На острове Буяне 5

На острове Буяне
День пятый

И Дух Святой нисшёл на него в телесном виде, как курица, и был глас с небес, глаголющий: Ты Дочь Моя Возлюбленная; в Тебе Моё благоволение!

И почему он не спросил курицу обо всём сразу: куда она отлучалась из гнезда; сколько правды в том, что она рассказала ему, разбудив у каменных палаток; она ли рассказала всё это,а не морочил ли его кто; что за яйцо они высиживали и не является ли само яйцо рассказчиком, как бы глупо это не звучало?

И взлетает курица и хлопают её крылья над телом Лиса, разжижая воздух, который густ на столько, что уходящий не в силах его глотать. Лис понимает, что это и есть — Дух святой. Почему-то ему хочется каяться, что всю жизнь он прожил рядом с ангелом и не мог распознать этого.

Помешал ему егерь? Ну конечно! — так несвоевременно он появился. И потом никуда не отходил. А душа Лиса искала ясности, света. Она ждала разговора с курицей один на один — по душам. Искала того червячка, способного насытить голод его внутреннего даэна; напоить и успокоить ту совесть, которой по природе своей наделено его мягкое сердце; ублажить ту, которая позволяет ему видеть разницу между добрым и злым. Он хотел получить от курицы те самые зёрна, которые возрастут в самой его сущности нравственностью, стремлением к праведности и справедливости, дадут добрый урожай для спасения, лучшей реинкарнации в будущей жизни. Провал...

Егерь вызвался короткой тропой проводить друзей до опушки каменного леса.

По дороге он объяснил, что Смородина — не совсем река, что не надо ничему удивляться. Что не зря люди — словно чёрт от ладана — бегут от забудь-травы, которая и есть Лета.

Само-собой егерь прямо сейчас может посвистать Харитону, но станет ли лодочник переправлять друзей в их мир, зависит от того, какое решение примет Лис у реки: пока он ещё не свершил здесь то, зачем действительно явился, ведь всё не всегда обстоит так, как представляешь себе изначально. Вот только в реку входить не стоит — самостоятельно её им не одолеть.
— А тот, которого ты ищешь — здесь, но это "совсем в другом мире", — сказал егерь. — Смертному сюда приходить нельзя. Ты же не мог не знать этого? И всё же пришёл. Тебе так нужно его увидеть? Зачем? Зачем ты ходишь по чужим следам? Каждому дана своя дорога. Разумеется, ты можешь его увидеть сию же минуту, но это будет означать только одно... И ты меня прекрасно понял.
— В моём лесу тебе делать нечего и не ходи сюда больше, иначе я устрою тебе эту долгожданную встречу. Тебе надо вернуться назад — в свой мир яви. Не мешкая. Я даю тебе краткий путь во времени. Но времени этого у тебя мало, помни. Идя на закат, к вечеру вы дойдете до реки Смородины. И помни, больше я не стану тебя выручать. И никто за такое не возьмётся. Алга!

На прощание егерь протягивает Лису старый потёртый планшет.
— У меня есть для тебя подарок. Вот, возьми. Когда-то он принадлежал тому, кто непрестанно зовёт тебя. Правда, не вспомню, куда я подевал от подсумка шлейку, — как-никак прошло больше полувека, но — владей. Согласись, дело не в наличии кожаного ремня.

Лис помнит, что шлея от Анны Ивановны лежит в корзине под курицей. И только.
Лис и егерь пожали друг другу руки.

И снова провал...

И снова взлетает курица.

И тут же Дух Святой нисшёл на него в телесном виде, как яйцо, и был глас с небес, глаголющий: Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Моё благоволение!

А провале и забытьи Лиса одолевают видения. Он видит себя на шесте, среди других кур, читающим с ними мантры вслух: "Я — курица. Я стану куриным Богом." Видит себя несущимся в стае за хозяйкой, идущей по двору к кормушке с тазом пшена в перемешку с рубленой травой и, как и все, остервенело пожирающего эту смесь. Иногда хозяйка мешает туда рубленое яйцо и это уже большой праздник — как Пасха.

Ему и в голову не приходит подумать, как смешно и нелепо он выглядит со стороны, когда расставив передние лапы как крылья, на двух задних бежит за смоченным в воде куском или коркой хлеба. Он — избранная птица. Он — будущий чей-то ангел. Конечно, он станет Куриным Богом! Ни как иначе! Провал...

Провал и — Бездна. А над бездной крылья. Широкие крылья создают подъёмную силу. Его возносит. Он летит над бездной не умело — зачем-то помогая себе ногами. Он сучит всеми четырьмя лапами сразу, а тверди нет. И к этому нужно как-то привыкнуть.

Летать легко, когда вспоминаешь, что за спиной крылья и незачем скрести эфир когтями. И страх отпускает. Остаётся восторг. И приходит вопрос: а куда я лечу? И, задыхаясь с непривычки, ты говоришь себе: а не всё ли равно?! Полетаю!

Почему в полёте так манок свет? Ведь ты отлично помнишь об участи мотылька. И летишь себе, забывая о том, что летать тебе ещё рано, ты ещё не выбрался из каменных джунглей. И тебя что-то снова тянет книзу: к электрическим проводам под тобой, провисающих на почерневших деревянных (если не каменных) столбах, к дальменам, к мостам, отражающимся в реках, к пёстрым крышам с торчащими на них антеннами, на запруженные людьми и машинами мостовые... И сейчас ты уже ударишься грудью о земь. А по нормальному приземлиться негде. И ты ещё не умеешь и ни разу этого не делал. И возвращается боязнь. И приходит шум в ушах. И становится тошно под ложечкой. Как сел, ты уже не помнишь, потому, что — провал. Тебя спас провал...

И, приоткрыв глаза, Лис видит одну пустоту. Плывущую где-то внутри себя пустоту. Она не рассеивается, не отпускает его и вызывает лишь страх в ногах, слабость, боль и горечь, ну и разве ещё тошноту под ложечкой. А того волшебного света тут нет. И Лис понимает — лететь нужно было дальше. Что приземлился он раньше времени. Что быть здесь пока ещё не нужно, как и предупреждал егерь. Позвольте, но там где был егерь, не было боли.
— Приготовь ему свой чудодейственный бальзам, Марфа.

Здорово! Голос слышится из-за спины. Лис не видит говорящего. Но таким приятным баритоном может говорить только Айболит! "Айболит, как я рад тебе! Ведь ты поможешь мне, правда? С кем ты там?"

— Я ввела ему слабый раствор...

"О! Чудный ангел, кто ты? Только ангел может петь так мягко, так притягательно, так нежно. Не так ли поют в небесах херувимы? В церкви так не споют".

И Лис уже представляет себе красавицу, каких не бывает. И он уже понимает, что приземлился вовремя, и в то самое место.
— Это поможет ему продержаться какое-то... — продолжает петь ангел и от его голоса становится не важным, как долго эта помощь продлится. — Снадобье готовится быстро, а подать его лучше свежим. Подождём, Харитон, пусть он сначала придёт в себя.

Догадываясь, что проваливается, Лис успевает воздать небесам за то, что Куриный Бог не оставил его.

И крылья над ним всё кружат. Это добрая курица осеняет его — он знает это. Она всегда хранила его. Но сегодня он впервые видит её такой большой, грандиозной, величественной. Она с ним, она всегда рядом. Она никогда не покинет его. И он понимает насколько мал он ещё перед ней, насколько ничтожен. Святость не взять на вырост. И, что всегда будет так. Она навсегда останется для него матерью, хранителем, наставницей, Богом. Его Богом — куриным. Не пропасть ли?

И опять он слышит её ровный голос, которому всегда верил, который всегда был ему бальзамом, благодаря которому исцелялся и успокаивался. Он старался понять, чем звучит сейчас его спаситель? И да, он уже слышал это. А над бездной неслось:
— Кто пишет кровью и притчами, тот хочет чтобы его не читали, а заучивали наизусть.

Это было ему знакомо — это она читала ему раньше. Он пытался вспомнить, откуда оно. Пытался оторвать голову от подушки, но не находил на это сил.

— Свободный от чего? Какое дело до этого Заратустре! Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего?

А Лис уже решил было, что это курица. Но нет! Это чужой голос. Чьи это крылья бросают тень на него? Почему эта мгла кругом: в нём самом, в круг него, во вселенной. " Не стоило приземляться так рано. А голоса не умолкали. Чужие голоса, незнакомые. Они не принадлежали никому и шли из ниоткуда. "Верните мне крылья! Я ударился сердцем о земь."

— Жизнь тяжело нести; но не притворяйтесь же такими нежными! Мы все прекрасные вьючные ослы и ослицы.

Лис вспомнил, что нёс этот бред на вокзале. "Зачем ты не оставляешь меня, Вильгельм? Зачем ты всюду бродишь за мной? Этого не мог сказать Заратустра".

И голова ещё металась по подушке. И поднимали холодный ветер крылья. И приземлиться было снова негде — ну ни на окаменевшие же деревья, окутанные провисающими проводами, в самом-то деле! И снова лицом вниз, и в самую пропасть, и... о земь.

— Смотри, Марфа, он, кажется, пришёл в себя. — Лис хлопал глазами и как мог пытался улыбаться Харитону — приветливому мужчине лет сорока пяти, с доброй улыбкой на гладко выбритом лице.

Мужчина осторожно промокнул лоб Лису и приветливо подмигнул. "Так вот ты какой, Айболит! Ну здравствуй! Рад встрече. Тебе бы белый халат и стетоскоп через шею, я бы сходу поверил, что вижу доктора."

Подошедшая, действительно, необыкновенной красоты женщина. Она была внимательна и серьёзна. Лис принял бы её за медсестру, будь на ней белый халат. Она стала — щёлкая пальцами — смещать ладонь вправо, влево, вверх, вниз. Лис старался следить за её движениями, недоумевая: "Зачем тебе это, ангел мой? Что, и язык показать?"

Она коснулась тёплой тыльной стороной ладони лба болезного. "Да, ангел!".
— Пора готовить взвар, — И пропел это уже знакомый херувим. И добавил: — Иди, руби курицу, Харитон.
— Хорошо! Ставь воду.

— И какой ты — к чертям! — Айболит? И какая ты — к дьяволу! — ангел? И кто вам позволит коснуться курицы хотя бы пальцем?
 
И спадали с лиц маски, и с грохотом бились о земь, и лица их становились противными рожами. И трясла Лиса падучая, извергалась из пасти пена, и вздыбилась на нём звериная рыжая щетина.

И тогда на Лиса бросался, тяжело и зловонно дыша, огромадный, тяжеленный детина без лица под накинутым башлыком, со всей силой придавливая к одру, а раненый зверь беспомощно пытался вгрызаться в ненавистную руку клыками.

— Пусти меня! Ни какой ты не Харитон! Не прячься за капюшоном. Харон, я узнал тебя! Смерти нет! Ты ни чего не сделаешь курице.

И набегала на Лиса ледяным ветром женоподобная и такая отталкивающая особа в белой равнине, и наваливаясь грудью, хватала за обе руки; и тянулась, безликая, схватить и сорвать тонкую, едва блестящую нить жизни Лиса. Он только пытался не промахнуться плевком туда, где в узком просвете седых волос должны быть глаза.

— Не подходи ко мне! Какая из тебя Марфа? Не прячь пустоты за сединой. Мара, будь ты во веки проклята! Смерти нет! Ты не посмеешь причинить зла курице.

И горючие слезы беспомощности душили Лиса. И хрустели под ногами снующих осколки разбитого Мира. Металась горячая голова на подушке. Сотрясалось от горя связанное узлами по ногам и рукам, безжизненное почти, тело. Как не вовремя сейчас ударятся сейчас о земь. И летит на встречу Лису чёрная пропасть — так не ко времени!

Шелестят и хрустят под ногами чьи-то окаменевшие черные крылья. Перья. Ветви. Хвоя. Трава. Листва.

Поздний вечер густ и вязок как тина. Ни звезды, ни облачка. Вот и ты тиха, река Смородина. Есть ли где у тебя край? Широко, на сколь позволяет, глянь, в этой низги шелестит, перекатываясь мелкой рябью забудь-трава. Край деревни. Околица. Есть ли рядом другие дома, улицы? Деревня ли это? Хуторок ли? Со слов егеря, в этом дому должен жить Харитон. Так ли это? Ни огонька, только отблески с реки в оконном стекле. Есть ли здесь сама жизнь, если смерти нет?

Что-то движется вдоль изгороди, низко припадая к земле. Станет ли кто припадать крадучись, когда злого умысла нет?

Собаки! Паршивые бродячие собаки! Зачем вам эти заблудшие овцы? Зачем тебе эти собаки? Пускай себе бродят, пока не заметили. Какое тебе самому дело до незнакомой, пускай даже, идущей на заклание овцы? Спасай себя и своего гуру — курицу. Делай ноги!

Волчина позорный! И кровь. И клочья драной с плотью шерсти на языке. Свои и чужие клыки. И пыль пополам с соплями, забившая ноздри. И пелена на глазах. И злость, раж, опьянение схватки. И горячая чужая гортань в зубах. И кто-то сдавил виски. И что-то колотит в висках. И что-то давит и держит — не вырваться. Только жгучая боль — чуть позже. Хотя, и сейчас тоже.

А тогда лишь схватка. И стрельба, стрельба, стрельба. И скулёж. Но это скулишь не ты, ибо всё ещё есть ли ты — тебе самому уже не понятно. И непослушное тело, ни как не реагирующее на входящую в него дробь. И склонившиеся над тобой два пустых, всё ещё дымящих и пахнущих серой, глаза. И, мелькая, сменяя друг друга, кружат в шелесте крыльев курица, Ницше, Харитон, егерь, печной, Марфа, Заратустра, Анна Иоанновна, седой и лысый евангелист Лука. Зодиак просто. Провал...

И видит Лис как после побоища курица влетает в окно лодочника Харитона, который принесёт бездыханное тело лиса к себе в избу, он же покличет к себе ещё и Марфу, и вместе они возьмутся решать судьбу отлетающего.

Или он видит себя — как ударившись о земь, соскочет то пёстрой, то чёрной, то белокрылой курицей и, хлопая подрезанными крыльями, с  легкостью взмывает и исчезает в небесной бирюзе. Или, раскорячась, бежит по двору, а ударившись о земь, разворачивается вдруг и слюняво скалится лисой на опешившего от такого оборота, размалёванного по природе своей, петуха. Или заголосит на распев по молитвенному  воздев руки, нелепым в шубе своей, стариком на душном обшарпанном вокзале под каким нибудь Ужгородом, шокируя утомлённых долгими переездами, пассажиров, ждущих поезда, который идёт в никуда, мантрами из Ницше или печальным стихом Заратустры.

Или ещё таким: со всей дури шмякнувшись о земь, ничуть не боясь потерять при том красоты, обернуться совсем голой и фигуристой девицей с распущенной, льющейся до самых ягодиц, рыжей, как медь, косой; с такими же, как и сама, румяными девками — сливками на меду и клубнике — бегущими из парной к проруби, окутывая видимый окрест здоровьем и паром, и долго ещё слушая потом пени и увещевания курицы о том, что лобка скоблить не стоило. Бог с ним, с хвостом.

Ему хочется сорвать эти постылые трубки, провода, разбить чем-нибудь то, что ежесекундно пищит за спиной.

Пу Сун Лин был не прав. Его лисица не могла вытворять таких штук, пируэтов и фокусов, не ударившись мордой о земь. Как он устал!  Устал жить. Как разбита его морда! Как хочется вскочить и удариться грудью о земь.

Светает? Сколько дней он не встречал рассветов? В это время, сидящая над ним Марфа, что-то почуяв, вздрагивает. Перед ней лежит больной и смотрит на неё таким чистым, безмятежным  взором.

Она осторожно поднимает с подушки его голову и подносит к самым губам бокал с жидкостью. Лис выбивает из руки женщины бокал, думая что она приготовила это пойло для него из курицы.
— Что же ты делаешь!?— воскликнула Марфа. — Что творишь? Успокойся. Никто не хотел причинить зла твоей спутнице. Гляди сам, подружка твоя жива и здорова. Мало того, именно ей ты и обязан тем, что можешь продолжить свой путь. Конечно, как только встанешь на ноги. А пою я тебя живой водой. Но это был твой выбор.

Провожая друзей, уже на другом берегу, Харитон подал Лису корзину с курицей. Через плечо Лиса на ремешке, подаренным Анной Ивановной, наискось весел потёртый планшет. Старик гордился своим приобретением. В планшете он нашёл лишь одно: пустой, склеенный вручную, конверт. Геолог, бывший хозяин планшета, хранил в этом конверте на всякий случай составленное завещание, которого в настоящее время уже нет. И существовало ли это завещание вообще?

Лис и курица ждали на берегу, наблюдая за тем, как в полный рост стоящий в лодке Харитон шестом оттолкнет от себя берег, как лодка снимется с отмели и плавно скользнёт по речной глади, носом раздвигая забудь-траву.  Когда отказавшийся от обола перевозчик повернёт лицо и последний раз глянет из-под капюшона на недавних пассажиров, Лис, сжав кулак подаст ему прощальный благодарственный сигнал. И Дух Святой нисшёл на него в телесном виде, как петух, и был глас с небес, глаголющий: Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Моё благоволение!

Убрав с шеста одну руку, лодочник подаст в точности такой же сигнал в ответ.

Куклы и фото Людмила Зайцева