или перешить, чтобы выменять на что-то полезное. Сначала он прикрикивал, мол не твоё это дело, а потом сказал, чтобы перешивала и меняла. Тогда это уже звучало его инициативой. Дом преобразился, в него вошёл свет, стало пахнуть уютом и почти, если бы не война, благополучием.
 
Уже был апрель, а зима только задумывалась, уходить ли ей или остаться. Снега было много, морозец стоял, но в один момент все повеселели и, словно диким, звериным чутьем угадали скорый поворот на весну.
 
Дети и Анна только теперь стали замечать всю прелесть этого края гор и рек. Они втроём иногда шли на берег Маймы и любовались чудесным пейзажем. Особенно величественно это было при солнечной погоде. А там солнечная погода – ежедневная реальность, и ощущается как норма, а не как редчайшая радость. В Ленинграде солнце – это долгожданное счастье. А тут хотелось улыбаться, золотом сияло всё кругом. Вот бы и в душе скорее стало так же солнечно. Зима была морозной, но уж очень красивой. Привыкали ленинградцы к Алтаю, потихоньку затягивалась рана потери отца и мужа. Жизнь указывала им новые пути-дороги.
 
Анна испекла шанежки из последней, сбережённой муки. В глазах Матвея Степановича по-новому читалось что-то, напоминающее тёплую радость или умиление. Этот вечер прошёл неожиданно без напряжения и по-семейному. Что случилось? В хозяине зажглась до тех пор невидимая искра. Он почувствовал этих ленинградцев своей семьёй. Но и в Анне затеплился в огонёк, проснулась давно спящая женственность. С этого ужина и началась их новая жизнь. Матвей становился день ото дня светлее и мягче, уже не прикрикивал на детей, не делал бессмысленных и грубых замечаний их матери, он снял с себя маску суровости и дикости. Вечерами хозяйка (так стал иногда её называть хозяин) шила. Односельчане стали заказывать перелицовку вещей: из мужского Анна шила женское. Платили кто чем мог, всем туго было.
 
Однажды вечером о чём-то шептались мужчина и женщина, а дети в карты играли на печке. Анна увидела на ходиках, что время-то позднее, беседу прервала и пошла укладывать детей, а сама потом – в комнату к Матвею пошла, и с того вечера так и повелось.
 
Запомнилось одно воскресное утро. Дети услышали давно забытый мамин смех. Удивились, увидев, как она ловко стригла заросшего длинными, давно не стриженными волосами Матвея и заодно подстригала коротко его неопрятную бороду, а он сопротивлялся, не хотел бороду подстригать, она же умело уговаривала: мягко, шутя и любя. Стал он моложе и веселее. Жили теперь семьёй. Его, инвалида с самого детства, не брали на фронт. Дети учились,
 
Дождались великой радости: блокада была снята с Ленинграда.  С февраля 1944-го эвакуированным можно было постепенно, не сразу, возвращаться. Казалось бы, как долго пробыли вдалеке от дома, но неожиданно этот дом и его хозяин стали им родными.

Анна заболела как-то вдруг, и очень сильно, нехорошо. Сначала пригласили местного целителя-ойрота. Он осмотрел и сказал, что лечить бесполезно – только мучить, отпустить её надо, это родовая болезнь. Оставил для облегчения болей травы и научил их применять. Анна стала спать спокойнее. Потом приехал русский врач, приятель Матвея и сразу сказал, что в больницу надо везти. Она ни в какую. Позвала Матвея и рассказала, что её мать тоже умерла, не дожив до сорока. Вылечить никто не знал, как. Какая-то наследственная болезнь крови.  Детям дала свои последние указания,советы. Пусть пока учатся, а потом едут в Ленинград. Рассказала про их комнату в Ленинграде, вещи в которой перед эвакуацией  переписал человек из домкома и опечатал комнату. Велела запомнить адреса подруг и тёти Веры. Если кто жив остался. Документы не терять, не отдавать в чужие руки. Не было у неё сил даже с детьми говорить подольше. Засыпала и бредила, потом всё хуже и хуже становилось.

В эти дни Анна лежала с закрытыми глазами, видно, что уже совсем на исходе души, молчала, а Матвей шептал ей и всхлипывал, утирался рукавом. Мила кое-что слышала из речей Матвея, спать не могла, боялась, что мама умрёт.
- Прости, Аннушка, прости. За грубость, за то, что взял вас не сразу. А уж потом как вас приголубить хотел, родными вы мне стали. Не уходи, поживи ещё, ты молодая.

Матвей полотенчико намочил и вытирал её лицо, причитая и плача.
- Первый раз, когда я полюбил тебя, всё помню. Мы тихо так лежали, чувствуя, что всё у нас хорошо станет, счастливы будем. Ты мне рассказывала что-то про свою городскую жизнь. А я на твоём плече лежал и даже не слышал, о чём ты говорила. Вроде сознание терял, не засыпая. Не чувствовал, как идёт время. Сладко так было обнимать тебя. Сказочно, как в тех сказках со счастливым концом, что ты детям читала, а я-то тоже слушал, но делал вид, что не нравится мне такое пустое занятие и не по возрасту оно.
 
В ту ночь он ей сказал погромче, чтобы дети слышали, наверное:
- Не бойся, Аннушка, я детей поставлю на ноги, всё сделаю для них, что смогу.
Анна глаза не открывала, а слёзы лились и лились. Это дочь увидела, когда воды ей принесла – Матвей велел. А пить она не стала, только руку Милочки подержала в своей, отпускать не хотела. Так и простились они.

Мамы не стало к утру, дети спали и не увидели её конца. Митька ревел потом долго, а Мила не могла плакать. Долго всем было плохо без чуткой, умной и очень ласковой мамы, а точнее, всю жизнь. Похоронили Анну на погосте, где всех хоронили, постояли у могилы с несколькими из ленинградцев, повспоминали прошлое.

А дальше жизнь пошла, как у всех в тех краях. Дети взрослели быстро. Мила стала интересоваться жизнью Матвея Степановича, просила рассказать о его родных, о жизни в этих краях. И Митя слушал его с интересом. Как родные Матвея Степановича ещё в XIX веке сюда прибыли осваивать плодородные земли и леса. Жили на правом берегу, а алтайцы местные всегда на левом. Построили совместными силами мост. Конечно, стали появляться и смешанные русско-алтайские семьи. Рассказывал, как в тридцатые годы сюда привозили ссыльных, как им приходилось выживать в нечеловеческих условиях. Привезти-то привезли, но оставили без помощи в зиму, мол, осваивайтесь как можете. А как без инструментов, без тёплой одежды и жилья... А строить жильё как? Зимой и землянку не выкопать руками. Местные тайком им помогали: кто пилу, кто топоры, лопаты давал. Помнил он те страшные годы.
Решил, что пора детям знать то, что было в стране до войны. Повёл Милу и Митю на место расстрелов раскулаченных. Вспоминал жизнь своих родителей, и как женился на местной майманке, как дочери-двойняшки родились, а потом и жена, и дочки заболели и умерли. Так и не поняли, что за болезнь их сгубила. Ойроты или маймалары (так называли алтайцев того региона) верили, что нельзя маймаларам уходить на правый берег Маймы к русским. Товарищи по охотам советовали Матвею поселиться в аиле – алтайском традиционном жилище. Им казалось, что-то плохое в его избе, не будут там жильцы благополучны. Но он не хотел жить в непривычном, без окон и с выходом дыма в отверстие в крыше. А ойроты оказались, похоже, правы. Аил из лиственницы строили, крышу корой лиственницы покрывали, здоровыми там были люди, умирали лишь от старости. А тут такое горе и для него, и для родственников. Совсем стало невмоготу Матвею, жить не хотел, а раньше был весёлым, энергичным. Строить любил, работал не жалея сил, несмотря на свою инвалидность. Его все любили. А остался один и потускнел, с ним трудно было и товарищам, он мрачным и грубым стал, не хотел с людьми общаться, как раньше. И его оставили в покое.  И лишь пустив к себе эвакуированную женщину с детьми, он постепенно начал оттаивать, воскресать. И как ненадолго! Ведь казалось, что новая жизнь началась…

Матвей слово своё сдержал, растил детей ещё два года и заставлял хорошо учиться. Чернил, бумаги почти не было, часто писали между строчками на кусочках газет, где не видно было имени и портретов вождей – все знали, что за это суровое наказание. Мила семь классов окончила, могла пойти в фабрично-заводскую школу в городе. Решили выполнить мамин завет и отправиться в Ленинград с надеждой, что и Матвей Степанович потом приедет к ним и будут вместе жить. А война ещё продолжалась…
Вместе с другими эвакуированными дети вернулись в Ленинград. Швейную машинку, которую Матвей Степанович настоятельно упросил взять, чтобы Мила могла шить, как мама, они взяли: это память о маме и выживать ведь им помогала в Майме. В долгом пути они берегли, следили за ней и не оставляли без присмотра, но машинку всё же украли. Тогда Мила впервые разрыдалась: не уберегла то, что мама везла из Ленинграда, не усмотрела. Милу утешал и Митя, и попутчики говорили, что в Ленинграде можно устроиться в пошивочный цех, и это принесёт какой-то доход им с братом. Приехали в город и пришли домой.  Их комнатка, где жили вчетвером, была почти пуста, несмотря на опечатывание. На вешалке сиротливо висела мамина кофточка и стояли маленькие босоножки. Осталась панцирная кровать родителей и стол на металлических ножках. Сначала не могли устроить быт, плакали. Помогли две соседки. Чайник, кастрюлю дали, одеяло, подушку. Потом нашли знаменитую тётю Веру. Она продолжала работать шофёром на грузовике. Очень обрадовалась родным, ведь сама была уже одинока. И потом всегда приходила на помощь.

Мила пошла работать в пошивочный цех шить шинели для фронтовиков, а Митя, хоть ещё в шестом классе был, пошёл на почту – туда соседка помогла устроиться, она там работала.

С Матвеем Степановичем оказалось всё не так просто, как думали дети, которые ещё не понимали всех сложностей передвижения по стране. Паспортов ещё не было, уехать из Маймы Матвей не мог, это не разрешалось. Работал. И написал ребятам, что  оставить могилы своих родных и любимой Анны Сергеевны не сможет. Грустно это, но выхода тогда не было. Так и жили, так и вошли в мирную жизнь, преодолевая трудности и надеясь на лучшее!

Они переписывались долго, до свадьбы Милы, она вышла замуж в 22 года за хорошего паренька, работавшего на заводе и тоже сироту: блокаду не пережили его родители. К свадьбе от Матвея Степановича пришла посылка с сибирскими яблоками – большая радость. Дети помнили молодую яблоньку рядом с домом. Селекционеры много лет выводили новые сорта на основе дикой сибирской яблони с крошечными плодами. Уже тогда, при Анне, хозяин рассказывал об этом своим постояльцам и берёг своё сокровище. Яблоки в посылке были переложены соломой и пахли их родным домом в Майме. От вида этого алтайского гостинца слёзы появились у Милы и Мити, оба не стесняясь жениха Милы, взялись за руки и замолчали. На крышке посылки был написан химическим карандашом ленинградский и обратный алтайский адрес. Почерк Матвея крупный, прямой, без наклона. Этот фанерный с деревянными рейками ящик жил у них много лет как память об их эвакуации. А потом письма от Матвея Степановича перестали приходить, видно, закончилась и его земная жизнь. Память о ставшим семье самым близким человеком жила и переходила в рассказах Мити и Милы их потомкам. Даже при отсутствии фотографий те алтайские пейзажи и детали быта оставались яркими и для семьи много значимыми.

Ленинград был героем не только в их глазах, город с мужественными жителями преодолел всё, что было вне человеческого представления о голоде, холоде, потере всех родных и близких. Память о блокадниках сохранили. А дети взрослели, учились, любили и строили свою, уже взрослую мирную жизнь.

Серые небеса. Холодная тёмная вода Невы идёт в город из Ладоги. Красивейший, но измученный блокадой Ленинград. Мирное время. Уверенность в будущем. И память…

*******
Звёздный, июль 2026г.