5. Павел Суровой Жанна д. Арк из Марьиной рощи

В ту минуту, когда её впихнули в машину, она вдруг отчетливо вспомнила дачу. Тихий вечер, скрип веранды и дедов голос: «Человек — это то, что остается, когда у тебя отнимают всё».
Она сидела в машине, зажатая между двумя молчаливыми мужчинами, и чувствовала, как внутри нее, несмотря на холод и страх, расправляется что-то невидимое и невероятно сильное. Это был первый день её настоящей жизни. Она больше не была дочерью, не была студенткой, не была «удобной». Она была Валерия Новодворская, и она объявила войну.
Машина тронулась, увозя её в сторону Лубянки. Улицы Москвы проплывали мимо, как в тумане — но она не плакала. Она смотрела на темные окна домов и думала о том, что где-то там, в глубине города, такие же ребята, как она, еще могут поднять голову. И если хотя бы один из них сегодня прочтет её листок и поймет, что он не одинок, значит, всё было не зря.
Впереди был допрос. Впереди были «инквизиторы» с их холодными глазами. Но в эту минуту она была абсолютно счастлива. Впервые за свои девятнадцать лет она была по-настоящему свободна, потому что больше не должна была притворяться частью того, что презирала.
 
Спасибо партии родной За наш расстрел, за наш застой, За то, что мы в тюрьме живем, И что свободу в ней клянем.
За то, что каждый наш вопрос — Лишь след от тягостных невзгод, За то, что совесть — только звук, В руках палаческих разлук.

Дверь захлопнулась с лязгом, отсекающим мир, где существовали опера, бархат и иллюзия безопасности. Коридоры Лубянки пахли не просто холодом, а той особой, стерильной пустотой, которая высасывает из человека жизнь. Леру вели по бесконечному лабиринту, и гул её собственных шагов казался ей похоронным звоном по той девчонке, что ещё час назад читала стихи.
Игоря увели в другую сторону. Она видела его мельком — с расстегнутым воротником, взъерошенного, с тем же отчаянным блеском в глазах. Его арест был таким же неизбежным, как смена времен года. Больше они не увидятся — не в этом месте и не в этом времени. Эта мысль кольнула сердце, но Лера подавила её: сейчас не время для боли.
Кабинет следователя был обставлен с той безликой тщательностью, которая должна была внушать ужас. Массивный дубовый стол, лампа с зеленым абажуром, портрет, чей взгляд, казалось, проникает под кожу. За столом сидел человек. Никакой инквизиторской мантии, никакого блеска мундира — обычный серый костюм, обычное лицо чиновника, которое через пять минут забудешь.
— Ну что, Валерия Ильинична, — голос его был тихим, вкрадчивым, как шуршание бумаги. — Доигрались в поэтессу?
Он положил перед ней листок с её стихами. Бумага выглядела здесь, на казенном столе, неуместно, почти вызывающе.
— Это не игра, — ответила Лера. Её голос звучал неожиданно твердо, хотя внутри всё дрожало. — Это констатация факта. Вы построили тюрьму и требуете, чтобы мы пели осанну её стенам.
Следователь усмехнулся, медленно потирая подбородок.
— Вы молоды. Максимализм — это болезнь, которую лечит время. А иногда — специализированные учреждения. Вы понимаете, что за ваши «факты» полагается? Статья, сроки, клеймо на всю жизнь. Родители ваши, небось, уже места себе не находят, стыдятся, что вырастили такую «неблагодарную».
При упоминании родителей Лера стиснула зубы. Она представила мать, которая сейчас, вероятно, сидит у телефона, и отца, сжимающего голову руками. Это было самое больное место. Но она знала: если она сейчас даст слабину, если хоть на миг покажет, как ей страшно за них — она проиграет.
— Мои родители — достойные люди, — отрезала она. — А стыдиться должны те, кто превратил страну в зону. Вы ведь прекрасно знаете, что мои стихи — это не преступление. Преступление — это то, что вы делаете с людьми.
Следователь резко подался вперед. Свет лампы отразился в его глазах, сделав их плоскими, стеклянными.
— Преступление — это называть правительство преступниками, Валерия. И ваши дружки — этот ваш Игорь, и вся ваша компания — вы все ответите. Кто вас подучил? Кто снабжал бумагой? Кто печатал? Называйте фамилии, и мы, возможно, ограничимся дисциплинарным взысканием по институту.
Лера посмотрела на него и вдруг почувствовала странное облегчение. Он предлагал ей сделку: предать Игоря, предать себя, предать всё, во что она верила, в обмен на «дисциплинарное взыскание».
— Вы ничего не понимаете, — тихо сказала она. — Вы ищете заговорщиков, ищете кукловодов, потому что вам невдомек, что человек может просто хотеть дышать. У меня нет фамилий, которые вы хотите услышать. Есть только мы — люди, которые устали бояться.
Он встал, медленно обошел стол и остановился за её спиной. Она чувствовала его холодное дыхание, его власть, его силу — всю мощь государственной машины, которая была готова раздавить её, как песчинку.
— Устали бояться? — он насмешливо выдохнул ей в затылок. — Скоро вы узнаете, что такое настоящий страх, Валерия. В больнице Сербского, в Казани, в тишине одиночных камер. Там, где нет трибун и листовок, там вы поймете, кто вы есть на самом деле.
— Там я пойму, кто вы есть на самом деле, — парировала она, даже не обернувшись.
В кабинете повисла тяжелая, душная тишина. Лера видела, как в его глазах вспыхнуло неподдельное раздражение. Она была для него не просто студенткой — она была той, кого невозможно сломать логикой или угрозами. Она была аномалией.
— Выведите её, — бросил он, вернувшись в кресло. — И оформите все документы. Пусть начинает привыкать к новому статусу.
Её выводили из кабинета, и она знала: это начало. Впереди был путь, о котором она читала лишь в книгах о временах опричнины и сталинских лагерей. Но странное дело — в этот момент, уходя по коридору, где за каждой дверью прятались чьи-то искалеченные судьбы, она чувствовала себя сильнее этого следователя. Он был функцией, винтиком, слугой, а она была человеком.
Она не знала, увидит ли когда-нибудь Игоря снова, не знала, выйдет ли когда-нибудь из этих стен. Но она знала одно: она сказала им правду в лицо. А это, как учил её дед, — единственное, что остается, когда отнимают всё остальное.
сосредоточиться на деталях быта в «психушке»?

Казанская спецпсихбольница не была похожа на лечебное учреждение из снов. Это был мир, где само понятие времени деформировалось, превращаясь в густой кисель из запахов хлорки, несвежего постельного белья и специфического, сладковатого привкуса лекарств, которые превращали человека в сомнамбулу.
Для Леры быт здесь стал новой, страшной дисциплиной. Здесь не было книг, не было газет, не было возможности остаться наедине с мыслями — точнее, возможности остаться были, но мысли эти методично пытались выжечь из головы.
День начинался не с рассвета, а с лязга кормушки. Каша, которую давали на завтрак, имела вкус прокисшего металла. Ей, привыкшей к домашнему уюту, к запаху книг в библиотеке и теплу дачного чая, это место казалось другой планетой, где человеческое достоинство считалось главным симптомом болезни.
— Новодворская, на процедуры, — голос санитарки был плоским, лишенным каких-либо обертонов.
Процедуры… Это слово в Казани звучало как приговор. Она помнила, как её вели по длинным коридорам, мимо дверей, за которыми слышались то пугающий смех, то безнадежный стон. Здесь, среди людей, чьи души были уже надломлены системой, она держалась с пугающим спокойствием. Она знала, что как только она покажет страх, система победит.
В палате, где она находилась, было душно. Стены, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, казались давящими, почти живыми. Лера научилась выстраивать внутри себя крепость. Она садилась на край койки и в уме начинала перебирать все свои знания: правила французской грамматики, биографии великих, строки из классиков. Она буквально «заговаривала» свое сознание, чтобы не позволить ядам, которые ей вкалывали, стереть её личность.
— Почему ты не плачешь? — как-то спросила её соседка по палате, женщина с опустошенными, блуждающими глазами.
— Слезы — это дар, который я не хочу тратить на этих людей, — ответила Лера, глядя в окно, за которым виднелся лишь кусочек серого, обнесенного колючей проволокой неба.
Самым тяжелым испытанием была «терапия». Она видела, как сильные мужчины — бывшие инженеры, учителя, рабочие, посмевшие выразить несогласие — превращались в тряпичных кукол после очередного укола. Лера знала: если она позволит себе хотя бы на секунду «расслабиться» под воздействием препаратов, если она примет их правила игры, она станет такой же.
Она выработала свою стратегию: она не сопротивлялась физически, когда её вели в процедурную, она просто уходила в себя. Она превращала свое сознание в закрытую библиотеку, куда доступ был запрещен любому «инквизитору». Она тренировала память, восстанавливая в деталях разговоры с дедом, образы парка, где она гуляла с Игорем, форму облаков над дачей.
Быт здесь был невыносимо серым. Вечерами, когда свет ламп становился особенно тусклым, она садилась и, не имея бумаги, «писала» стихи на внутренней стороне своих век. Она создавала миры, где не было ни стен, ни халатов, ни Лунца, ни Казани.
Однажды, когда санитарка, решив, что Лера окончательно «потухла», оставила её в покое, она подошла к окну. В щели между стеклами она увидела крошечный росток, пробившийся сквозь кирпич. Он был бледным, почти прозрачным, но он жил. В этой серой, мертвой Казани этот росток был для неё манифестом.
— Вы можете запереть тело, — шептала она, глядя на росток, — но вы никогда не доберетесь до того, что внутри. Вы называете это шизофренией. А я называю это несгибаемостью.
В те ночи, когда боль от лекарств становилась невыносимой, она не просила о помощи. Она представляла себя рыцарем из дедовых рассказов. Она понимала, что каждый день, проведенный здесь, — это не поражение, а битва. Битва за то, чтобы, выйдя отсюда, остаться той же Лерой, которая когда-то бросила листовки в Кремлевском дворце.
Её «быт» стал её личным сопротивлением. Она ела отвратительную кашу, чтобы жить; она терпела уколы, чтобы победить; она хранила чистоту своего разума, чтобы остаться собой. Казань не сломала её — она выковала из неё ту, которую позже узнает и полюбит, или возненавидит, вся страна. Она стала сталью, которую невозможно было переплавить.
  Встреча в эпицентре бури
Это было в восемьдесят первом. Новосибирск тогда казался застывшим в своем сером, тягучем благополучии, но Лера привезла с собой воздух совершенно иной плотности. Она приехала к моему приятелю — в квартиру, где стены, казалось, впитали в себя споры о запрещенном, где воздух был наэлектризован предчувствием чего-то, что нельзя произносить вслух даже по телефону.
Когда она вошла, первая мысль была не о «диссидентке» или «борце». Я увидел девушку, от которой исходило странное, почти электрическое обаяние. Она не была похожа на тех, кого мы привыкли видеть на телеэкранах или в парткомах. В её движениях, в том, как она поправляла прядь волос, как остра была её усмешка, чувствовалась порода — та самая внутренняя свобода, которая проявляется в каждом жесте.
Она привезла с собой бюллетени «ДС». Эти листы, напечатанные на тонкой, почти папиросной бумаге, казались тяжелее любого тома классики.
— Вы думаете, это просто бумага? — сказала она, и её глаза, полные какой-то горькой иронии, встретились с твоими. — Это — осколки правды. Пока они у нас в руках, режим еще может делать вид, что он существует. Но как только эти листы разлетятся по стране… тогда им конец.
Я помню её остроумие — оно было как скальпель, которым она вскрывала нарывы советской реальности, не допуская ни малейшей фальши. Она шутила о власти так, будто это был не левиафан, способный раздавить, а просто нелепый, нечистоплотный сосед, чьи проделки вызывали лишь брезгливое недоумение. Но за этим остроумием скрывалась сталь.

Один из бюллетеней, что она протянула мне, навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после». Там была статья о прибалтийских репатриантах. О людях, которых вырвали из их домов, из их культуры и бросили умирать на северный остров, посреди обской тайги.
Читая эти строки, я чувствовал, как внутри что-то обрывается. Описание того, как голод превратил людей — тех самых прибалтов, с их традициями, достоинством, утонченностью — в существ, перешедших последнюю черту, когда они начинали есть друг друга… Это не укладывалось в голове. Это было не просто описание смерти, это была деконструкция самой сути человеческого существования под прессом «советской гуманности».
— Это сделали не звери, — голос Леры прозвучал совсем тихо, за спиной. — Это сделала система, которая считает, что жизнь — это ресурс, который можно тратить на стройку. Вы всё еще считаете их «людьми»? После того, что они сделали с этими семьями?

В тот вечер ты понял: я перестал считать советскую власть чем-то человеческим. Этот текст, эта встреча, этот взгляд Леры, в котором не было жалости, но была предельная, до боли ясная правда — всё это выжгло из тебя остатки иллюзий.
Она уехала так же стремительно, как и появилась — растворилась в московских сумерках, унося с собой свой смертельно опасный груз. Но после неё осталось странное ощущение: ты был уже не тем, кем был до звонка в дверь. Я стал носителем тайны, которая жгла руки.

 Лера была той, кто не просто делился информацией. Она делилась ответственностью. Она заставляла каждого, кто с ней сталкивался, совершить личный выбор: продолжать делать вид, что ты «вне политики», или признать, что ты живешь в мире, где само дыхание — это соучастие в преступлении.
Та встреча стала для меня инициацией. И когда много лет спустя я смотрел на неё по телевизору, или читал её статьи, ты всегда видел ту самую девушку с обаятельной улыбкой, чей ум был острее любой идеологии, а смелость — страшнее любого приговора. Я знал, что она — та самая искра, из которой в конце концов разгорелось пламя, испепелившее ту самую «человеческую» власть, которая превращала людей в каннибалов на забытых островах тайги.
Эпоха «Демократического союза» стала для Валерии временем, когда она вышла из тени подполья на площадь — под прицелы телекамер, милицейских дубинок и яростных взглядов тех, кто до последнего цеплялся за уходящую советскую натуру. Теперь её лицо, ставшее олицетворением бескомпромиссности, знала вся страна.
Это были годы, когда воздух стал электрическим. Валерия больше не прятала статьи в рукавах — она печатала их открыто, она говорила их на митингах, она швыряла их в лицо системе, которая уже начинала расползаться по швам.
— Горбачев? — она усмехалась, глядя в объектив камеры на несанкционированном митинге, где вокруг неё плотным кольцом стояли омоновцы. — Он не реформатор. Он — реаниматор трупа, который сам же пытается скрыть, что пациент давно мертв. Вы посмотрите на его руки — они в крови, как и у всех его предшественников. Просто перчатки теперь импортные, мягкие!
Она рвала портреты Генсека с таким изяществом, словно совершала ритуал очищения. Для неё это не было хулиганством. Это был акт освобождения — и себя, и тысяч людей, стоявших за ограждениями. Она была их голосом, тем самым, который они сами боялись подать.
Её арестовывали семнадцать раз. Семнадцать раз её увозили в «воронках», семнадцать раз она проходила через конвейер административных арестов. Но каждый раз, выходя на свободу, она не становилась тише. Она становилась яростнее.
В 1990 году, когда она опубликовала свою статью «Хайль, Горбачёв!», поднялась буря. Её обвинили в оскорблении «чести и достоинства президента СССР». Это было смешно и страшно одновременно: государство, державшееся на штыках и лагерях, вдруг почувствовало себя уязвленным из-за слов женщины.
— Они подают на меня в суд за честь, которой у них никогда не было? — говорила она соратникам в штабе ДС, наскоро попивая остывший чай. — Это самый лучший комплимент моей работе. Значит, я бью в самое больное место.
Её жизнь в те годы превратилась в хронику политической драмы. Она жила на чемоданах, спала урывками, питалась чем придется, но её интеллект, её невероятная способность анализировать ситуацию оставались кристально чистыми. В то время как многие «демократы» первого призыва начинали осторожничать, пытаясь договориться с властью, Валерия оставалась верна себе. Она не умела договариваться. Она умела только сражаться.
Май 1991 года. Лефортово. Снова знакомые коридоры, снова холод казенных стен. Её обвиняли в призывах к свержению государственного строя. Ирония судьбы была в том, что строй уже сам себя свергал, разваливаясь на куски под тяжестью собственных преступлений. Она сидела в камере и писала — статьи, эссе, заметки. Она знала, что за стенами тюрьмы начинается финал.
Когда в августе 1991-го рухнул ГКЧП, когда танки ушли с улиц Москвы, Валерия вышла на свободу. Она вышла в новую страну, которая еще не знала, как распорядиться своей свободой.
Она стояла на площади, глядя на людей, которые праздновали победу, и чувствовала странную опустошенность. Она прошла через всё: через пытки в Казани, через издевательства в тюрьмах, через одиночество, когда от неё отворачивались даже вчерашние друзья. Она победила систему, которой объявила войну еще в девятнадцать лет.
— Ну что, Лера, — сказал ей кто-то из соратников, обнимая её на радостях. — Мы победили. Теперь всё будет иначе.
Она посмотрела на него тем самым взглядом — пронзительным, чуть насмешливым, в котором светилась мудрость человека, видевшего слишком много.
— Понимаешь, — ответила она, — победить режим — это только половина дела. Самое сложное — это научить людей не быть рабами внутри самих себя. Режимы приходят и уходят, а привычка ходить строем — она очень живучая.
Она стала депутатом, публицистом, медийной фигурой, но в глубине души она оставалась той самой девочкой с дачи, которая когда-то задала вопрос, на который не было ответа в школьной программе. Она не стала «политиком» в привычном смысле слова. Она осталась рыцарем — одиноким, часто непонятым, порой колючим, но невероятно порядочным в мире, где порядочность всё ещё стоила очень дорого.
Она не была иконой. Она была самой настоящей живой жизнью, которая отказалась превращаться в стандартную деталь советского механизма. И именно эта её победа — победа человеческого духа над государственной машиной — навсегда останется в истории как самый главный урок Валерии Новодворской.

Конец первой части